Обречённо

24 день шестой луны, 99 год от Завоевания Эйгона. День побега Гейль

Это утро было безумным. Наверное, это будет самый-самый странный день из всех, что у меня были. Стоит только подумать, что я стащила эту тетрадь из каюты капитана, как не верится, что это вообще происходит со мной! Я сошла с ума, я точно-точно сошла с ума! Но это так здорово. Меня рвёт изнутри странным чувством, которому я не могу дать название. Поэтому я решила, что должна начать вести дневник. Я опишу, что со мной происходит, и, может, однажды, пойму, что это было. Потому что я в восторге, но мне так неловко и непривычно, что страшно. Как будто так и должно быть, но это я разумом понимаю, а не сердцем. Душа же в пятки уходит!

***

Люди живут в домах, которые меньше комнаты служек. Я не думала, что в их домах так холодно, а кроватью может служить сбитая в кучу сухая трава. Мне говорили, что это называется сеном, и некоторые большие животные, как кони и лошади, могут питаться этим. Я не представляю, как этим можно кормиться. Тут холодно и влажно, дневник сох очень долго, и я не могла в него писать. Всё шло кляксами. Сено ужасно колется, да настолько, что я не смогла толком поспать. Даже после того, как битый час барахталась в солёной воде, пока пыталась добраться до этого клятого острова. А я думала, что смертельно устала. Где-то там, у берега я выронила мешок с украшениями, и теперь его точно не достать. Там глубоко, и утонуть я боюсь больше, чем потерять деньги, что за них выручу. Надеюсь, их прибьет к берегу, и они кому-нибудь пригодятся. Я не знаю, достаточно ли там, чтобы можно было построить нормальный дом, или хватит лишь на то, чтобы починить прежний, но в таких условиях жить решительно нельзя. Я спрыгнула с корабля после того, как ко мне ворвался капитан, и спросил, не за ним ли летит эта громадина. Там была Вхагар, но она уже улетела далеко-далеко вперёд, и не видела нас. Я надеялась сойти у Драконьего Камня, но теперь мне туда путь закрыт. Интересно, удалось ли Эймме оседлать Пламенную Мечту? Я бы хотела, чтобы Эймме это удалось. Говорят, драконы могут сожрать тех, кто желает их оседлать. Этого просто не может случиться с ней. Наверное, если бы так случилось, братец остался бы в столице... мне хочется так думать. Других драконов после Вхагар я не видела, и это ненадолго успокоило меня. Только вот люди в деревне подозрительно косятся. Я спрятала на берегу все свои украшения, оставила лишь мешок с медными монетками, а в новой одежке, да с волосами под шапкой меня бы и матушка не узнала. Но что-то им во мне кажется не таким. Думаю, скоро придётся уплывать отсюда: они сдадут меня, раз считают чужачкой. Я и не знала, как удобны могут быть штаны — в них можно и уплыть, и бегать, и на коня я смогу сесть безо всяких неудобств. На радости от этого я очень быстро осмотрела деревню (тут был причал, и наверняка здесь ходят суда). Нужно дождаться судна до Эссоса. Если мой внешний вид делает меня чужачкой здесь, то мне нужно туда, где ни мои волосы, ни глаза не будут чужими. Говорят, в Вольных Городах много валирийцев.

***

Меня накормили обедом, и, кажется, хозяйка догадывается, кто я. Она смотрит на меня с интересом, но ничего не спрашивает, в вещах не шарится, но я слежу в оба. Я рассказала ей, что плыву в Эссос к родным, и она, кажется, не поверила, но сказала, что отсюда меня некому отвезти. Этот порт маленький, можно сказать "для своих". Так она говорит. Мне кажется, что она хороший человек, и если я во всём ей признаюсь, она поможет мне сесть на корабль. Соседи кличут её Ланией, и думается мне, что уважают её. Потому и мне хочется ей верить. Вечером отбудет барка, которая плывёт до Дрифтмарка и Клешни — там-то точно кто-нибудь найдется из плывущих в Эссос. Но на Дрифтмарке живёт Рейнис, и мне нужно сойти раньше, иначе буду поймана. Она-то знает меня в лицо, и узнавала даже по походке! Не знаю, как вообще можно узнавать людей по походке... Я спрятала все свои монеты под шапку, и это выглядит забавно. Надеюсь, никто не догадается, что там. Я всё-таки отыскала ужасную одежду, она так колется и царапает грудь, что мне хочется чесаться. Если кто и может ходить в этом ужасном одеянии, то только самые бедные и нуждающиеся, а у таких денег нет. Значит, и я не похожа на ту, у которой водятся монеты.

***

Этой женщине от меня что-то нужно. Она помогла мне устроиться на соседнем острове, и её пристальный взгляд не дает мне покоя. Я боюсь оставлять свои вещи, ношу их теперь с собой, но мне говорили, что это опасно. Корабль в Мирр прибудет только через неделю, но мне кажется, что я не доживу до него, если продолжу носить все монеты с собой. Или у меня отвалится шея, или меня ограбят. И я даже не знаю, что из этого будет хуже!

***

Вчера в небе я видела дракона, и, кажется, он был красный. Я не уверена. Это может быть и Деймон, и Рейнис, и кто бы там ни был, они ищут меня. Я присматривалась к небу весь день, но больше не видела их. Ах, если бы только узнать, кто это был! Я не могу раскрыть себя, и мне кажется, что Лания сдаст меня, а значит, мне нужно уплыть отсюда, пока дракон не приземлился на остров. Но еще неделя — я не справлюсь! Наверное, мне не следовало тогда пугаться и прыгать за борт. Я бы уже была на Драконьем Камне, и там, как говорила матушка, много пещер, где я могла бы спрятаться. Но капитан видел мои волосы, и он, я уверена, догадался, кто я. Я бы не успела сойти и отправить письмо Деймону. Впрочем, я не знаю, почему думала, что сумею всё это сделать. Я посчитала, что судно должно доплыть до Чаячьего города за два дня, а значит, к концу дня я бы была на Драконьем Камне и уже отправляла ворона Деймону. Но капитан сказал, что до Чаячьего плыть дня четыре. Это рушило мой план. Может, я бы и успела, если бы всё было так, как я посчитала, но когда мне сказали, что до острова я не доплыву за этот день, то всякая надежда пропала. Теперь я смогу лишь из Эссоса написать Деймону. Я не знаю, ходят ли корабли до Рунного Камня, но, по его словам, за пару драконов мальчишка с любого корабля доставит из Чаячьего письмо к нему на остров. Наверняка он знал, о чём говорил!

***

Я рассказала Лании о том, кто я, и попросила помочь. Прошлым днём стали говорить, что стражники из столицы ищут кого-то, и мне пришлось рассказать ей всё. Она посадила меня на лодку и отвезла в ночи на какой-то крошечный остров, больше похожий на скалу, что торчит из моря. Там было очень холодно, и я не смогла сомкнуть глаз. Утром она приехала ко мне и забрала на большую землю, дома отогрела похлёбкой. Наверное, это была самая вкусная в моей жизни похлёбка. Корабль должен отойти следующим вечером, и я боюсь, что стражники вернутся. Лания попросила у меня денег, чтобы купить больше еды — она живёт небогато, и я отдала ей несколько монет. Сейчас день, и мне страшно выглядывать в окна. Надеюсь, она принесёт добрые вести.

