Горько

Эймма с трудом оставалась в сознании. Её внутренности жгло калёным железом, она была разверзнутой раной, обнаженной и не зашитой. Её ребенок, фиолетовый с крошечных ножек до темечка, не дышал. Она увидела его лишь мельком и замерла, словно громом пораженная, не в силах произнести ни слова. Королева потребовала, чтобы мертвого тут же унесли подальше от Эйммы, но этого воспоминания было вдоволь, чтобы явственно вообразить, как этот младенец задыхается в её чреве. Как невинное дитя корчится в предсмертной агонии, не успев сделать первого вдоха. Гейль, увидев мертвого младенца, покачнулась, будто хлипкое деревце от бури, слезы хлынули по её лицу, собираясь на подбородке, дрожащие колени подвели её, и она рухнула на пол. Послышался леденящий всхлип, принцесса содрогнулась всем телом, задыхаясь. Её ногти впились в нижнюю губу до побеления, руки едва ли слушали хозяйку, прижимающую ладони ко рту, чтобы скрыть свою истерику. Королева бросилась к дочери, позабыв о своём хрупком бедре. — Сдается мне, что плод был давно мёртв, — между слов бросает юный мейстер, и Эймме становится дурно от одной мысли о том, что разлагающееся тело оставалось внутри неё. Чрево сжимается, чтобы выплюнуть из себя послед, словно он был мерзостью, осквернённой трупным ядом приплода. Эймма чувствует тёплую кровь на своих бедрах. Её голова такая легкая, а тело такое тяжелое, словно она умирает. — Слыханное ли дело, мой юный друг, — отрицал мейстер, — воды были чистыми. Тем не менее... Нет. В чём-то ты прав, разумеется, — он бросил взгляд на Эймму, глаза которой закрывались, — растолкую опосля. Нам должно проследить за выходом последа. — Да, да, — согласился юноша, — а не много ли крови?.. — Нет, — вздыхал мейстер, и вдруг дальнейшие его слова стали неразличимы Эймме. Эймма провалилась в долгие и беспокойные грёзы. Она не помнила, как вышел послед, она едва ли помнила саму себя, когда просыпалась. Темно, страшно и холодно, очень холодно, да так, что зубы стучат. Она идет — а повсюду снег, мёрзлый и топкий, она едва пробирается по мокрым сугробам. Впереди огонёк. Тусклый, слабый. Рядом копошится маленькая фигурка. Если где-то и можно согреться, то там. Идти ещё далеко. Метелица густая, что глаза слепит, снежные хлопья режут кожу. Ступни вязнут в чём-то мокром и холодном. Эймма глядит туда — а она по колено в крови. Эймма отшатывается, наступает назад, раздается хруст. Она оборачивается — а её ступня погрязла в мертвечине, разорвав обтянутые тлеющей кожей рёбра. Всё вокруг — один сплошной могильник. Трупы повсюду, где-то свежие, а где-то — полуразложившиеся, обглоданные скелеты. Крик застревает в горле. Трухлявая плоть липнет, трупным ядом ей жжёт легкие. Эймму тошнит. Покойник вдруг раскрывает глаза — голубые, фосфорические, — и разевает рот, полный гнилых зубов и земли. — Кружатся в танце, — шепчут мёртвые губы, — до самой могилы. Мечи ржавеют, расплата высится, нити натягиваются — берега уже не свести. Ночь неизменно воцаряется в тот век, когда наше пламя слабо, а кровь — излита. Призрачные глаза выкатываются, лицо искажается в отчаянии — кожа рвётся, обнажая гнилую плоть. Эймма наступает на них: кости с треском лопаются под ногами, зубы вываливаются изо рта, фосфорические глаза гаснут — и шёпот прекращается. Она идёт дальше. Голени вымазаны зловонной мерзостью, с колен сыпятся пурпурные хлопья от высохшей крови. Кости хрустят под её ступнями. Фигура впереди становится всё ближе — в тишине слышится девичий голосок, что-то напевающий. Девица обхаживает каменный жертвенник. Вокруг неё белым бело. Снег то или пепел? С фигуры сваливается капюшон, обнажая серебряные локоны. — ...нить зеленая, нить чёрная: брат против брата, а толку-то — все под одним саваном похоронены. Белые знамёна в багрянце, и нет ему конца, — говорит белокурая девочка. Девочка стелит саван поверх тела — крохотного и бледного. Эймма подходит к умершему и видит — это её малыш. — Они умрут. Все умрут, — говорит девочка, указывая на пустые алтари впереди, — и я умру. Эймма отчаянно ищет в малышке черты Рейниры, и, о ужас, находит. — И ты умрешь. Не первая, — качает головой девочка. "Почему ты здесь?" — шепчет Эймма, но губы её сомкнуты, из них не выходит ни звука. — Гляди, — говорит малышка, и её худенькая ручонка указывает в сторону, — говорит, мол, не сны нас сделали королями, а драконы. Эймма поворачивает голову и тут же задирает её — над ними высится уродливый трон из тысячи клинков. Визерис сидит на самом верху. Его лицо усталое, рука опирается на меч, на лице, как всегда, доброжелательная улыбка. — Только его сон породил меня. Его сон погубил меня и моё дитя. Всех моих детей, — выдыхает девочка. Эймма оборачивается на девочку и видит её огромный живот. Губы Эйммы начинают дрожать, она хочет кричать, но ни звука не произносит её околдованный рот. — Я убью его, — шепчет девочка, — убью его и всех его сыновей. Глаза малышки горят огнём, лицо исказилось от нечеловеческого гнева. Она бежит изо всех сил, и вот она уже на острых ступенях. Девочка выхватывает кинжал, она так яростна в своем порыве, что Эймма чувствует — убъёт. Что нашло на Эймму — она не знает. Ноги сами понесли её за девочкой. Она хватает крошечную ручку, сжимает хрупкое запястье, и кинжал падает к их ногам. — Не бери грех на душу, — молит в исступлении Эймма и глядит в распахнутые глаза девочки. А глаза синие, как море, как слёзы Алиссы, как герб орлиный на её старом платье. Это сама Эймма, крохотная и обессиленная — наконец, проступают знакомые черты. Собственные. Визерис смотрит на них свысока и не говорит ни слова. Он ждёт — а чего он ждёт? — а малышка падает на колени и рыдает, обнимая беременный живот детскими ладошками. Ее колени кровят — под ними ступени из острых мечей, — в нос ударяет тошнотворный запах железа. И вдруг Эймма видит чугунные оковы на лодыжках малышки. Цепь от них тянется далеко назад, к трём каменным алтарям с крохотными телами под саванами. Сзади виднеется десяток пустых, а за ними — ещё. Метель скрывает горизонт, едва ли можно счесть все алтари. Сердце пропускает удар. Руки тянутся к чреву — оно пустое. Эймма опускает взгляд, надеясь смирить слёзы, но видит собственные цепи — и её ноги были закованы кандалами. Эймма поднимает голову и встречается с королём глазами. Он сидит над ними, величественный и гордый. Этот Визерис не был тем принцем, которого помнила Эймма. Это был король во всём его царственном обличии. Ни единой эмоции, будто статуя. Они только что потеряли ребенка, а Визерис... Нет. Эймма убила их дитя. Но ей не пришлось бы выбирать меж жизнью ребенка и собственной, если бы не он! Эймма поднимается на ступень выше — Визерис не двигается, только следит за ней глазами, — и выхватывает Чёрное Пламя. Меч оказывается так легок и остр. Визерис не пугается, он смотрит с насмешкой, словно ждёт её поражения. Голова короля катится вниз, на лицо падают тёплые капли. Наконец-то. Тепло. Малышка вопит от ужаса. Эймма оборачивается — отрубленная королевская голова лежит у её ног. Эймма отступает на шаг назад и едва не падает на трон, на бездушное тело. Она хватается за острые подлокотники, удерживаясь на ослабевших ногах лишь усилием воли. Внизу стража, люди в страхе смотрят на неё, а она, напуганная, роняет окровавленный меч и пытается закрыться руками. Руки её багровые от крови. Крови Визериса. Она убила его. Снесла голову его собственным мечом, предала доверие и зарубила собственного супруга. И из-за чего? Из-за обиды? Она сама убила их дитя, сама! Она сама согласилась, она знала исход, Визерис — нет! Что она натворила?.. Визерис не верил, что она убъёт его. Он чувствовал себя в безопасности, уверенный, что Эймма — его опора. Визерис до последнего думал, что может доверить ей свою жизнь. Боги, какая она мерзкая в своём предательстве, в своей бездумной ярости. Искала виноватого. "Убийца", — твердил разум. "Убийца", — твердили глаза каждого, кто стоял в тронном зале. — Убийца, — шепчет Эймма, и её голос раздаётся эхом по залу. И Эймма кричит, как будто её режут, но никто не слышит крика, даже она сама. Только рот открыт в немом вопле, люди смотрят с насмешкой. Меч Завоевателя скатывается по ступеням со страшным скрежетом, пока не падает на пол. В абсолютной тишине зала звоном металла закладывает уши. Эймма