***

Я сначала увидела дракона, а потом бросилась бежать. Было темно, я выронила всё из своей шапки у причала, и ноги сами понесли меня в дом к Лании. Она пыталась успокоить меня, но <...>, как можно меня вообще успокоить! Я не смогла разглядеть всадника, но я точно видела человеческую фигуру, и она была тёмной. Значит, Рейнис! Меня, считай, нашли. Только боги знают, как я не хочу домой, матушка всю душу ...

***

Это был Деймон, и, семь преисподен, какой он дурак! Прилетел в чёрном плаще, будто скрывался от кого-то, с его-то гигантским драконом! Но это всё не важно. Я просто снова хочу его обругать, чтобы легче стало. Только легче не станет. Я... просила его на коленях, но он отказался. Сказал, что это я дура, что ему это не нужно, и никому не поможет. Вот и всё. Только дева знает, каких сил мне стоило это просить! Только она и я. Мне хочется сквозь землю провалиться, но теперь даже написать никак не выходит, будто это грешно... Впрочем, это должно быть грешно. Я просила Деймона бежать со мной, просила оставить Семь Королевств и леди Рею, бросить семью и отказаться от клятв, и он сказал, что его клятва леди Рее ничего не стоит... но он отказался. Какая я глупая. Деймон не предаст семью, я должна была догадаться. Он ведь и раньше об этом говорил. Но всё так, как оно есть: я просила его бежать со мной на Драконий камень, венчаться в валирийской традиции и уплыть далеко-далеко. А он вернул меня с небес на землю. Точнее, даже не так. Деймон отругал меня, как будто я была маленьким ребенком, но, к счастью, согласился не сдавать матушке. Думает, что я передумаю и вернусь. Я назло не вернусь! Никогда! Не за этим я целый год обдумывала свой побег. Не для того, чтобы возвращаться! Я всё решила, и теперь точно. Да, почему-то думала, что Деймон согласится, но раз уж нет, то я не собираюсь сдаваться. Это будет глупо, если матушка мне уши открутит, а я даже не попробую! Этот мир огромен, и мне точно найдется в нем место. Я думала плыть в Лис, там тепло, и меня никто не узнает. Может, я даже встречусь с сестрой Сейрой. Я её не помню, только мама рассказывала о ней, но, быть может, она мне поможет? Пока я это пишу, Деймон думает, куда лететь. Что-то с Ланией обсуждает. Они отобрали все мои деньги и раздали людям на этом острове, а капитану отдали украшения, потребовали, чтобы он с ними подальше уплыл. Кажется, он жаловался, что придется вытаскивать камни и переплавлять металлы, потому что он не хочет гнева короля, но может быть, он просто выторговывал больше. Я пока не уверена. Я видела, как так же делали на рынке. Это они сбивали цену, чтобы взять побольше репы. Что бы Деймон ни решил, я надеюсь, что там будет куда больше людей, и они не будут знать друг друга также, как все знали своих в этих деревнях. Мне кажется, только в таком месте мне удастся стать по-настоящему свободной, а не прятаться по углам. Прятки немного раздражают.

***

Путь до Пентоса был ужасен. Я не знаю, быть может, именно Деймону повезло с таким драконом, но когда этот зверь оттолкнулся, я думала, что вывалюсь наземь если не сразу, то когда наберём высоту! Ну, чтобы уж наверняка разбиться. Деймон сказал, что это еще аккуратно. Я же совершенно не понимаю, как можно чувствовать себя хорошо, когда всё под тобой ходуном ходит. Это... так ненадёжно! Деймон усадил меня позади себя, привязал, уверил, мол, всё будет ладно, но даже в седле и цепях мне казалось, что ещё чуть-чуть, и я окажусь в море. А до воды далеко — мне кажется, я бы разбилась насмерть. Когда мы сели за холмом, я была готова целовать землю. Дракон, несомненно — чудесный друг и союзник, но как же это было страшно. Моя одежда в Пентосе смотрелась так, будто я замарашка. Это было забавно. В городе Деймон снял какую-то комнатку, приказал не выходить наружу и ждать, когда принесут ужин. Ужин был отменный, но возможно всё оттого, что я давно не ела мяса. У Лании были отличные похлёбки, но на тех островах единственной сытной пищей были рыба да репа. Репа, как оказалось, просто ужасна. Здесь нас тоже кормили рыбой, но это было что-то необычное. Рыба была нежной как сливки, мне очень понравилось. А перед сном принесли настойку из лимонов и апельсинов, она была сладкая и очень приятная — куда лучше любого вина! В общем, Пентос кажется мне отличным городом. Завтра мы пойдём осмотреться, я думаю, Деймон ищет местечко, куда меня пристроить. Ему надо возвращаться к поискам, а значит, глядеть за мной он не собирается. Но оставить одну отказался. Вот и как мне это понимать? Такое чувство, будто он меня всё-таки послушал, но сразу бежать не желает. Если всё так... Ладно. Я надеюсь, Деймон ещё передумает. Я же вижу, как ему тут нравится!

***

Нам устроили настоящий пир. Принц Пентоса, оказывается, не имел королевской крови, а само слово "принц" был титулом избранного правителя, что, несомненно, очень путает. Этот человек был добр к нам, и предложил мне погостить здесь на время. Деймон, кажется, был с ним знаком и прежде, но какой-то уверенности это ему не вселяло, и я видела его подозрительность. Все это так сложно. Быть может, Деймон мог мне помочь устроиться в городе и просто жить тут? Я не знаю, зачем этот человек. Я хотела присмотреть себе уютное местечко в городе, обжиться, подыскать работу... Но все мои деньги остались там, в Глотке, а за душой остался только маленький мешочек монет. Сама я не справлюсь, это правда, но принц Пентоса будто бы лишний в этом всём. В любом случае, завтра Деймон улетает. Обещал проведать через неделю (наверное, сам сомневается в своем новоявленном друге). Они обсуждали, как Деймон будет сюда заглядывать. Это нужно принцу для того, чтобы отпугивать дикарей, что прибывают к его стенам, но драконов опасаются. Выходит, за стенами этого города очень опасно.

***

Я жду с нетерпением тот день, когда Деймон вернётся. Принц Реджио совершенно бестактный человек, когда никого нет рядом. Мне приходится прятаться по углам, только бы не попасться на глаза. А когда это случается, даже если было множество людей рядом, слуги вдруг испаряются, будто их и не было. Я бы заперлась в спальне, но здесь так жарко, что без ветерка в саду я удавлюсь. Удивительно, насколько другая здесь погода — в Королевской Гавани было тепло, но не так душно. На островах Глотки от воды шла прохлада. Здесь же — самая настоящая парилка! В саду, стоит сказать, хорошо. Мне очень нравится местный фонтан, возле него даже в самый жар можно дышать. Но я опасаюсь выходить туда. Это очень неловко. Быть может, я могла бы уходить в город. Принц отказывает мне в этом, говоря, что если я не хочу попасться тем, кто ищет меня, следует сидеть здесь. Это удручает. Я только надеюсь, что Деймон сможет его переубедить.