смотрит на кровавый след и тяжело дышит. Визерис так и не поверил, что она снесёт ему голову. Даже когда меч оказался над его шеей, он полагал, что она не может его так ненавидеть. — Этого ты желала? — спрашивает Деймон, поднимая клинок у своих ног, — Это — твой план? Он медленно поднимается к ней, кончик Пламени скребет по оплавленным мечам, высекая искру — Эймма, как завороженная, следит за этим. Деймон останавливается в шаге от неё, и Эймма поднимает взгляд. Его глаза налились кровью, лицо исказилось в праведном гневе. Эймма не пытается бежать — она ждёт возмездия. Взмах — и Деймон вонзает меч в её грудь. Силы вдруг исчезают, Эймма смиряется. Её колени подкосились, она рухнула на ступеньки. Перед глазами всё поплыло. — Приведите Рейниру, — приказывает Деймон, оборачиваясь к страже, — она должна знать, что совершила её мать. Принц вынимает меч и ставит его на ступени, кровь стекает по клинку, она ещё тёплая, как и та, что льётся из раны. Эймма чувствует, как из неё вытекает жизнь. К трону подводят зарёванную Рейниру. Эймма задыхается кровью, пытаясь что-то крикнуть, но слова захлебываются. — Мамочка! — голосит её доченька, когда девочку ставят на колени перед троном. — Предательница, убившая твоего отца и короля, — поправляет Деймон. Рейнира дрожит, как запуганный зверёк. Она смотрит то на мать, то на мёртвое тело Визериса, и в её глазах осознание — теперь она одна. Одним взмахом меча одна. Эймма хватается за рану, пытаясь успокоить неуёмное сердцебиение. Оставила собственную дочь сиротой не моргнув и глазом. Голоса глохнут, в глазах меркнет. И вот она делает последний вдох и видит два глазных яблока на каменном полу тронного зала. Эти фосфорические мертвецки голубые зенки не нашли никого другого в полном зале — они таращились именно на неё. Это были глаза Визериса. Горло скребет не то от подступающих слез, не то от близящейся кончины. Эймма проснулась поздней ночью. В комнате было тихо, Гейль сопела в её плечо. Принцесса обнимала Эймму во сне, её лицо было зарёванным и уставшим. Тёплая и живая. Больше никакой крови. Эймма сглатывает густую слюну. Глаза давно на мокром месте, она рыдала, кажется, пока спала этим дрянным сном. Чего только не привидится. Ослабленное тело и затуманенный разум горазды выдать нечто на грани безумия. Отчаянно хотелось найти виноватых, но виновник давно известен. Перед глазами стояли каменные постаменты и крохотные тела на них. Багряные саваны, свечи и резкий запах трав. И малышка в кандалах, нежно укрывающая тельце. И ты умрёшь. Не первая. Умрет, несомненно. Прежде Эймме хотелось верить, что это случится не скоро, но сейчас, когда руки прикасаются к пустому животу, вдруг стало так плохо, что уже и не важно, сколько ей отмерено. Эймма едва переставляла ноги. Собственная жизнь, обменянная на страдания нерождённого младенца, вдруг потеряла всякий смысл. Изыскивался ли смысл в её попытках изменить судьбу обреченной? Быть может, это стало её наказанием? Боги желали поглумиться над ней, заставляя её наблюдать собственное угасание за то, что она оборвала свою прежнюю жизнь? У Эйммы был путь к спасению, она могла сохранить свою жизнь. У неё был выбор. А вот у младенца в её чреве выбора не было. Его нерадивая мать решила всё за него. Кажется, этот выбор что-то надломил в Эймме. Разумность, наверное. Эймма подняла с тахты дряхлую ткань, принесённую, небось, не с Драконьего Камня, а из самой Валирии. Казалось, этот платок рассыплется под её пальцами, когда она укутывалась в него. Её ночная сорочка была сменена — это, определенно, была другая, на ней не было кровавых пятен. Какая-то серая, блёклая, как кожа Эйммы после всего, что случилась. Платок, в который она завернулась, был чёрным, как её душа, выползшая из самой преисподней. Кровать за её спиной скрипнула. — Эймма? — хриплый голос Гейль заставил её остановиться. — Спи, — попросила Эймма, — я скоро вернусь. Гейль одномоментно проснулась. Всё ещё болезненно бледная, она оказалась прыткой. — Ты куда? Что ты задумала? — принцесса подскочила к ней, и, пока та не переполошила всех, Эймма схватила её за предплечья, останавливая. — Мне нужно в Драконье Логово, — призналась Эймма, — если я не сделаю этого сейчас, то не сделаю никогда. Гейль в ужасе ахнула. Сотни слов о том, что Эймма не желала рисковать своей жизнью ради попытки оседлать Пламенную Мечту, пока её малышка может из-за этого эгоизма лишиться матери, обернулись пеплом. Эймма преисполнилась решимостью попробовать или умереть. Рейнира оказалась забыта. Кровь и риски оказались забыты. Эймма была не в себе. — Нет, — сказала Гейль, — нет-нет-нет. Ты не пойдешь. Эймма только горько усмехнулась. — Я боялась этого так долго, что если не теперь, то никогда больше не решусь. Мне нужно сделать хоть что-то. Ты понимаешь? Я боюсь. И только сейчас, когда я обменяла жизнь своего ребенка на собственную, нашла в себе смелость взглянуть этому страху в лицо и попытаться. Если я не спасу себя, то зачем я лишила жизни его? — Ты ничего не обменивала... — Боги дали мне выбор. И я выбрала себя. И чтобы окупить эту жертву я должна хотя бы попробовать. — Но тебе не нужен дракон! — в отчаянии шептала Гейль. — Нужен, — утвердила Эймма, — дракон — это свобода. Свобода, которую у меня отнял Визерис. — Ты можешь умереть, и тогда чего стоила жертва? — продолжала Гейль. Эймма улыбнулась ей, но улыбка её тут же треснула. — Я должна попытаться. Сейчас или никогда. Если я не попробую, я буду жалеть в момент смерти. Гейль зажмурилась, её руки побелели, когда она сжала их в кулаки. — Я не позволю этого, — сказала она и прежде, чем Эймма что-то поняла, набрала в грудь побольше воздуха и закричала, — Стража! Нам нужен мейстер! Срочно! Эймма отшатнулась будто от пощечины. — Нет, — попросила она, — нет, ты должна отпустить меня... Гейль обхватила её за плечи и прижала к себе. — Не могу. Не сейчас, — прошептала она, — ты нужна мне. Ты нужна Рейнире. Живой. Эймма застыла, сглатывая слезы. Она совсем позабыла про неё. Она не думала ни о ком из собственных детей. Она не могла сказать после такого, что любила их. Мейстер появился быстро, с ним прибежала одна из повитух. Гейль прилегла на тахту, измученная, пока Эймма доказывала этим двоим, что с ней всё в порядке. Её безумные глаза не убеждали старика. Кажется, он полагал, что Эймма повредилась рассудком. — Нельзя. Роженицам не следует оставлять постели в первую луну, всякое может приключиться, — повторял старик, — ложитесь. Эймма сжалась в клубок на кровати, повитуха положила на неё одеяло. — Где моя дочь? — спросила Эймма. Повитуха покачала головой. — Это был мальчик, моя леди, — сокрушенно проговорила она и убрала прядь волос с лица Эйммы, — мальчик, как и прежние двое. Все они были мальчиками. Матерь приведёт его к братьям на Семи Небесах. Эймма слушала её, и становилось только хуже. — Нет. Рейнира, — прошептала она, — где Рейнира? Приведите её, пожалуйста. Гейль подняла голову, услышав просьбу Эйммы. — Еще ночь, принцесса, должно быть, спит, — отвечала повитуха. Эймма собралась подскочить, чтобы найти её. Даже спящую. В груди свербело от необходимости сделать это, но внезапная боль скрутила её, напоминая, что тело всё ещё кровило. — Час и правда поздний. Я приведу её утром, — предложила Гейль, забираясь на кровать Эйммы, — с ней всё хорошо. Принцесса обхватила её руками и уложила на подушки. Сил и правда не было, глаза закрывались от усталости, но стоило им закрыться, как в голове начинали раздаваться страшные мысли. Их жизни были связаны, а ты всё решила за них. Эймма почувствовала, как судорожный вздох вырывается из горла, а лицо снова мокрое от слёз. — Эй, — позвала Гейль, запястьем вытирая её слезы, — не стоит. Тебе нужно отдохнуть. Скоро рассвет, Рейнира наверняка была напугана тем, что её отослали. Тебе нужно набраться сил для неё. Эймма уткнулась мокрым носом в грудь Гейль. — Ты права, — прошептала она едва слышно, — как всегда права. Безумие, одолевавшее её, начинало обнажаться. Страх, бессилие и боль никуда не желали деваться, они разрастались и терзали Эймму, но теперь к ним присоединилась и вина за свою самоубийственную попытку. Гейль гладила её затылок, пока Эймма плакала в ночное платье принцессы. Под тихое сочувственное всхлипывание Гейль, Эймма наконец уснула, вымотавшись.