***

Я всё поняла. Он хочет на мне жениться. Мне принесли чудные цветы и поставили в вазу на столе прошлым утром. Я подумала бы, что это просто слуги так украшают дом, но там был вложен пергамент, и я его обнаружила только после обеда, где мне на этот пергамент пытались "намекнуть". Мне стыдно даже переписать его! Это просто ужасно. Не знаю, как мне следует себя вести. Этот мужчина не стар и не плох, но я знакома с ним пятый день. И я не представляю, как бы могла согласиться на такое. Странная мысль меня мучает — может, это и вовсе хитрость, а не "пламя любви", как пишет этот любезник. Матушка рассказывала как-то, что отец подумывал отдать сестру Сейру замуж в Дорн, но не хотел с ней расставаться и боялся за её сохранность. Тогда папа ещё не злился на неё. Она совсем была ребенком и заявила, что желает быть королевой. И своими словами сестра Сейра натолкнула его на мысль. Матушка говорила, что это был бы династический брак, только вот Сейра не была бы тем самым связующим звеном, чтобы брак сработал, как следует. Выходит, ради власти она отказалась бы от семьи? Не знаю, мне кажется, матушка просто обиделась на Сейру, и думает о ней плохо. Но всё еще любит её, это я точно знаю. Не знаю я другое: что придумал этот пентошийский принц? Мне его мысли очень не нравятся. Я надеюсь, Деймон вернётся, как и обещался.

***

Ничем это не лучше дома. Только люди незнакомые. Матушка не желала от меня отходить, а тут такой же чудаковатый принц! Я не знаю, в чём дело: правда ли я ему приглянулась (только когда?) или он задумал какое-то политическое дело, но это совсем мне не нравится. Я попыталась выйти вечером, но меня остановили и развернули обратно. Опасно, мол. Днем — увидят, вечером — убьют! Ну и как жить в этом мире?!.. Прошла неделя, Деймона всё нет. Наверное, он занят, но как же мне ему передать, как мне нужно отсюда сбежать, и поскорее? У меня нет дракона, чтобы он дал мне свободу, как хотела того Эймма. Мне кажется, она тоже смотрела на то, как дракон даёт Деймону свободу, и потому решилась заполучить своего. Только вот ни она, ни я не можем быть как он — свободны по-настоящему. Есть ли вообще такой путь?

***

Вернулся. Кажется, Деймон совсем не был удивлён, что этот принц хотел жениться на мне. Может, он просто устал, и я не так его поняла? В любом случае, Деймон никогда не был со мной груб, только сегодня было иначе. Он задавал множество вопросов, будто допытываться прилетел, и эти вопросы были ужасны. Подводил меня к тому, что надо мне возвращаться в Королевскую Гавань. Спрашивал, нагулялась ли я, хочу ли домой? Конечно нет, что за глупый вопрос! "Чего я вообще хочу?" Ну вот как мне это знать, когда нету никакой возможности мне оказаться свободной?.. Как мне выбирать между заточением тут, в Пентосе, или дома? Теперь-то матушка едва ли меня выпустит. Будет глядеть в оба глаза. Будто нарочно хотел меня расстроить. Поганец... ... мама так же называла его. Какое странное совпадение. Может, и стоит вернуться. Реджио — редкостный распутник, еще недавно пытался только заговорить, а теперь то и дело старается прикоснуться. Это так странно и излишне, что я знаю — дальше хуже станет. Мне нужно бежать, только куда? Я надеялась, что Деймон поделится со мной своей свободой, но, похоже, это невозможно. Значит, нужно возвращаться. Как же я этого не хочу...

***

Я не решалась писать несколько дней. Это так странно... но у меня всё хорошо! Я поговорила с Деймоном тогда, но прежде чем соглашаться вернуться, попросила его... об одном одолжении. Я знала, что он откажется, если я вперед скажу, что согласна ехать домой. Поэтому умолчала, пока не услышу ответ. Я ведь не думала, что он согласится провести со мной ночь. Он ведь говорил, что не любит меня. Но, к счастью, я отважилась, потому что знала — у меня не будет другого шанса. И спасибо Деве, что дала мне смелости! Мне не верится, но кажется, всё в его сердце поменялось, потому что он согласился. И мне показалось, что ему даже понравилось. Потому что мне точно помнится, как он улыбался! Правда, я толком ничего не поняла, но это было и правда приятно, хотя так неловко, что хотелось спрятаться под одеялом от стыда. Не знаю, отчего, наутро он был понурый. Возможно, ему тоже было стыдно, потому что это грех. Я знаю, что грех, но я не откажусь от своих слов! Я не подумала бы, что Деймону страшно прогневать богов, и что ему может стать стыдно. Ночью так не было. Это я пряталась под простынёй, а он надо мной ещё и смеялся! Нет. Ему точно не было стыдно. Но я не знаю, что его так раздосадовало. Он и сейчас не признался. Я только могу думать, что... Нет. Сначала нужно рассказать, что было потом. Когда я хотела заговорить о возвращении, Деймон вдруг отказался. Это было очень странно, ведь он сам хотел отвезти меня домой. Но здесь мне не кажется. Он передумал, и передумал окончательно! Мы сегодня вышли в город вдвоём, Деймон привёл меня в валирийский храм и предложил обвенчаться, как я и предлагала ему. Как он просил, еще тогда. Я сначала не поверила. Но вечером они с принцем Реджио обсуждали церемонию, Деймон держал меня за руку, и это было... приятно. Да, это было приятно. И даже взгляд этого принца больше не был таким неприятным. Будто бы я под защитой от всех его распутств. Не знаю, как описать это. Мне кажется, меня разрывает от чувств. И если всё это мне не снится, то этим утром нас обвенчают. Я не представляла, что это может случиться так быстро, но я рада. Правда рада. И совсем не могу уснуть! Наверное, утром моё лицо будет выглядеть просто ужасно...

***

У меня ужасно жжётся ладонь. Но это так приятно, что не описать словами! Я смотрю на неё и думаю — всё, теперь точно всё. Мы гуляли по городу. Впервые с прибытия я почувствовала себя хорошо! Так, будто бы я действительно стала свободна. Будто бы с Деймоном у меня появилось всё, о чём я только могла мечтать. Эймма говорила, что так не бывает. Она рассуждала о браке, будто это были какие-то кандалы. Мне кажется, она просто преувеличивала. Визерис, определённо, очень приземлённый человек. Он мягкий и добрый, умный, очень любит их с Рейнирой, что бы Эймма там себе ни выдумывала. Деймон другой: он любит свою свободу, своего дракона, который даёт ему крылья. Ему нравится путешествовать, он любит новые места. К тому же, он силен, и с ним совсем не страшно, ведь Деймон — настоящий рыцарь. Наверное поэтому мне так спокойно, и больше не нужно ни о чём переживать. Возможно, поэтому я чувствую себя свободной. Теперь нет страха и нет причин запираться! И домой... домой тоже больше не надо возвращаться. Да и сам дом теперь будет другой! Деймон больше не говорит о возвращении, думает, как мне кажется, о том, чтобы выкупить дом в отдалении, чтобы рядом мог жить его Караксес. Мы провели весь день на рынке, рассматривая местные диковинки, а Деймон, кажется, присматривался к утвари всякой, про землю и здания купцов расспрашивал. Поэтому думаю, что он о доме размышляет. Ну а о чём же ещё! А я купила отличное платье. Оно кажется мне открытым, но в нём очень легко дышится. Кажется, Деймону оно очень понравилось.