***

Она проснулась в одиночестве и с трудом поднялась с кровати — болела, кажется, каждая мышца в её несчастном теле. Служанки помогли Эймме умыться и переодеться, и в этот раз их помощь была просто необходимой. Эймма с трудом села на тахту, к счастью, разрывы обошли её стороной, и это не было так больно, как могло бы. Есть хотелось, но кусок в горло не лез. — Это принц Визерис, — вдруг расслышала она слова служанки. Эймма поняла её не с первого раза, похоже. — Да, пускай проходит, — наконец сказала Эймма. После вчерашнего ей следовало извиниться за то, что она упросила Гейль вытолкать принца из её комнат. А еще за то, что она была готова убить его в своей ненависти и нежелании признавать свою вину — но это она не могла сказать. Голубые зенки, фосфорические в своём потустороннем сиянии, глядели на нее из-под век. Эймма не знала, что говорить мужу. Она откинулась на спинку тахты, уставшая и обессиленная от чёртового супа. Глаза закрывались, руки отчего-то подрагивали. — Мама! — огласил её комнаты крик. Рейнира, стоило дверям отвориться, со всех ног понеслась к ней. Малышка обхватила её за шею маленькими ручками и принялась прыгать, надеясь, что Эймма поднимет её, но вместо этого мать только склонилась к ней и попыталась улыбнуться дружелюбно. — Мама устала, — с просьбой в голосе проговорил Визерис, приседая рядом с малышкой, — хочешь, я понесу тебя на руках? Рейнира с сомнением уставилась то на отца, то на мать. — Садись ко мне, — предложила Эймма, похлопав рядом с собой. Рейнира поспешила забраться на указанное место, а затем заползла на колени и уткнулась носом в грудь матери. — Она скучала, — признался Визерис, садясь за стол напротив, — долго уснуть не могла. Кажется, она не привыкла к моим покоям, а Отто её очень сильно страшил. Эймма прижала затихшую дочку к себе. — Если ты будешь почаще выгонять Отто, Рейнира может ночевать у тебя, — предложила Эймма, — я думаю, вам будет весело. Она скучает по Сиракс и очень любит сказки про драконов. Визерис подхватил яблоко из корзины и надкусил. — Кажется, ей не очень интересны драконы. Я две ночи не спал, пока она не выплакала все слезы. — Это потому что драконом должна быть Сиракс, а она сама — непременно одной из главных героев, — объяснила Эймма, разнимая пальцами маленькие кудряшки на голове дочки, — все остальные драконы не могут сравниться с её Сиракс. — Не думаю, что дело в сказках, — вздохнул Визерис, — ей просто не понравилось у меня. Она хотела быть с тобой. Эймма почти обвинила мужа в том, что он проводил с Рейнирой слишком мало времени, но вовремя остановила свой поганый язык. Пускай Визерис каждый день уделял их дочери время, привозя в Драконье Логово, Эймма была с ней весь оставшийся день. Рейнира попросту не понимала, что должна делать с отцом, когда времени вместе становилось так много. Ей не было с ним так же привычно, как с Эйммой. Если проблема была не в этом, то Эймма могла лишь опустить руки. — Боюсь, Рейнире не понравилось бы увидеть то, что тут происходило давеча, — вздохнула Эймма. Принцесса подняла голову, услышав своё имя, и Эймма спросила у дочери, — Ты бы плакала весь день только громче, да? Рейнира замотала головой. — Нет! — уверенно заявила девочка. Визерис тяжело вздохнул. — Отведите её, — обратился он к нянечке у дверей. Лив поспешила выполнить приказ, подхватив принцессу на руки. Рейнира стала достаточно тяжелой, чтобы Эймме нельзя было её поднимать уже почти год, но служанки отчего-то не придерживались этого правила. Эймма подумывала запретить им поднимать на руки её разбалованную дочку. — Завтра будут похороны, — сообщил Визерис, лицо его сделалось серым. — Вот как. — Бабушка думает, что ты сошла с ума, и хотела поскорее спрятать его... я не знаю, что ударило ей в голову, но, наверное, это было страшно. Визерис опустил глаза в пол. — Это было страшно, — закивала Эймма, — Гейль испугалась. Но дело даже не в теле. Визерис с опаской посмотрел на неё. — О чём ты? — спросил он. Эймма на мгновение задумалась, поверит ли он ей, если она попытается рассказать ему, что видела? Сказать, что она выбрала собственную жизнь, а не жизнь ребенка? Поделиться своей болью, свербящей под рёбрами виной? Нет. Долгожданный мальчик мог бы разрешить все проблемы Визериса. Он не поймёт её, нет — перед глазами предстало лицо Визериса из сна, безучастного к её горю. Эймма едва удержалась от того, чтобы помотать головой и отогнать дурное воспоминание — реальный Визерис был другим. Её разум рисовал страшную картинку, желая всё упростить, но это было ложью. Только вот и реальный Визерис не смог бы понять её выбора и терзаний. Визерис в целом не ставил себя на место других, когда дело касалось его личных интересов. Кажется, поэтому он не думал о том, что последует за его смертью, и оттого допустил войну. Едва ли рождение сына взамен на её жизнь предотвратило бы танец, ведь один наследник — всегда опасность. Этот младенец и его несчастная старшая сестра остались бы одни на белом свете. Отец, как уже доказал сегодня, не сведущий в воспитании, оставил бы их на нянек и слуг. Неприкаянные отверженные дети, обреченные на войну из-за нового брака. В том, что брак случится, Эймма не сомневалась. Её сын не дожил бы до трона. С каждой мыслью Эймма убеждалась в том, что не из одного лишь эгоизма выбрала свою жизнь. Но сказать об этом Визерису язык не поворачивался. Она винила себя за выбор. Она винила себя за то, что не отыскала в себе сил полюбить этого ребенка достаточно, чтобы выбрать его жизнь, а не собственную. Она не сможет признать это предательство перед Визерисом. Она не сможет сказать, что выбрала себя, и тем самым погубила две жизни: его и маленького птенца. Ведь всё уже совершилось. Это нельзя было поменять: смерти случились. Можно было лишь найти виноватых в погибели. Если Эймма признается, то получит титул убийцы. Эймма помнила лицо Алисанны, когда та обнаружила остывшее яйцо. Это было страшно, и ничем, кроме магии, это нельзя было объяснить. Птенец погиб одномоментно. Как и их неродившийся сын. И об этой магии она даже не подозревала. — Это была магия, — пробормотала наконец Эймма. — Королева видела, как погибло яйцо. Я помню, каким горячим оно было, пока в один момент не обратилось камнем. Визерис не нашёл слов в ответ. Его эмоции подсказали Эймме, что она попала в точку. — Похоже, никто из наших сыновей не выживет, — продолжила Эймма. — Нет, — выдохнул Визерис, хмурясь, — это всего лишь случайность. Эймма опустила глаза в пол. — Ты можешь верить в это, но я больше не смогу. Визерис положил свою ладонь на руку жены. — Ты драматизируешь, — произнес он, поглаживая её кисть большим пальцем, — мейстеры сказали, что он задохнулся. Такое бывает, но это случайность. Эймма посмотрела на мужа, раздумывая, не зря ли она скрыла влияние богов на случившееся. Визерис, несомненно, верил в магию. А верил ли он в богов? — А про яйцо бабушка не сказала ни слова, — продолжал принц, — мне думается, тебе только лишь показалось. Ты была не в себе. Эймма вздохнула и вытащила ладонь, прижимая её к себе. — Ты просто не желаешь мне верить, тебе не нравится правда, которую я тебе говорю. — Это не так. Мне лишь кажется, что ты попусту тревожишься. Эймма прикрыла глаза. — Но не ты теряешь этих детей, а я, — сказала она, и слезы потекли по щекам. Она солгала, оттого слезы и потекли: Визерис любил их нерождённого сына, пока Эймма металась в своих чувствах. И сама смерть её ребенка не была такой тяжкой, ведь в какой-то мере Эймма ожидала такого исхода. Тяжким было осознавать собственное в том участие. Эймма не знала, почему ей так плохо и больно, но причиной тому не была потеря и траур, а чувство вины. Она ненавидела себя за это. Визерис вздохнул, принимая её слова за чистую монету. Он так и не догадался, а Эймма скрывала свои чувства, как умела. Теперь, когда ребенок мертв, и скрывать больше нечего. — Ты бы хотела прийти на похороны? — спросил принц спустя долгое молчание. Эймма кивнула.