***

Я всё ждала, что Деймон улетит. Выдумала себе что-то, наверное. Я боялась себе признаться, что он передумает, потому и смотрела на него с осторожностью, пыталась увидеть это как можно раньше. Чтобы не расстроиться, когда он уйдёт. Но он не улетал, пока не пришла эта новость. Он не хотел говорить о чувствах, наверное, оттого что сам еще в смятении (и всякий раз менял тему, когда я упоминала, как люблю его), но мы были вместе, и это было главным. Я не хотела верить в это, наверное. Всё боялась (даже когда мы были рядом!), что он просто заглянул ко мне, чтобы развеяться, и скоро упорхнёт в свою свободу. Оставит меня на грешной земле. Но я была дурой, не ценила это чудесное время. Что за сомнения могут быть, если прошло уже много недель, а он был со мной? И остался бы... Мой старший братец Бейлон заболел. И, кажется, очень тяжело. Принц Реджио принес эту весть, и Деймон сорвался с места. Я его понимаю. Он очень любит своего отца, и тот его тоже любит. Когда такие вести доходят через море на другую землю, становится страшно. Мало ли что произойдёт. Я надеюсь, что он выздоровеет. Или что это придумали... ведь если Бейлон умрет, то матушка всех собак спустит, лишь бы меня сыскать. Она почти отыскала Сейру тогда, когда погиб братец Эймон. Только отец её смог отговорить, а теперь не станет. Он обещал ей, что больше не станет. Но я не вернусь, не теперь! Я как-то спрашивала Деймона, собирается ли он возвращаться, но он ответил, что теперь нет. Мне было радостно это слышать, но я не могла поверить. И почему только не могла? Ведь Деймон знает, как оно будет, и я тоже знаю: мой отец будет против, попытается отменить наш брак. Я знаю его. Матушка рассказывала, как было с Сейрой, и как они осуждали дядю Мейгора за его браки, а сейчас его покроют последними словами и с позором выставят. Лучше уж мы останемся тут! Я думаю, что однажды мы сможем вернуться. Но нескоро. Деймон не совершил ничего дурного, ведь его женили насильно, а значит, его клятвы силы не имеют. Он сказал, что отец отменит его брак, когда взойдёт на престол. Главное, чтобы братец Бейлон остался жив. Впрочем, мне не важно, отменится ли брак Деймона с леди Реей или нет. Если Деймон будет здесь, если вернётся, то нет значения тому, что осталось за морём. Пускай думают, что хотят! С Деймоном поступили жестоко, а я не стала дожидаться своей судьбы, и теперь всё сложилось, как нельзя хорошо! А вот если я вернусь, то не знаю, чем это обернётся.

***

конец третьей луны 100 года от Завоевания Эйгона

Эймма сидела на своей кровати, подтянув к себе ноги. За окном шумел зимний ветер, меховая накидка закрывала ей нос. Шла девятая луна с тех пор, как она потеряла своего сына, и она прикрывала глаза, надеясь, что в эту ночь Визерис не позовёт её к себе. Они ведь только приехали, не может быть, чтобы он не посчитался с её усталостью. Эймма и правда устала с дороги, только вот сна не было ни в одном глазу — как будто она зашла в клетку ко льву и ютилась в уголочке. Как тут уснуть? Она ведь могла бы сбежать. Для этого не нужно много, только лишь потерпеть и сделать благочестивый вид. Эймма могла бы начать ходить в септу, выпросить у служанок помощь и получить лунный чай, а потом, спустя какие-нибудь шесть лун заявить, что она не может больше обременять мужа, и должна оставить его и уйти в септы, чтобы замолить грехи, за которые боги не дают ей дитя. Это опасно — её могут раскрыть с тем, что пьёт этот чай, да и слишком сомнителен этот напиток. Совершенно неясно, каким вредом он обернётся однажды. Она могла бы на это решиться, но Эймме было обидно жертвовать своей жизнью ради свободы. Септа? Да она плеваться будет от глупых наставлений. В её мироздании не было богов, были лишь глупые люди, которым нравилось себе выдумывать идолов. Может, в этом мире они и были, но современному человеку тяжело верить в ту ерунду, что плетут септоны, а жить под личиной септы и того хуже. Бежать, пытаться подстроить собственную смерть — значит, жить остаток жизни простолюдинкой, и неизвестно, что из этого хуже. Её юное тело одарили валирийскими волосами, и это станет её проклятой меткой. Нет, Эймма не желала умереть или оказаться в проститутках. Был еще один путь. Но он ужасен. Он так плох, что у Эйммы живот скручивался от одной мысли, что она это сделает. Нет. Нет. Нужно попытаться пойти иным путём. Она ведь не убийца. Она просто хочет жить. Эймма смогла уснуть лишь под утро.