***

Похороны устроили на холме близ столицы. У Эйммы скручивались все внутренности, пока их трясло в повозке по мостовой. Рейнира с тревогой смотрела на мать, ничего, очевидно, не понимая, только жалась к ней сильнее. Визерис отрешённо смотрел в пол. — Фу, — поджала носик малышка, когда мерзкий запах просочился в их карету. Эймма погладила её по щеке, но не нашлась с ответом. Принц, заметив растерянность Эйммы, взял это на себя. — Там, куда мы отправляемся, не будет так смердеть, — заверил дочку Визерис. Кажется, он лгал. Запах погребального костра вызывал тошноту. Крошечное тело не могло вызывать столько запаха мертвой плоти. Эймме казалось, будто бы с её младенцем жгли кого-то ещё. Её совесть горела. Принц Бейлон подошёл ближе, положив руку на плечо Эйммы. Всем, кто был на похоронах, казалось долгом выразить соболезнования Эймме, но от слов сочувствия ей становилось лишь хуже. Было так горько от себя самой, что не передать словами. Ей хотелось броситься в костёр и сгореть вместе с ним. Не на этом ли холме её сожгут однажды? — Вы дали ему имя? — спросил Бейлон. Эймма покачала головой. Рейнира сильнее вжалась в её ногу, маленькие кулачки вцепились в чёрные полы. Бейлон посмотрел на сына. — Я не успел обсудить это с Эйммой, — признался Визерис, — она была раздавлена. Но... — Не нужно имени, — просила Эймма. Если у этого младенца появится имя, станет лишь хуже. Она закрыла глаза, но слез больше не было, было лишь бессилие. Какое право она имела после совершенного? Вот и слёзы отказывались бежать. Только отчаяние проступило на лицо, скривив его, будто она рыдала. — Мама, не пачь! — потребовала Рейнира, обращая на себя всеобщее внимание. Эймма посмотрела на свою громогласную девочку и присела к ней. Малышка воспользовалась моментом, и оказалась в объятьях матери. Маленькие ручки обхватили её шею, а девочка заговорчески наклонилась к уху. — Не па-ачь, сопйи будут, — сообщила она маме шёпотом. Эймма улыбнулась через боль, а Рейнира вытащила платок из кармана и принялась вытирать высохшие дорожки слёз на лице матери. Щеки жгло, но это не могло сравниться с болью внутренней. Внутри был настоящий пожар из страха, чувства вины и стыда. Бейлон наклонился к ним и предложил взять внучку на руки. Они отошли в сторону, принц направился к своему дракону, что лежал неподалёку. Рейнира была явно впечатлена грядущим знакомством, что совсем позабыла о прощании, что разворачивалось позади. Эймма с трудом поднялась на ноги — всё ещё слабые после долгих трудов. Гости начали расходиться. На месте маленького тела виднелись лишь обугленные останки. Пламя пожирало воздух вокруг себя, искажая пространство всполохами. У Эйммы в глазах тоже плыло. Она отступила на шаг назад, чувствуя, как слабы её колени. Впереди маячила спина принца Бейлона, Рейнира играла с хвостиком его длинных волос, явно повеселев. Король и королева брели к повозке. Лорды ушли за ними, переговариваясь между собой. Эймма бросила прощальный взгляд на Визериса, единственного оставшегося у костра. — Иди, — попросил он. Эймма отвернулась, будто осмелела от этой просьбы. Она оставила мужа и пошла следом за Бейлоном и дочерью. Разум требовал покинуть это мрачное действо как можно скорее. Эймма чувствовала, как безумие подкрадывается к ней со спины и пыталась прибавить шаг. В этот момент до её ушей донёсся задушенный всхлип. Плечи Визериса подрагивали. Он глушил собственное отчание, но не от Эйммы. И Эймму будто прорвало. Всё, что копилось, всё, что она успела вменить себе в вину, захватило её одномоментно. Она упала на колени, её пальцы закрыли лицо, и слезы полились сами собой. Она слышала чьи-то голоса и даже окрики, но никто не стал её трогать. Она не слышала, что ей твердят, собственные рыдания перекрывали всё, отбирали дыхание. Путь обратно она помнила плохо. Рейнира спала на коленях принца Бейлона, Визерис, кажется, так и стоял у проклятого костра до самой ночи. Эймма не помнила, как её переодели, как повитуха что-то ей говорила. Всё это было там, а она оставалась в уничижительных мыслях, что желали развесить её кишки по люстрам. Убийца. Убийца собственного ребенка. — Эймма, — позвал её кто-то, но так тихо, будто послышалось. Она покачала головой, не желая никого слушать. Ей не до соболезнований. Ей бы себя не загрызть. — Эймма! — требовательно прозвучало над ней. Она выплыла словно из ступора. Нахмуренные брови, недовольное лицо. Когда она успела расстроить Бейлона? Какое ему вообще дело? — Ты меня не слушала, — заметил он с огорчением. Эймма посмотрела на него, словно впервые, и лицо принца стало мягче. — Ничего. Я всё понимаю. Тебе нужно пережить это. Эймма сглотнула дурные мысли. — Простите, — выдохнула она и призналась, — я не слушала. Её голос был хриплым и слабым. Кажется, это вызвало сочувствие. — Да, — согласился он, — я только лишь передавал, как королю не понравилась твоя несдержанность. Отец жесток, тебе не следует принимать это на свой счёт. Но лучше будет извиниться. Эймма едва понимала, за что она должна извиниться. — Быть может, он и хороший король, но как дедушка, он должен был понять вас, — сокрушился Бейлон. Эймма кивнула. Похоже, ей не стоило устраивать истерику, пока гости не успели разъехаться. Как жаль, что это интересовало её в последнюю очередь. — Спасибо за понимание, — выдавила из себя Эймма и пробормотала согласие следом, — я поняла. Мне следует извиниться. — Хорошо, — кивнул Бейлон, положив руки на плечи девушки, — Гейль обещала приглядеть за Рейнирой. Ей не нужно видеть вас в таком состоянии. — Как будто она часто видит отца, — пробормотала Эймма, — но это правда. Она расстроится. Не стоило брать её на похороны. Бейлон покачал головой. — Ей понравилась Вхагар, — с улыбкой рассказал он, — если хочешь, я бы мог взять её в седло. Эймма улыбнулась через силу и кивнула. Её малышка хотела летать вместе с Сиракс. — Да. Уверена, ей понравится даже больше, чем знакомство. Бейлон отпустил руки. — А тебе? — спросил вдруг он. Эймма замерла, пораженная вопросом будто громом. — Конечно, — выпалила она, — кому бы это не понравилось? Бейлон улыбнулся ей. — Однажды можно было бы это устроить, — сказал он, — но сейчас, боюсь, все мейстеры запретят тебе не то, что на дракона забираться, нельзя будет даже во двор выйти. Мейстер предлагал держать при тебе служанку, что непременно бы приглядывала за тобой каждый миг. Не знаю, что взбрело в его старую голову, но матушка отчего-то была с ним согласна. — В прошлый раз это перешло все разумные грани. Если я не смогу даже побыть одна, это сделает только хуже. Позвольте мне больше свободы, — попросила Эймма, — я задохнусь здесь одна. — Не думаю, — Бейлон стал серьёзен, — ты молода, веришь в своё непоколебимое здоровье, но если будешь храбриться, однажды можешь подвергнуть себя риску. Сейчас опасное время. Я знаю, о чём говорю. Его лицо было спокойным и серьёзным, но в глазах было столько боли, что Эймма вдруг вспомнила, что принц потерял свою жену из-за того, что та не оправилась от родов. Быть может, и было в требовании закрыть её в этих чёртовых комнатах на сорок дней какое-то разумное зерно. Но смотреть за ней во все глазоньки... мейстер решил, что Эймма лишилась рассудка? Может и Визерис опасался не зря. Может, Эймма действительно была по-юношески глупа и неосмотрительна в своём желании выбраться на свободу. Она ведь действительно хотела сразу после того, как очнулась, идти через весь город в чёртово Логово, видимо, чтобы забраться в пасть к дракону и отдать концы там, не утруждая животное её убийством. — Да, — выдохнула Эймма с сожалением. Бейлон сочувственно улыбнулся и уже собрался уходить, как вдруг Эймма остановила его окликом. — Я боюсь, — призналась она, — боюсь умереть. Бейлон обернулся к ней. — Почему? — спросил он. — Потому что это был мой третий сын, и, кажется, я не способна стать матерью живому, — она зажмурилась со всех сил, — мне снится, как я умираю на родильном ложе, разрезанная поперек живота, вокруг всё в моей крови, а Рейнира и Визерис остаются одни. Я не могу отделаться от этой мысли, мой принц. — Тебе нужно пережить эту потерю. Мейстеры сообщили, что твои труды были тяжкими, и ты могла вообразить самый худший исход. Но то, что погиб именно сын, было печальной случайностью. Рейнира родилась крепкой и здоровой... — Я чуть не умерла, — напомнила Эймма, — я не знаю, повезет ли мне также ещё раз. Я не знаю... — Тебе только семнадцать, — в свою очередь, напомнил Бейлон, — ты юна, твоё тело справилось даже с лихорадкой. Мейстеры полагают, что нет причин сомневаться в твоей способности родить здорового ребенка. "Не после Рейниры, — догадалась Эймма, — живое дитя ведь было. А мертворождённые — случайность". Эймма схватила руки принца в свои, заставляя себя посмотреть дяде в глаза. — Семнадцать! — повторила она. — Я потеряла уже троих, это был мой четвёртый ребенок. Я не переживу ещё одну потерю. Не переживу. Вы должны мне помочь! Принц вытащил свои ладони из цепких пальцев Эйммы и обнял её — девушка дёрнулась, не ожидая, что дядя так резко нарушит её пространство. — Я всё понимаю, — погладил он её по спине, — эта потеря была тяжела. Тебе нужно справиться с ней, ты почувствуешь себя легче. Его заверения заставили слезы снова выступить. Эймма уткнулась в плечо принца, всхлипывая. Он был тёплым. — Я не смогу, — пробормотала она. — Сможешь. Ты сильная, Эймма, и справишься. Твоя жизнь не заканчивается, ты ведь молода и здорова. Скоро ты снова сможешь выносить ребенка, и он станет твоим вознаграждением за все страдания и потери. Вашим вознаграждением с Визерисом. От сказанного стало горько и страшно. Эймма оттолкнула его от себя в каком-то внезапном порыве. — Вы не понимаете, — прошептала она, — не понимаете. У меня не будет сына. У меня будет только Рейнира. Бейлон взял её за плечи и усадил на тахту. — Неправда, — сказал он, вынимая платок из отворота, — ты напугана. Я попрошу матушку поговорить с тобой. Думаю, лишь женщина способна унять твои тревоги. Эймма всхлипнула, когда платок оказался в её руках. Бейлон оставил её, она продолжила пялиться на закрытую дверь. В одном он был прав. Его слова никогда бы не смогли унять её тревоги. Возможно, ей стоило бросить всё и уйти в Молчаливые Сёстры, но едва ли такое существование оказалось легче смерти. Эймма бы умерла от одиночества. Нет. Ей следует найти другой путь. Эймма поднесла платок, чтобы стереть слезы, как вдруг замерла, так и не прикоснувшись к лицу. Он приятно пах. Эймма отложила его на стол и отпрянула всем телом. Её разум предавал её. Она не могла найти другого оправдания этому.

***

Эймма нередко задумывалась о причинах неудач своей предшественницы, и задумывалась всерьёз. Эймма непременно искала причину научную, потому как магию этого мира объяснить не выходило. И сейчас она задумалась снова. Все её дети, кроме Рейниры, не переживали первых именин. Причины не были ясны, оставалось лишь гадать на кофейной гуще. Была ли виной её собственная юность, ранняя беременность, покалечившая её? Возможно. Существовала одна странность: её нездоровье не отмечал ни один мейстер или повитуха. Может, дело было в том, что столь отсталая медицина не способна увидеть? Что же, тогда и Эймме не узнать. Была и иная мысль: частые беременности Эйммы не давали ей восстановиться. Но прошедший с тягости Рейнирой год не помог Эймме родить этого малыша. Более того, насколько Эймма помнила, её предшественница умерла с шестым ребенком. Это не так часто для десятилетия, которое было у них с Визерисом. В любом случае, рисковать ещё раз не хотелось совсем. То, что её узкий таз не сыграл роли — чудо, и уповать на него сызнова — дурная затея. Может, проблема лишь в том, что она не способна родить именно сына? И это было абсурдом. Два выкидыша у малолетней матери вполне естественно вписывались в эйммову картину мироздания, а их пол был лишь совпадением. Конечно, в голове проносились мысли, мол, если дело в пресловутой генетике, и именно сыновьям её не жить, то дело в может быть сцепленном с полом заболевании. Что-то вроде дальтонизма или гемофилии, которого у неё или Рейниры не проявляется, но сыну она вполне может передать его. Только наследовалось не искаженное цветовосприятие или, безусловно, безобразящая бытие несворачиваемость крови, а нечто смертельное, чудовищно опасное ещё в утробе. Только вот незадача: не будь у неё самой такого заболевания, она бы не передавала эту поломанную хромосому всем сыновьям. А погибали все. К тому же, у Визериса ещё родятся здоровые мальчики. Пол никак не мог быть причиной. Если только дело не в кровосмешении и длинном наборе всевозможных неудач, постигших их. Как монета может упасть любым ребром, так и от родителей может достаться совершенно любая болезнь. Это не может быть чередой упавших одной стороной монет, но это может быть порочная череда всех возможных худших исходов. Почему только другим Таргариенам не приходилось хуже? Неужели дело в её андальской крови, всё сгубившей? Нет. Если дело в этом, то можно запросто обнаружить себя среди почитателей инцеста. Её неудачи могут быть лишь случайностью, из которой она выдумала целую теорию. Очень хотелось получить логическое объяснение. Эймме казалось, что в него запросто поверят, если Эймма сама будет убеждена этой версией. Только толку от того мало, её считали за необременённую знаниями девушку семнадцати лет, слабоумную, как и её матушка. Эймме можно было даже выдумать самую убедительную версию, но никто не поверил бы ей, даже проверять бы не стал. Это же юная и глупая Эймма. Какие болезни? Какое сцепленное с полом наследование? Не выдумывай. Даже если бы Эймма вдруг отыскала ту самую болезнь, что отняла её сыночка... Только не болезнь забрала у неё сына. Это были боги. Эймму вдруг осенило: они дали ей выбор, и малыш мог выжить. Но отчего-то не могли выжить они оба. Но не было того выбора, когда умерщвляя одного, спасали другого, её малыш просто сделался мёртвым. Он родился таким, будто был мёртв уже давно, но он, несомненно, совсем недавно пинался. Он тревожился вместе с ней все роды, он явно пострадал от того, что воды слишком рано отошли, но он давал о себе знать. Его забрали боги. Иначе и быть не могло. Они не желали, чтобы оба выжили. Кто-то должен был умереть. И боги, отчего-то, предложили этот выбор Эймме. Не для того ли, чтобы её вразумить?! Эймма откинулась на спинку, прикрывая глаза. От осознания всё внутри похолодело. Какой бы ни была причина у богов, с этим фактом на руках Эймма обречена. Возможно, старая королева, увидевшая гибель птенца в яйце, сумеет поверить в то, что боги отказали Эймме в сыне? Нет. Королева была в ужасе от того, что увидела. Эймма помнила, как та отшатнулась от неё, выпустила ладонь, будто Эймма оказалась чумной. Алисанна не могла забыть такое, хуже того, она могла это признать за дурной знак. В средневековье сталось бы с кого обвинить женщину в гибели ребенка, а Эймма, к тому же, твердила об этом сама! Как только додумалась? Как в голову не пришло, чем это может обернуться? С другой стороны, Алисанна была женщиной, рожавшей так часто, что прекрасно понимала суть случайности. На это нельзя было повлиять. Она видела, как разрезали её мать: быть может, она помнит этот страшный момент? Быть может, это заставит её пожалеть обречённую внучку? Эймма терзалась этой мыслью, пока королева сама не пришла к ней. Алисанне было едва за шестьдесят, она высохла, будто из неё вытянули жизнь. Эймма не знала, когда с ней случились все эти изменения, но Старый король был полон здоровья на праздновании своих шестьдесят пятых именин. Время не щадило Алисанну, но ещё более её не щадила судьба. Её лицо было серым, а глаза безумно поблескивали. Королева пришла не с пустыми руками, — у неё в руках был свёрток ткани. — Садись, — попросила она, когда Эймма, напуганная внезапным визитом, подскочила, — я пришла скрасить твое одиночество. В спокойствии этих слов Эймме виделась обманка. Глаза королевы пытались отыскать что-то в Эймме, и было ничуть не ясно, какую проверку совершала старушка. Алисанна недавно перестала равнять её с другими дамами во дворе. Кажется, она наконец начала видеть в Эймме внучку. Но после случившегося нельзя было понять, осталась ли королева при своём мнении. Эймма только надеялась, что не отправится на костёр святой инквизиции. Или на то, что Семеро пока не выдумали в Вестеросе эту напасть. В любом случае у Эйммы было не много аргументов для собственного спасения. Либо она смиряется и гибнет, не попытавшись, либо пробует и жалеет. Чёрт с ним. Следует попытаться. — Спасибо, ваша милость, — Эймма откинулась на спинку кровати, но это действие получилось каким-то деревянным от накатившей нервозности, — тяжело переживать этот период, особенно сейчас, когда не за кем присматривать. Алисанна медленно закивала. — Это тяжелое время. Горькое. Особливо для матери, — согласилась она, — мне думается, придется лучше, если Рейнира останется с тобой в это время. Эймма грустно улыбнулась. — Пускай для меня это будет благоприятно, я не думаю, что Рейнире это окажется на пользу. Она тяжело воспринимала наш траур. Расставание будет лучше для неё, чем если она разделит плохие чувства с нами. Я желаю ей беззаботного детства. — На вторые именины дети не готовы сознавать, что такое смерть, — заметила Алисанна, — но теперь, когда они рождены, смерть всегда будет ходить рядом. Рейнире следует быть готовой к потерям, иначе, когда в один момент мир обрушится на её голову, от тяжести реальности станется раздавить её. Эймма понимала, что Алисанна права, и закрыть дочь навсегда в счастливом мире, куда не проникает плохое — худшее, что она может сделать для принцессы. Но Эймма не могла отделаться от мысли, что королева описывала её скорую кончину. И то, как её маленькой девочке придется пережить смерть матери совсем к тому не готовой. — Мир и правда жесток, — согласилась Эймма, — и как бы мне ни хотелось продлить беззаботное время для неё, придётся столкнуться с тем, что поджидает её за стенами замка. Она должна познакомиться с настоящей жизнью, пока её родители могут быть крепкой опорой и защитой от всех опасностей. Дело лишь в том, что я не могу быть крепкой сейчас. — Может, Рейнире и без надобности видеть такое, — согласилась Алисанна, — но детству свойственно заканчиваться. А людям — умирать. Это всегда будет сложно: не припоминаю, чтобы какие-то похороны моего ребенка сделались вдруг проще других. Первые, конечно, самые непростые, но легче не станет. Алисанна развернула свой сверток. Там была крохотная рубаха. — Я могу только помнить, — сказала она спустя долгое молчание, — и позволить своей памяти умереть вместе со мной. Королева протянула ей шёлковую одежонку. Маленький рукав был не длиннее эйммовой ладони. Расшитая всполохами огня распашонка, ни разу, кажется, не надёванная, была будто кукольная. Детки не могли быть такими маленькими. Но её несчастный сынок был. — Я сохранила это для тебя, — выдохнула королева, — одна из тех, в которую хотели его одеть, но я выбрала голубую. Раз он не стал визерисовым в жизни, он будет твоим в смерти. Эймма почувствовала, что плачет. Она не заслуживала той внимательности, что королева только что обнажила. Истерика подступала к горлу с новой силой. — Я убила его, — пробормотала Эймма, — я убила. Алисанна наклонила голову на бок. — Боги забрали его, — опровергала королева. Эймма подняла на неё напуганные глаза. — Да, — вдруг согласилась Эймма, — боги забрали его. Королева медленно кивнула ей, а Эймма продолжила. — Они спросили меня, и я отказалась уходить. Я отдала им своего сына... я отдала его жизнь, потому что знала, что с моей смертью он долго не проживёт... новая жена Визериса убъёт его, чтобы проложить дорогу своим сыновьям! Никто не защитит его. Никто не защитит Рейниру... — её слова были похожи на бормотание, но от отчаяния оно было такое громкое, что голос желал сорваться на крик. Слёзы капали на крохотную рубашонку, Эймма будто боялась к ней прикоснуться. Это было так: Эймма пока не осознала, но всё, что вылетало из её рта, было только оправданиями. Эти оправдания не были достойны почившего сыночка. Алисанна вдруг поднялась и стукнула тростью. — Замолчи! Да помилуют тебя боги говорить такое! Эймма замерла лишь на мгновение, чтобы набрать побольше воздуха. — Но это правда, — просипела она. Алисанна замотала головой. — Ты сдурела, — выдохнула королева, а потом вдруг смягчилась, — такое бывает. Знамо, и матушка пыталась выброситься с окошка однажды. Разум после трудов слабеет, тело хрупко. Я помню твоё мертвецкое лицо: от помутнения и не только боги привидятся, мне ли не знать. — Он был жив, — едва слышно напоминала Эймма, — и птенец тоже. Вы же видели, он умер одномоментно!.. — Ложь! — воскликнула королева, — Ты не знаешь, о чём говоришь. — Яйцо, такое горячее и живое — и вдруг погибло! — Я не видела такого! — отрезала Алисанна, — Не знаю, что тебе тогда причудилось. Яйца, как это