***

Луна сияла высоко в небе, и Эймме казалось, никак настоящий огромный глаз глядел на них. Её свет был столь ярким, что всё вокруг оказалось ясным, словно на дворе был день, а не ясная ночь. Эймма идет по пепелищу, посреди которого пировала Вхагар. Огромная драконица пожирала мёртвые тела, разрываемые шмотки плоти разлетались повсюду. Люди, не то живые, не то уже мертвые, вопили, но чудовищный зверь не слышал их мольбы. Но Эймма идет к ней — единственному знакомому существу в этом бескрайнем хаосе, — и видит, как на неё с немым молебном глядят полумёртвые глаза. Все темноволосые, загорелые, но теперь, в этом первобытном ужасе перед непобедимым врагом — седые от ужаса, бледные от потерянной крови и близкой гибели. Она поднимает глаза на Вхагар и слышит утробный рык гигантского зверя. Драконица распахивает перед ней свою окровавленную пасть, в которой мельтешат всполохи зарождающегося пламени. Эймма в ужасе хватается за грудь, и обнаруживает в своих руках светлый шёлковый платок с резными краями. Она не успевает ничего осмыслить — её охватывает адским пламенем, и всё меркнет. Эймма открывает глаза, и на пепелище теперь пусто. Ни дракона, ни страждущих — только она на огромном камне, посыпанном пеплом и солью. Вокруг плещется море, его гул слышен со всех сторон. Ветер швыряет угли из стороны в сторону, порывами сдувает её ночную рубашку и золу. Ступать больно, и жжет так, словно это наяву. В пустоте неясно, куда податься. Эймма оглядывается — но нет ничего. Ветер шепчет незнакомые слова, уши не способны разобрать их. Эймма закрывает глаза, чтобы прислушаться, но ветра смолкают. Она идет наугад. Луна висит высоко над головой, в своем пике, но на земле не видно собственной тени. Как только Эймма замечает это, впереди появляется силуэт. Человек. Эймма срывается с места. Фигура покачивается, и вдруг, лишенная головы, падает на колени и затем — наземь. — За что? — слышит она многоголосье, — за что?.. Она оглядывается, пытаясь понять, кто говорит, но голоса идет отовсюду и ниоткуда одновременно. Будто мир её спрашивал. Только о чём?.. Она настигает мертвое тело и голоса соединяются в один, и голосом Визериса спрашивают у неё. — Ты ведь не думала, что так случится? Она видит отрубленную голову Визериса, его фосфорически голубые глаза, и падает на колени, вопя от ужаса, что рвётся из неё. — За что? — спрашивает голос её дочери. Эймма оборачивается и видит свою дочь в белых одеждах, что бредёт к ней по углям. Эймма поднимается, и чувствует, что она вся мокрая и липкая, от крови и бог знает чего. Её обдаёт ветром и холод окутывает всё тело. Она делает шаг к дочери, и чувствует, как погано саднит между ног. Колени дрожат, но она делает ещё один шаг, чувствуя, как липнет к ней платье. Лицо Рейниры искажается в ужасе, она открывает рот, чтобы закричать, как вдруг плечо Эйммы обжигает жаром, словно туда вонзили раскалённый металл. Эймма оборачивается — откуда в ней столько прыти нашлось? — и видит Визериса, перепуганного. Он держит в руках одеяло, намереваясь укрыть её. Ни пепла, ни моря. Только утренняя прохлада и встревоженный, но живой муж. — Тебе что-то приснилось? — спрашивает он сипло. Эймма вдруг обнаружила, что собственное лицо исказилось в гневе. — А? — вздыхает она и откидывается на подушку. Глаза закрываются, но Эймма просыпается окончательно. Между сном и явью она не понимала, что происходит. Забыла совсем, что Визерис попросил её остаться, и она согласилась. Потому что не могла поспать уже который день — кажется, четвёртый? — и просто отключилась от усталости. Она так глаз и не сомкнула, кажется. За окошком мельтешит рассвет, голова гудит, а Визерис пытается выяснить, что же ей такого страшного приснилось. Знал бы только, что он сам и был её ночным кошмаром. — Я уйду к себе. Прости, не смогу уснуть, — Эймма поднялась с кровати, схватила халат дрожащими руками и, не успев запахнуть его, выскочила вон. В коридоре было холодно, и это отрезвляло разум. Эймма прикрыла глаза и попыталась прийти в равновесие. Направо была лестница для слуг, она вела к саду. Эймма посмотрела за угол — никого, — и пошла туда. За подъемом виднелась знакомая балюстрада, а в конце — лесенка вниз. Эймма чувствовала, как её тело отказывалось слушаться, едва не оступаясь на лесенке, но упрямо спускалась. Маленький внутренний сад, навес под ветвями дикого винограда — всё было серым и мертвым этой зимой. Повеяло холодом, и она заметила, как кто-то вздрогнул впереди. Деймон. Она спустилась, и увидела потерянное лицо кузена. — Что случилось? — спросила Эймма обеспокоенно. — Дед отослал меня. Сказал, что видеть больше не желает, — вздохнул он, и уже собирался что-то договорить, но замолк. Темнил. Странно и другое. Джейхейрис должен был отплыть на Драконий Камень, иначе кого ожидала королева всё это время? Что-то явно было не так. Эймма неловко присела рядом, не в силах найти ответ. Камень холодил, тяжелую голову клонило в сон, но она знала, что не сможет уснуть. — За что он отсылает тебя? Деймон усмехнулся грустно, глядя в пол. — Не поверишь, — сказал он, и не то это была ирония, не то правда. Разум отказывался разбирать, что скрывал под этими словами принц, но Эймма продолжила диалог. — Расскажи, а я сама решу, чему буду верить. Странная серьёзность Эйммы заставила Деймона посмотреть на кузину наконец. — Что с тобой? — Бессонница. Деймон многозначительно хмыкнул, но Эймме как-то было не до тайных смыслов, и она только фыркнула на его усмешку. Ей было худо и без его издёвок. — Совсем худо, да? — спросил он, заметив, как кузину раздражало его легкое отношение. — Не обращай внимания, — попросила Эймма, потирая лицо, — это от усталости. Лучше расскажи, за что тебя отослали. Деймон быстро понял, что Эймма не станет продолжать темы о бессоннице, и отвернулся. — Он говорил, что разочарован во мне. Ну, это не ново. Я знал, что так будет, когда всё вскроется. — А что ты сделал? Это тебя за то, что ты Визерису помогал лордов уговаривать вместо поисков Гейль? Я думала, что король и сам был за Визериса. Деймон резко поднял глаза на неё и посмотрел удивлённо. — Так ты не знаешь? Тебя поэтому вернули с Драконьего Камня? Эймму это только стало сильнее раздражать. Камень под нею был ужасно холодным, это подливало масла в огонь. — И что? Что ты сделал-то? — проговорила она уже громче и нетерпеливее. Деймон опешил от напора, а его рука дернулась к груди. Эймма поднялась с места, переступая с ноги на ногу от усталости в теле, встала перед принцем, и теперь смотрела на него сверху вниз. Видимо, это вынудило Деймона сознаться. — Помогал Гейль скрываться. Но не сдержал своего обещания, и написал бабушке на Драконий Камень. Рассказал, где она, — вывалил Деймон, отведя взгляд, — Гейль умоляла меня помочь, я не мог не согласиться, но, знаешь... ей была нужна помощь. Эймма сама не поняла, когда в ужасе открыла рот. — Что?! — она схватила кузена за плечи, обрывая его оправдания, — Ты всё это время знал, где она, но молчал, что она жива?! Эхо её вопроса разнеслось по колодцу двора. Деймон только усмехнулся в своей манере, и это лишь сильнее нервировало Эймму. — Ей нужна помощь? — спросила она тише, встряхнув того за плечи, — что там случилось? Она здорова? Деймон не отвечал, и Эймма знала — это потому, что он чувствовал вину. Только неясно до конца, за что именно. — То есть ты был замешан в её побеге, обманул меня? — Нет, я не знал, пока не нашёл её след. Я отвёз её в Пентос, сначала думал, что она насидится, заскучает по семье. Сама вернуться захочет. А потом... — Что - "потом"? Ответа не было. — Она сейчас в порядке? — спросила Эймма. — Гейль на Драконьем Камне? Деймон кивнул. Эймма отпрянула, намереваясь уходить, как кузен позвал её тихо. — Тебя не пустят туда. — Это ещё почему? — Иначе тебя бы не отсылали. Сама подумай, — фыркнул он. — Да что там происходит? Эймма остановилась посреди беседки, глядя на кузена с нетерпением. Ей хотелось поспешить к мейстеру Аллару, просить выслать письмо Гейль и выпытать у неё обо всём; ей хотелось идти к королю и просить отпустить её на Драконий Камень, но было что-то ещё. — Деймон, — позвала она тихо, — скажи, что там случилось. Я умоляю тебя, не молчи. Он поднял на нее пустые глаза. — Я боюсь, что она умрет. Как и моя мать, — отозвался Деймон, — если есть способ помочь ей, то её милость королева сделает всё, чтобы Гейль помогли. Эймма остолбенела. "Как мать" эхом звучало в её голове, поверить было попросту невозможно. — Только есть ли он? — спросил вникуда Деймон, обрывая размышления Эйммы. — Ты что сделал? — спросила Эймма сипло, — Чтобы умереть, как твоя мать, она должна быть беременна... Но как?! Глупый вопрос — Гейль же была в него влюблена. А Деймон просто смотрел на Эймму и молчал, ожидая, когда она закончит его ругать. Эймма прикрыла глаза, в горле застрял комок. Вот почему король был так на него зол, что видеть больше не желал. — Ты дурак, как ты мог с ней так поступить? Сам же говоришь... а, чёрт тебя дери!.. Руки сами закрыли лицо. Эймме не хотелось находиться здесь, в этой ужасной ситуации, а слова разом вылетели из головы. Разочарованием жгло сердце, да так, что дышать стало тяжко. — Дурак, ты права, — согласился Деймон, — Гейль просила венчаться под светом валирийских богов, раз уж я был женат в свете Семерых, и хотела уехать на Драконий Камень, подальше от королевы и всех. Обещала, что уговорит родителей, чтобы они аннулировали мой брак, но будто бы не понимала, что я её не люблю. Эймма скривилась от отвращения, всё внутри зудело от одной только мысли о том, что королева была права, и Деймон просто воспользовался Гейль. Обидное осознание скребло внутренности — Эймма и правда решила, что Деймон был хорошим человеком, которого все обижали. Возможно, это всё была лишь её вечная попытка противостоять нападкам Алисанны в своей голове. Выдумала всё себе сама. Словно забыла, что этот человек растлит её дочь и убьёт невинного ребенка. Словно всё его будущие грехи — это другой человек. Но нет, это всё один и тот же дурак Деймон. — Стой. Эймма сама не поняла, куда направилась, когда Деймон снова её окликнул. Её сознание помутилось, она ничего не видела перед собой, пока не сморгнула это наваждение. У него в руках был какой-то свёрток. — Гейль просила передать тебе. Эймма подошла ближе, взяла протянутый свёрток и поняла, что в ткань было что-то завёрнуто. По весу больше похоже на небольшую книгу. Деймон поднялся, и Эймма наконец смогла увидеть его глаза. Они были всё такими же пустыми, и, несомненно, виноватыми. На мгновение Эймма почувствовала себя неловко из-за того, что наседала, хотя ничуть не сомневалась в собственных обвинениях. Может, он и не совершил убийств из своего будущего, но всё, что случилось с Гейль — свершившийся факт. — Сходи к мейстеру и попроси сонной настойки, — предложил Деймон, — ты выглядишь, как покойница.

***

Эймма пришла в башню мейстера и обнаружила, что все ещё спали. У дверей был стражник, но он пустил её внутрь и предложил даже разбудить мейстера для неё — она отказалась. Новый великий мейстер был ей незнаком, она слегка опасалась этой встречи и задумала осмотреться. В кабинете было полным полно склянок с травой и порошками. Эймма не доверяла местным методам медицины, но прекрасно понимала, что иного выхода у неё не было. Где-то в этой комнате можно было отыскать и лунный чай, и сонные настойки, и, наверняка, даже яды. Она могла бы взять один, и, кажется, в таком обилии никто бы не заметил этого. Юноша появился перед ней из ниоткуда. — Чем обязан, леди Эймма? Эймма быстро получила искомое снотворное: теперь несла в руках вручённую мейстером настойку и свёрток от Деймона, но что-то не давало ей покоя. На минуту она вдруг решилась отыскать здесь этот проклятый лунный чай, выпить его и не думать больше о том, что ей может грозить, но вместо этого она шла к себе и думала, что не сумела бы ни найти его, ни заварить. Более того, он был бы нужен ей постоянно. И она страшно боялась последствий. Впрочем, можно еще поспорить, что хуже — неизвестные последствия или натуральная смерть. Эймма села на свою кровать. Тело ломило от усталости. Она развернула свёрток, обвязанный верёвкой. Там был дневник.

***

Шестой день девятой луны 99 года от Завоевания Эйгона, Пентос

Он сидит и смотрит в пол. Кажется, уже несколько часов. Оно и ясно — его отец умер. Мне страшно подходить к нему и спрашивать о чём-то. Прошло меньше недели, и он говорит, что матушка отослала его прочь. Она не верит, что Деймон меня не нашёл — и конечно она права! — но поэтому она запретила ему продолжать поиски, и, кажется, скоро этим займётся Рейнис. Это будет плохо, ведь она могла бы допытаться до тех людей, что видели нас на острове в Глотке. Она может их запугать — у неё огромный дракон за спиной, и если честно, я сама её немного побаиваюсь. У неё бы вышло меня отыскать. Но отчего-то я уверена, что это — совсем не единственное, что его тревожит. За время, что мы провели здесь, можно было догадаться, что Деймона давно не видно, и заподозрить его в сокрытии, и уже не важно чего. А значит, есть что-то поверх привлечения к поискам Рейнис.

***

Дело было в наследнике. Какая же я глупая! Как можно было забыть, что Рейнис только лишь из уважения к братцу Бейлону отказалась бороться с ним за это право. А теперь, когда брат умер, и её соперником станет Визерис, нет причин отказываться вновь. Отец созывает лордов, чтобы провести голосование и выбрать наследника. Раньше у отца был септон Барт, а теперь не было тех, с кем он мог так честно поговорить и уверенно сделать выбор. В итоге и с Деймоном всё оказалось совсем не так, как я думала. Деймон опасается, что Рейнис воспользуется возможностью поисков меня для того, чтобы уговорить лордов голосовать за неё. Мол, она сменит мнение лордов о себе. Этого я знать не могу, но если она собирается уговаривать лордов, то меня. должно быть, не отыщет. А если её выберут королевой, то так будет даже лучше, ведь она всегда этого хотела. Визерису не подходит править — в этом я согласна с Эйммой. Значит, и переживать мне не о чем. К тому же, Эймма будет рада, если теперь ей не нужно будет родить наследника. Она много тревожится, и это ей сильно вредит. Я сказала Деймону, что ничего, если он поступит как Рейнис, и он, радостный, улетел. Кажется, я нескоро его увижу. Мне немножко обидно, но я ведь сама согласилась на это. Будет глупо обижаться, но я ничего с собой поделать не могу. Думаю, к его приезду это всё пройдет, но сейчас — немало угнетает. Если честно, я не думала наследовании прежде. Это ведь решённый вопрос. Эймма как-то мне говорила, что Рейнис проиграла бы брату Бейлону, ведь между женщиной и мужчиной лорды выберут даже плохонького, но мужа, только бы не подчиняться женщинам. И отчего-то мне кажется, будто это правда, и даже сейчас Рейнис не станет наследницей, так что Деймон переживает попусту. Порядок таков, что правят мужчины. Я видала, как мать отступает от своих слов перед отцом, чтобы поддержать его статус короля, не подвергать сомнению его королевское слово. Матушка была всё же не правящей королевой, а только женой короля, и ей часто об этом пытались напомнить советники. Им затыкал рот септон Бард — вот уж кто ценил её голос больше всех! — но оттого её место не менялось. Место её было не на троне, а при нём. Наверное, поэтому она так переживала, что у Рейнис отобрали право наследовать трон, к которому её готовили с детства. Матушка и отец ссорились за стенами спальни, но никогда — так сильно. "Рейнис не воспримут всерьез, а если она и станет королевой, то её не посчитают посаженной на трон." Отец говорил это, когда они поссорились. Мол, видеть там будут лорда Корлиса — "ведь как же она может править, она лишь заслонка для мужчины на этом месте!" — и, чего доброго, решат, что у власти новая династия. Отцовская гордость не позволила бы этому сбыться. Я не думаю, что такая сильная женщина, как Рейнис, не справилась бы с бременем власти. Мне очень жаль, что братец Эймон умер, а следом за ним Рейнис потеряла свое право. Может быть, сейчас у неё выйдет? Матушка не смолчала в прошлый раз, может, и в этот раз она не смолчит? Одно меня пугает — как бы ни случилось войны. Мама рассказала мне однажды, что её старшая сестра Рейна была обижена, ведь трон должен был достаться её дочери или ей самой, но они с отцом обошли их право. Я тогда не принимала это всерьёз, пока не услыхала от служанок, как те рассказывали, что тётушка была безумна, оказалась ведьмой и могла спалить город дотла. Она давно умерла, и я не знала её, но говорят, что власть развращает, и оттого она могла помешаться. И потому я в последнее время много думаю: а что будет, если обиженные задумают вернуть свою возможность силой? И мне каждый раз страшно засыпать.