бывает, остывают. Нет тут секрета: проклёвываются единицы, десятки обращаются в камень. Я помню, Визерис интересуется ведьмовством, — её глаза сощурились, — это дело опасное. Но я не думаю, что ворожба была причиной гибели твоего сыночка. — Но мейстеры говорили, что он погиб давно. Так не может быть, — настаивала Эймма. — Не слушай слова мейстеров: эти серые вороны, закопавшиеся в своих книжонках, едва ли знают реальность. Может, они вообразили себе то, что хотели. Ты знала, что он был жив — так и было. Но детки часто гибнут. Твой малыш погиб в родах, и всё тут. Дракончик остыл — и тут ничего удивительного. Скорее было бы чудно, если бы обернулось иначе. Не у всякого дитя проклёвывается птенец, знаешь ли. У мертвеца и подавно. — Знаю, — Эймма утерла нос рукавом, забыв о всяких правилах приличия. — Вот и не стоит думать о том, что такая ужасающая вещь, как ведьмовство, могла быть причиной. Нашему роду досталось от магии, старуха Висенья прокляла собственного сына!.. — Алисанна вдруг выдохнула, призывая себя успокоиться, — ты не такая, моя девочка. Ты не могла проклясть своего сына и мужа, ты не могла обмануть смерть, и отдать им своё дитя... Эймма снова всхлипнула. Могла. Королева пересела к ней и обняла. — Не стоит думать о дурном, — руки, легшие на плечи Эйммы, были такими тонкими, что ей сделалось страшным дернуться в объятиях бабушки, будто та сломается под её движением, — я знаю, Эймма, ты не плохая. Тебе привиделось. Никакие боги не заставляли тебя выбирать меж тобой и твоим несчастным сыночком. Это всё было в долгую и тяжёлую ночь, труды утомили тебя, разум помутнел. Не вини себя. Эймма сглотнула слёзы, сопли и чёрт знает что ещё. Королева медленно гладила её по спине, не допуская даже мысли о том, что Эймма могла быть замешана в чём-то ужасном. — Я боюсь, — на надрыве призналась Эймма. Она кому только не успела сказать о том, как боится умереть. Никто не слышал её. Ей сочувствовали, упрашивали быть сильной, но никогда не помогали. Потому что побег от её страха означал непозволительное — отказ от жениного долга. Никто не желал быть помощником Эймме в таком святотатстве. Но Эймма могла совершить и нечто пострашнее. Как во сне. — Я боюсь погибнуть, как ваша матушка, — повторила Эймма, — я знаю, что однажды мне придётся умереть на родильном ложе, и мне страшно. Очень страшно. Алисанна медленно отстранилась и посмотрела на неё серьёзно. — Это наш долг, — сообщила она, — и нам следует принять его с честью. Слезы собрались на подбородке, сил сдерживать их не осталось. — Но я погибну, — сипом вырвалось из горла Эйммы, — и оставлю Рейниру одну. — Не одну... — Прошу, — молила Эймма, — не говорите, что Визерис или любой другой мужчина смог бы быть со своим ребенком, как это делает мать! Алисанна сглотнула, и, кажется, к ней тоже подступали слёзы. — Кто позаботится о ней, если однажды меня не станет? Кому моя малышка станет обузой? Новой жене Визериса, той, которой нужно будет пропихивать своих детей вперед моей дочки? — Не посмеет никто... — Но как я могу в это поверить? — воскликнула Эймма, — Скажите мне, ваша милость, что на всём свете найдется женщина, которая сумеет обойти всех конкуренток, чтобы оказаться женой будущему королю, но не станет укреплять позиций своих детей, а позаботится о чужом ребенке? Алисанна вынула из кармана платок и прижала к щеке. — Это правда, — согласилась королева, — но Рейнира не будет одна. Может, мне не долго осталось, но у Рейниры будет моя Гейль. Эймма посмотрела на бабушку, и вдруг поняла: Алисанна понимала участь Эйммы. Может, оттого Алисанна и была к ней так доброжелательна в последнее время: она знала, что Эймме недолго жить. Это осознание было слишком страшным для Эйммы. Всё внутри похолодело от мысли о том, что всё знают её участь, и просто ждут. Чуда они ждут или же жертвы? Плевать. Это не важно. — Я не хочу, чтобы Рейнира росла без матери, — попросила Эймма, сглатывая горькие слёзы. — Равно как и я, — бессильно выдохнула Алисанна. — Но вы же королева, — недоуменно пробормотала Эймма. — И что следует из этого, скажи мне на милость? — всё также сухо спрашивала королева, — я смогу указать Визерису, чтобы он отказался от затеи иметь наследника? Отправить тебя в Гнездо, гневя богов разлучением супругов? Сошлю тебя в септу за богохульные слова, что ты мне сказала, чтобы навлечь негодование Арренов? Эймма смотрела на бабушку безмолвно. Может, у королевы и не было столько власти, сколько у короля, но она могла сделать куда больше, чем какая-то Эймма Аррен. — Вы могли бы попросить нас развести, — выпалила Эймма. Лицо королевы вдруг стало белым. — Что? — переспросила она. — Развести? Ты, никак, умом тронулась? Эймма опустила глаза. — Может, и тронулась. Толку от меня Визерису не будет, и наследника тоже. Может, я уродилась бракованной, и все мои сыновья будут мертвыми, только дочери дозволены мне богами. Может и вовсе ни одного ребенка не дозволено. — Чушь! Что только взбрело в твою голову, чтобы такое сказать? Ты давала клятву перед богами, а теперь просишь меня её нарушить? Имей совесть держать своё слово до конца, и не вздумай сказать хоть кому-то, что желаешь навлечь на себя, мужа и всю нашу семью этот позор бесчестья! — Да разве могла та маленькая девочка, что давала клятву, понимать, что она говорит! — взмолилась Эймма. Алисанна поднялась. — Это не отменяет твоих клятв, — скупо сообщила она, — но я всё понимаю, это не от малодушия, но от слабости разума. Ты отчаялась, тебе страшно. Я буду молить богов, чтобы они дали тебе храбрости и мудрости, чтобы справиться с твоей долей. Она посмотрела на заплаканную распашонку на коленях Эйммы. — Когда мне было тяжело, я вспоминала каждого из своих детей. Они — дар богов, и мне должно было его заслужить. Но я не заслужила. Боги отобрали моих детей, — призналась старушка, — я была малодушна, тщеславна и глупа. Я тоже боялась. Боги покарали меня за это, но я не позволю тебе повторить мою ошибку. Твои страдания окупятся однажды. Ты пережила свои вперед рождённых детей, и это не просто так. Это испытание, и я помогу тебе его вынести. Королева обернулась и ушла. Эймма застыла, и даже когда дверь хлопнула, не могла сдвинуться. Её надежды умирали сами собой. Всё вдруг стало таким бессмысленным: Эймма не могла управлять своей собственной жизнью. Зачем она вообще нужна? Неужели есть причина, чтобы она оказалась тут, неспособная сделать ничего? Она не поняла, как оказалась перед покоями Гейль. Стражники что-то говорили ей, но не прикасались, только стояли и твердили своё. "Возвращайтесь", — нудели над ухом. Эймма постучала. В приоткрытой двери показалось лицо Гейль. Принцесса замерла, увидав заплаканную Эймму. В руках её была всё та же крохотная распашонка, и увидев её, у Гейль приоткрылся рот и задрожала нижняя губа. — Заходи, — наконец произнесла Гейль и высунулась к стражам, — я не хочу, чтобы вы нарушали наш покой. Ждите у входа. Эймма прошла, прижимая руки к груди, а Гейль дернула ручку на себя и вздохнула поглубже. — Я надеюсь, никто не пытался обвинить тебя в ..? — спросила принцесса едва слышно, пока не запуталась в словах. Эймма покачала головой. — Я пыталась уговорить королеву дать мне развод, — призналась Эймма. Гейль побледнела. — Что? — переспросила принцесса. — Нет. Молчи, прошу, только молчи. Гейль отвернулась, прошагав в комнату. — Ты серьёзно просила об этом матушку? — прикусила губу Гейль. Эймма безмолвно кивнула. — Нет, — повторила принцесса, — ты умом тронулась. — Может, я и в отчаянии, но только развод спасёт меня, — призналась Эймма. Гейль подхватила её руку и потащила к креслу у камина. — Не может быть. Подумай, может, есть что-то ещё? — попросила принцесса. — Ты же такая умная, Эймма, обязательно что-то есть! Эймма посмотрела на неё и на лице застыло смирение. — Ну, — вздохнув, начала перечисление Эймма, — я могла бы сбежать с Рейнирой, чтобы быть пойманной или убитой. План, конечно, надежный. Гейль нахмурилась от напряжения. — Могла бы и попытать удачу еще раз. Надеясь, что мой узкий таз позволит родить ребенка, и что младенец на этот раз выживет. А ещё я могу убить Визериса... — Не говори так! — ...но лучше, я попытаюсь с ним развестись, уповая на то, что я вот такая вот бесполезная, не смогу родить живого наследника. Мне кажется, это пока самый надежный план. Гейль всё так и сидела, помрачневшая. — Ты вернешься в Гнездо, откуда тебя потом лишь Неведомый знает, куда отправят замуж. Рейнира останется тут, словно тебя и не существовало. Я думала, ты не хочешь её бросать. Эймма знала, как это бывает. Жена лишь разменный товар, и раз Эймма освободилась, то надо бы и перепродать её. — Кто меня ещё, бракованную, купит, — посмеялась она. Гейль опустилась на кресло. — Почему ты думаешь, что ничего не выйдет? — Может, потому что уже не вышло, а может потому, что я умру в этих попытках. Что я смогу сказать Визерису, он принц, а я — затворница, обреченная внимать его воле и воле королевской семьи. И я буду терять... одного за другим. Моё тело однажды не выдержит, и... ... и как и обещали боги, сердце остановится в тот же момент. Плоть разойдётся огромной рваной раной. Гейль вдруг посмотрела на неё, и её опалило осознанием. — Если ты думаешь, что твоё тело не совладает с этим, то есть способ это одолеть, разве не об этом мы говорили? К тому же, это станет твоей опорой и свободой. Ты больше не будешь только затворницей. Эймма в непонимании сдвинула брови. Кажется, это была её первая эмоция за весь разговор. — О чём ты? Свободой? Ты что-то выдумываешь, — покачала головой она. Но принцесса вдруг воспряла духом, её глаза будто бы загорелись, и Эймма отшатнулась, напуганная внезапным порывом. — Я отведу тебя в Драконье Логово, — сглотнув, заверила Эймму Гейль, — только прошу тебя, пообещай, что ты не дашь дракону себя съесть заживо. Логово. Она могла бы попытаться претендовать на Пламенную Мечту, и если драконица ей позволит, Эймма станет самой свободной во всех Семи Королевствах. Настолько свободной, насколько позволят другие всадники, но скоро их станет немного. Нужно лишь уметь ждать. Эймма почувствовала, как слезы благодарности выступили на её глазах. Гейль ожидала обещания с Эйммы, но его не случилось. — Драконы сначала сжигают, они не едят сырое мясо, — заметила Эймма. Гейль хихикнула, и Эймма была уверена, что расслышала в этом истеричную нотку.

***

Они договорились пойти сегодня же, но когда Гейль всё устроит. Принцесса ушла, не сказавши о планах, а Эймма осталась у неё. Давно стемнело, стражам Эйммы очень не понравилась затея их леди, но Эймма наотрез отказалась возвращаться к себе. Когда Гейль вернулась, было уже очень поздно. Принцесса взяла ладонь Эйммы в свою и уверенно потянула наружу. Они шли по твердыне Мейгора, уставленной стражей, пока наконец не достигли комнаты, в которой Эймма ещё не бывала. Это был кабинет, заставленный склянками. Гейль обернулась к стражникам. — Нам с Эйммой необходимо почитать записи септона. Их пока не разобрали, и там придётся немало. Я не знаю, когда мы управимся, возможно, и ночи не хватит. Пускай нас не тревожат. Пока мы это не сделаем, не будет моей дорогой Эймме покоя. Стражи кивнули, а двери закрылись. Эймма осторожно осмотрелась и шепнула вопрос, что терзал её. — Что это за место? — Когда-то — комнаты септона Барта, — сказала Гейль, — а ещё... здесь работал Мейгор. Эймма не нашлась с ответом. — Зачем мы тут? Гейль вытащила из шкафа штаны и плащ. Всё резко стало понятно. — Здесь есть выход наружу. Он ведёт к морю. Тайный ход в твердыне? Впрочем, Эймма подозревала такое, не стоило удивляться. Подтверждение её догадки было приятным, хотя немного тревожным. Эймма принялась надевать штаны под платье. Отсутствие местного белья вызывало отвратительный дискомфорт, но штаны, определённо, понадобятся ей. Гейль достала вторую пару. — Ты не пойдешь со мной в город, — отрезала Эймма. Гейль улыбнулась ей вымученно. — Ты права. Я боюсь. Но и ты одна не пойдешь туда, а значит, я обязана тебя вывести. Когда обе надели капюшоны плащей, Гейль проскользнула внутрь стены — за гобеленом скрипнула дверь, и она пропала за тканью. Эймма поспешила за ней. Они брели по темноте, едва разбирая дорогу, пока впереди не показался свет. Эймма ничего не замечала, кажется, и шла, шла, шла, пока принцесса не остановилась перед ней. — Ты должна была так убежать, — догадалась Эймма, — ты говорила об этом. Гейль хмыкнула. — Это путь, который открыла мне... не важно, кто сказал мне. Об этом не знает даже Деймон, он собирался вывести меня другим путём. — Это поразительно, — их обдало запахом моря. Гейль сжала руку Эйммы. Перед ними раскинулась Черноводная, волны шептали свою умиротворяющую песню. Внизу — обрыв и песок, но вдоль скалы тянулась лестница, крутая и длинная. Они спускались вниз, кажется, несколько часов. Ноги Эйммы ныли, а голова кружилась от всматривания в темноту. Оставалось немного, но ноги уже подводили. Упасть было равноценно смерти. Гейль вдруг заговорила. — Лошадь можно взять у Речных ворот, — сказала она Эймме, — я не знаю, сколько это стоит, но дракона должно хватить. Ты знаешь куда ехать? — Думаю, Логово будет легко обнаружить, — со смешком сообразила Эймма, а затем застыла от осознания, — Ты не поедешь со мной? Гейль покачала головой. — Прости, мне придется расстаться с тобой на пристани. Эймма втянула через нос — то ли от прошлой истерики, то ли от прохлады. Дышать вдруг стало тяжко. — Куда ты задумала ехать? — На рассвете в Чаячий город отправляется судно, — сообщила Гейль, — всего неделя на корабле, и... А от Чаячьего города до Рунного камня, небось, рукой подать. Эймма быстро догадалась — они с Деймоном собирались бежать. Как это странно. — Давно вы сговорились? — Я не могу тебе ничего сказать, — Гейль опустила глаза, — прости, но если ты будешь знать слишком много, отец нагонит меня. Эймма сглотнула нервозность. — Ты думала о том, что случится, если вы бежите? Гейль кивнула. — Не переживай. Я всё предусмотрела, — заверяла её принцесса. — Скажи хоть, на каком корабле ты поедешь? Гейль помотала головой. — Неведение для тебя будет лучше. И для меня, — ноги принцессы наконец ступили на песок, — я оставила матушке записку, мол, ты отговаривала меня. Поэтому будь умницей, и сыграй до конца: скажешь, что хотела погулять, я предложила помощь в этом, но потом, негодяйка, сбежала на пристань. И ты поспешила в Драконье Логово, чтобы догнать. Матушку умаслит эта история. Эймма, ступив на землю, едва не рухнула на колени. — И давно ты это задумала? Гейль только загадочно улыбалась. — Ты была права. Я сама должна отвоевать своё будущее. Доверься мне. Брови Эйммы сошлись, а сама она от бессилия могла лишь поджимать губы. — Я должна убедиться... — Нет, — оборвала её Гейль, — ты должна думать о том, как завоюешь доверие своей драконицы. Они разошлись у причала. Эймма безмолвно обняла принцессу и поцеловала в лоб, а Гейль вытащила из декольте мешочек с золотыми монетками. — Вернись, пожалуйста, живой и невредимой. И на драконе, — попросила Гейль. — И ты. Я не прощу себе, если с тобой что-то случится. Гейль улыбнулась ей, и, не сказав ни слова, ушла. Эймма только смотрела ей вслед, пока силуэт принцессы не пропал из виду. Внутри зудело от опаски. Они обошли столицу вдоль стены, не встретив никого, но на пристани было много людей, и они не выглядели дружелюбными или хотя бы нейтральными. Да, все были очень заняты своими делами, но Эймме становилось страшно от мысли о том, что ждало Гейль там, на другом берегу. Речные ворота встретили Эймму трактиром, где она взяла лошадь. Добродушный юноша в стойлах помог ей забраться в седло, и, неловко ткнув коня пятками, Эймма поехала вперед. Найти Драконье Логово не составляло труда. Оно вздымалось над Гаванью, несуразно огромное по сравнению с любым другим строением в городе. Эймме не хватало смелости пустить коня поскорее, и тот спокойненько, в своём темпе, шагал по мощеной улице, вздымавшейся на холм Рейнис. Совсем не похоже на то, что Эймма торопилась. У самого входа её встретили полусонные драконоблюстители. Эймма сняла капюшон, приближаясь к ним. Они видели её издалека — легенда Гейль у неё бы не вышла. Но у Эйммы был запасной вариант. — Я хотела бы увидеть Сиракс, — сказала она. Все присутствующие на Эймму глядели с непониманием, перешептывались, но вскоре к коню подтянули ступеньки и помогли спешиться. Спустившись на ноги, Эймма посмотрела на блюстителей с ожиданием. — Я отведу вас, — предложила знакомая женщина, та, что часто навещала их с Сиракс в стенах замка. — Благодарю. Все остальные остались безмолвны. Сиракс помнила Эймму, но не видела очень давно. Эймма знала, что такое её посещение вызывает множество вопросов, ведь драконица могла и позабыть её, но этот предлог был самым благовидным, что она придумала. — Зачем вы приехали, леди Эймма? — спросила осторожно блюстительница, когда они зашли в пещеры. Эймма бросила на неё взгляд, пытаясь определить, можно ли положиться на знакомую, попросить помощи. Женщина была к ней добра, но всем было известно, что Джейхейрис не желал допустить новых всадников. Это было той самой причиной, по которой Эймма выдумала иную легенду. — Я пришла к дорогой мне Сиракс, чтобы пережить рядом с ней потерю, что постигла нашу семью. Драконоблюстительница кивнула, но, кажется, не поверила. Они подошли к пещере, залитой светом: в углу валялись растерзанные подушки и бог знает что — это всё таскала Рейнира своей маленькой драконице в её холодную пещеру. По рейнировой же просьбе у Сиракс устроили факела, и пещера её была очень светлой. Драконица лежала возле кучи подарков от своей хозяйки, уместив морду на одной из подушек. — Она не изменилась, — расслабилась Эймма. Сиракс не сразу увидела посетителей, но когда это случилось — вскинула голову. Гостья её порадовала. Драконица поднялась и с интересом подошла к Эймме. — Я бы хотела, чтобы вы нас оставили, — попросила Эймма. Блюстительница, бросив недоверчивый взгляд, выполнила приказ — поклонилась и ушла. Эймма наконец выдохнула. От стресса валирийский