***

Мне было дурно этим утром. Погода стала холоднее: после смерти брата стали дуть зимние ветра, и я простыла, пока гуляла по городу. Служанки принца не отходят от меня, поят какой-то настойкой на вине. Она горячая, и горлу легче, только от неё становится дурно. Я проснулась и думала, что умерла. Всё мутное, в ушах шум. Едва с кровати не упала. Меня тошнило этой настойкой, и теперь её запах стал для меня отвратителен. Как же лечить больное горло — ума не приложу. Мама поила меня медовым вином, но я не знаю, есть ли оно здесь. Сейчас уже ничего не тревожит — сижу, пишу, и вроде всё славно. Кашлять хочется, правда, чихать, но это можно стерпеть. Деймона нет уже третью неделю. Он как тогда улетел, так от него не приходило и вести. Мне немного грустно, потому что всё это время я скучала по нему. Я теперь могу покидать поместье принца Реджио днём. Со мной отправляли двух стражников, как и уговорился с принцем Деймон, только на меня смотрели, как на диковинку, и это было неловко. Об этом и говорили мне — тут я тоже чужачка. Прям как дома. Поэтому когда в городе было какое-то громкое празднество, и мне очень на него хотелось, я не решилась идти. Оно продлилось вечер и ночь, и всем наверняка было весело. Наверное, это правильно, что меня не отпустили, ведь вскоре после этого я и заболела. Матушка говорила, что я слаба здоровьем, и мне нужно беречься, но раньше я не понимала, что это значит.

***

Я всё ещё болею. Мне тяжело встать с кровати, и теперь я уже не по своей воле сижу в этой комнате. Гувернантка (служанки зовут её леди Фелис, но кажется, у неё другое имя, только она не признается, какое) читает мне вечерами, когда её обязанности окончены. Так было с матушкой, когда она простужалась, но в этот раз мне и правда сделалось плохо. От скуки я пытаюсь читать книгу о морском владыке Браавоса и его Первом Мече, но низкий валирийский оказался куда сложнее, и я понимаю только малую часть. Это грустно. Служанки шепчутся о чём-то, и это очень неловко. Мне кажется, будто обо мне. Еще немного, и я буду просить у тётушки Фелисии уроки местного диалекта. Она добрая и согласится, но мне не хочется её обременять. У неё своих забот полно и очень жестокая судьба. Она была благородной дамой, но в юности стала вдовой и так одним днём лишилась и крова, и положения. С тех пор одна воспитывает детей, зарабатывает тем, что учит детей в благородных домах. Её старшая (единственная дочка тётушки) уже почти выросла, но тётушка от этого только больше напугана, и хочет возвращаться до темноты домой. Я не хочу её задерживать, особенно, если это опасно. Одно меня радует в моей болезни — принц совсем не заходит. Его общество мне не нравится и сейчас, но скорее по привычке, чем оттого, что он делает что-то плохо. Он просто смотрит — и мне не нравится. Я не знаю, отчего мне так не хочется его видеть, но это так постыдно признавать! Всё-таки он присматривает за мной и моей безопасностью, дал кров и пищу, но я не просто не отвечаю благодарностью, а избегаю его. И ничего не могу с собой поделать.

***

Мне кажется, моя простуда давно прошла. Мне немного страшно думать об этом, но вся моя усталость жутко напоминала мне что-то, и теперь я точно вспомнила. Эймма также страдала, когда оказалось, что она в тягости. Её ужасно расстраивало, что она не может даже читать, а книги, которые она так любила, придавали ей энергии. Всё, на что она жаловалась — вот оно! Только мне, отчего-то, не верится. Лунная кровь всё не приходит, и лекарь махал рукой, мол — это от болезни. Так правда бывало, но не от простуды, а от лихорадки, когда было совсем уж плохо. Но сейчас у меня не было жара, только усталость, и всё никак она не уходит. Прям как у Эйммы. Если это правда, то мне должно быть страшно. Мне рассказывали о том, с каким позором сослали сестру Сейру, и если бы я оказалась на её месте, сгорела бы со стыда. Я не на её месте, и как будто бы, мои дела даже хуже! Но отчего-то мне не страшно. Мне очень хочется, чтобы я оказалась права. Мне безумно хочется верить, что я и правда беременна. Я должна испугаться, но я... в предвкушении? Я знаю, что Деймон хотел семью, и уверена, что эта новость его обрадует! Он ведь хочет, чтобы его любили. Я видела это. Не знаю, как мне об этом писать матушке, но она меня поймёт. Она поняла даже Сейру, и всё ещё любит её. Однажды я расскажу матушке, но не сейчас. Потом. Только бы всё это оказалось правдой!