едва вспоминался, но Сиракс нравилось слушать, когда говорили на нём, и Эймма собиралась этим воспользоваться. — Здравствуй, маленький огонь, — Эймма не стала подходить ближе, чем подошла Сиракс, — я виновата, что не приходила прежде. Надеюсь, у тебя тут всё хорошо? Сиракс фыркнула и протянула шею, которую Эймма ей любезно почёсывала. — Я надеюсь, ты простишь меня, что так вышло, — продолжала она говорить драконице, — я подумала, что смогу обмануть судьбу, но обманулась сама. Знаешь, пора мне брать будущее в свои руки. Гейль вот уже взяла. Сиракс помотала головой и посмотрела на Эймму внимательно. — Я решила попробовать претендовать на Пламенную Мечту. Ты знаешь её? Сиракс только продолжала на неё смотреть. — Я думаю, если у меня получится, мы с тобой сможем вместе полетать однажды, — Сиракс заурчала одобрительно, — пойдёшь со мной? Сиракс дернула лапой, прикованной к полу. В голове на мгновение мелькнули чёртовы кандалы на малышке из сна. Эймма отогнала эту мысль. — Я разберусь, — заверила она драконицу. Скобы, которыми удерживались цепи на птенце, были небольшими, но очень толстыми. На удивление, оказалось достаточно вынуть штифты — и вот уже Сиракс разминала свободные лапы. Еще в прошлый раз Эймма запомнила пещеру, в которой обитала Пламенная Мечта. Эту драконицу ей так и не довелось увидеть, ведь та пряталась во время их прогулки, а у Эйммы на руках была малышка, которая могла невольно напугать драконицу. Рисковать не хотелось. Сейчас же, когда она подбиралась к этой пещере, сердце стучало как бешеное, а душа в пятки ушла. От предвкушения во рту стало сухо, а разум отказывался воспринимать реальность. Эймма остановилась только в тот момент, когда обнаружила, что Сиракс не хотела приближаться и встала у входа в пещеру. Маленькая драконица заурчала, предупреждая об опасности. — Разумно, — прошептала ей Эймма и нервно улыбнулась, понимая, что так и должно было случиться, — оставайся там. Дальше я должна сделать всё сама. Сиракс смотрела с опаской, и её инстинкты были понятны Эймме. Чужая территория, другой зверь. Больше, опаснее. Отчего-то Эймма думала, что эта маленькая драконица сможет гарантировать её безопасность. Но звери были поумнее Эйммы. Она двинулась вглубь пещеры, медленными шагами продвигаясь внутрь. Здесь было очень темно, и её факел слабо освещал вперед, оттого страх становился только больше. Нервы нехило щекотало, это и подначивало, и требовало броситься наутёк. Но сейчас разуму нельзя перевесить авантюризм. — Не бойся, — наставляла себя Эймма шёпотом, — драконы выбирают сильного. Шепот Эйммы разнёсся по пещере. Из темноты показалась огромная голова. Грозный рык отражался эхом от стен, да так, что в дрожь бросало. Эймма отступила на шаг. — Здравствуй, Пламенная Мечта, — проговорила Эймма заискивающе, — ты такая красивая. Горло сковало страхом, но слова её были искренние. Мечта была удивительно красивой, и даже в тусклом свете факела было видно, как её чешуя переливается бирюзой. — Прости, что потревожила твой покой, красавица, — Эймма сглотнула сгустившуюся слюну, — но мне бы хотелось поговорить с тобой. Как думаешь, у нас есть шанс сблизиться? Дракон опустил морду ближе, будто принюхиваясь. Эймма остолбенела, ощущая жар дыхания дракона. Но в этот момент всё внутри похолодело. Беги! Драконья морда отпрянула, будто в отвращении, а факел вывалился из рук. В раскрытой пасти мельтешили всполохи пламени. Эймма вдруг обнаружила, что от страха не может и двинуться. Дальше всё было как в тумане. Её сбили с ног, и всё вокруг погрузилось в темноту. Эймма уже не понимала где находится. Огромное кожистое тело заслоняло её, а сама она, кажется, лежала на песке. Сиракс угрожающе зарычала, распахивая крылья. Пламенная Мечта фыркнула на них, а потом, выдохнув синий огонь вникуда, скрылась в темноте. Сиракс обернула к Эймме мордочку. Рядом с ними что-то догорало. — Да, уходим, — сипло произнеся это, Эймма подскочила на ноги и поспешила вернуться в обитель Сиракс. Драконица подгоняла её, тыкаясь носом в спину, пока не показались факела уютной пещерки их маленькой леди. Эймма, забралась на подушки и легла, обнаружив, что смертельно устала. Ноги болели, сердце стучало как в последний раз, а справа перед глазами мельтешил горелый локон собственных волос. Надежды, что Мечта услышит её, рухнули в один момент. Драконице она не понравилась, кажется, до отвращения, и если бы не смелость Сиракс, Эймма бы уже стала обедом. Возможно, Мечте была противна мысль о том, что полукровка Эймма сядет на неё. Или, что хуже, чуяла в ней чужачку. Тогда у Эйммы нет и шанса. И всё-таки она не зря верила их золотой леди. Сиракс пела ей утешительную песню, тыкалась в грудь. Её маленькая спасительница наверняка очень боялась, не зря она не хотела идти в эту пещеру. Но закрыла её собой в нужный момент. — Спасибо тебе, — шептала Эймма, — ты самая лучшая на свете. Сиракс только урчала и подставлялась под ласки, забывая о том, что уже давно немаленькая. Уронив Эймму, она наклонила голову в огорчении и посмотрела на красную тряпку, что выпала на пол. Это была крохотная рубашечка, которую Эймма запихала в отворот платья невесть когда — она не помнила, как сделала это. — О, — вздохнула Эймма, поднимая распашонку, — это символ моей пустой надежды. Сиракс выдохнула тёплый воздух. — Да, я почему-то поверила в чудо, — вздохнула Эймма, — и сейчас тоже. Глупая? Сиракс толкнула ее к подушкам, всё так же печально урча. — Знаешь, у меня ведь даже теперь нет надежды, — призналась Эймма, — похоже, я просто умру, и вам с Рейнирой придется всё это разгребать. Глаза вдруг стали мокрыми, и всё то напряжение, всё отчаяние и безнадёга вылились наружу. Сиракс снова запела грустную песню. Обессиленная, Эймма уснула под кожистым крылом.

***

— Что ты тут делаешь?! Эймма совсем забыла, где уснула. Открыв глаза, она увидела Деймона, который с подозрением смотрел на неё и на Сиракс рядом. — Это ты что тут делаешь? — переспросила Эймма, — Ты должен быть... С Гейль. Гейль, которая уплыла в небытие. — Почему ты здесь?! — воскликнула она, — ты должен быть с Гейль! Разве вы не договаривались..? — Что? С Гейль? — Деймон опустился на одно колено. — Что-то случилось? Почему я должен быть с ней? Я только прибыл, бабушка отказала мне успеть к похоронам, и я прилетел, как смог. Он был огорошен этой новостью. Лицо вдруг снова стало по-мальчишески детским, от растерянности он начал бормотать всё, что приходило на ум. Эймма резко села, так, что в глазах помутнело. — Гейль. Она поплыла в Чаячий город на рассвете. Она говорила, что плывёт к тебе! — Но я ничего не знал. И не получал, — и в этот момент на лице Деймона проступило понимание. — Что ещё она тебе сказала? — Ничего... — выдохнула Эймма, — ничего. Она боялась, что король нагонит её, и не сказала ничего, только просила ей поверить. Деймон, ты просто обязан её отыскать! Она в беде, я не сомневаюсь в этом! Юноша отпрянул, потирая переносицу. Его губы задрожали. — Чаячий город. На восходе. Ты должна рассказать всё в замке, езжай сейчас же, — он вдруг посмотрел на Эймму с жалостью, — я даже спрашивать не хочу, что ты тут делала. У тебя всё лицо в саже. — Пыталась обрести свободу. — Или сгинуть в пасти дракона от горечи, — он бросил взгляд на крохотную рубашку в её руках, — отправляйся в замок. Я найду её. У него дрожали руки, а глаза бегали — он всё ещё был напуган, только храбрился почём зря. Но кто, как не он, мог сейчас отыскать Гейль? Старый король? Его хрупкая жена-королева? Эймма надеялась, что у юноши выйдет. В конце концов, он искренне хотел помочь их глупой тётушке. Или винил себя в чем-то, но об этом он не расскажет Эймме. Это было не важно.