***

четвёртая луна 100 года от Завоевания Эйгона

Утро наступило слишком быстро. Служанка удивилась, увидев Эймму у себя, и помогла ей одеться в платье и убрать волосы какой-то сеткой. Прошлым вечером Визерис говорил, что Отто назначили десницей, и его дочь с женой приехали к назначению в столицу. Визериса, конечно, очень воодушевила встреча с Алерией, о которой, по его же словам, только и говорил Отто. Видимо, Хайтауэр её и правда любит. Алисента должна быть малышкой сейчас. Она прибывает ко двору даже раньше, чем прежде. Помешает ли это Визерису взять эту девочку в жёны потом? Эймма старалась не задумываться об этом. Рейнире уже рассказали о скором знакомстве с юной леди, и она тараторила о том, как будет показывать ей своих кукол, пока нянечка натягивала ей шерстяные чулочки. Эймма через не-хочу натянула на дочь манто, застегнула пуговичку под шеей и потрепала за волосы. — Пойдём. Нас ждёт твой папа в саду. Вредность резко пропала, и девочка поспешила с матерью вниз. Визерис сидел на скамейке с семейством Отто, когда они вышли во двор. Леди Алерия мило ей улыбнулась — это была дама взрослая, полногрудая, с шикарными волосами до пояса, убранными лентой. Платье, больше напоминающее пальто, шляпа с широкими полями — кажется, она только прибыла в замок. — Эймма, знакомься, — улыбнулся Визерис, беря её за руку и подводя к гостям. Они перекинулись парой вежливых слов с этой дамой, когда из-за её спины вышла девочка в нежно-голубом манто. Девочка оказалось куда старше, чем думалось Эймме — малышке было около десяти или двенадцати лет, — и, к тому же, она была скорее блондинкой, чем рыжей, и ей это безумно шло. — Алисента, поздоровайся, — подтолкнула её мать в спину ладонью. Девочка присела в реверансе, худенькая, как то бывает с подростками в этом возрасте, и удивительно милая в своей скромности. Эймма не ожидала, что ребёнок Отто может быть ей мил, но эта девочка была слишком юна, чтобы перекладывать на неё грехи её отца. Тем более, не совершённые. — Здравствуй, — Эймма улыбнулась ей совершенно искренне. Рейнира заинтересованно смотрела за девочкой, и когда мама поздоровалась с ней, принялась повторять за ней. Она присела в неловком реверансе — у Рейниры никогда не получалось ладно, — и Алисента ответила ей со всем уважением ко статусу принцессы. Рейнире это, определённо, понравилось. Визерис предложил прогуляться по саду, и Алерия добродушно или из вежливости согласилась. Эймма видела, что обе дамы устали, и решила, что у башни десницы, где они должны остановиться, прервёт эту прогулку, раз уж Визерис её начал. Нужно было только выдумать предлог. Алерия рассказывала о Староместе и сыне, который остался на обучении там, Алисента боялась и слово вставить, просто шла следом и глазела то на Визериса, то на Эймму и их дочку, что мельтешила впереди с нянечкой. — Как прошла дорога? — спросила Эймма у девочки. Её глаза увеличились от испуга, но она тут же принялась отвечать. — Было интересно. Я раньше не видела дороги Роз, и полагала, что название было дано в честь герба дома Тирелл, но оказывается ещё при строительстве её милость позаботилась, чтобы кое-где на самом деле росли розы. У кромки тракта. Эймма улыбнулась на это замечание, надеясь этим успокоить тревогу девочки. — Это, наверное, красиво... И в этот момент Рейнира споткнулась о край своего манто и грохнулась с ахом на землю, сбивая руки в кровь. Эймма сама не заметила, как уже оказалась рядом и стала осматривать раненые ладошки. Губа принцессы вывернулась, она хотела заплакать, но сдержалась, пока отец не присел к ней тоже. — Больно? Рейнира качает головой и ещё жалобнее лицо делает. Играет, плутовка! — Да ну? — спрашивает её Эймма, и дочка начинает ей тараторить, как ей больно было. И обидно! Визерис вынул из кармана платок и поднёс к рукам дочери, чтобы стереть грязь, когда Эймма увидела на нём знакомую вышивку. — Нужно убрать грязь, чтобы не стало болеть сильнее, — объяснял Визерис, а Эймма вглядывалась в кружевные вензеля, пропуская всё мимо ушей. Это же тот самый платок из сна! Рейнира терпела, пока отец не начал убирать платок в карман — тогда она скривилась в обиде на своё пальто и земное тяготение, и захныкала. — Что это за платок? — спросила Эймма, протягивая за ним руку. Визерис остановился и передал его жене. Шелковый белый платок с резной серебряной вышивкой по краям, немного грязный, но очень красивый. — Где-то я его уже видела, — сказала она тут же. Визерис усмехнулся, но как-то горько. — Конечно. У моего отца, — вздохнул он и поднял Рейниру на руки, — Это потому что у матушки был похожий. Отец носил её платок с собой, пока не потерял где-то в море. Недавно он отыскал на рынке мастерицу, что шьёт эти платки, и заказал у неё целую дюжину, кажется. Я попросил один себе — я тоже помню, как он нравился маме. Иногда это приятное напоминание о ней. Красивый, правда? Рейнира продолжала гнусавить, привлекая внимание, и Визерис заговорил с ней, отвлекаясь от Эйммы. — А можно я посмотрю? — послышалось со спины. Эймма обернулась к Алисенте и протянула платок. Девочка приглядывалась к вышивке целую минуту, пока не сообщила с видом знатока. — Я видела такое однажды. Это не вышивка, а кружево фриволите. Это сделали мастерицы из Дорна? Эймма посмотрела удивлённо на Визериса, но он не знал. Когда Эймма посмотрела на Отто, то обнаружила довольственное выражение на его лице. — Похоже на то, — подтвердила Алерия. — Наша септа родом с Марок, она учила Алисенту своему мастерству. Не так ли? Девочка закивала. Эймма вернула платок мужу, но что-то внутри неё требовало, чтобы она не отдавала.

***

Эймма снова не могла заснуть и принялась искать платок, что так и не отдала принцу Бейлону. Его платок так и остался у неё, она даже не догадалась отдать его прачкам на стирку, не то, что вернуть. И он был белым, определённо таким же, как показывал Визерис. Рукотворным чудом — в голове Эйммы никак не укладывалась сама возможность плести кружева буквально по воздуху! — и добрым воспоминанием. В вещах платка не было, в сундуках — тоже. Эймма уже отчаялась, пока среди шкатулок не отыскалась незнакомая — легкая очень, и почему-то замок не заперт. И в этой шкатулке всё это время лежал шёлковый платок принца Бейлона. От него всё еще шёл лёгкий сладкий шлейф с ноткой горчинки. Эймма развернула платок, украшенный по краям кружевными вензелями, чтобы разглядеть его полностью и сравнить с тем, что видела у Визериса, как вдруг обнаружила по центру огромное некрасивое пятно. — Что это? — про себя прошептала она, приглядываясь. Шёлк будто искупали в кислотном растворе — его волокна разлохматились и торчали во все стороны, потемнев и распушившись. Прежде Эймма видела такое, лишь когда переборщила с отбеливателем, но в этом мире ничего, напоминающего бытовую химию, в обиходе не было. Эймма положила платок в шкатулку и резко её захлопнула. Пальцы нестерпимо хотелось вымыть, и она поспешила это сделать. Её руки начали трястись. Платок испачкан едким химикатом — иначе и быть не может! — но зачем? Не затем ли, чтобы отравить?!.. Взгляд сам упал на шкатулку, пока Эймма вытирала мокрые ладони. Она не знала что это, но если это был яд, то одни только боги знают, какое там вещество, и что будет, смешай эту отраву с водою. А она уже смешала. И тут до Эйммы дошло. К ранкам её Рейниры прикасались таким же платком, и кто знает, может и он был отравлен! На что бы этот яд ни был рассчитан, через ранки он куда легче отравит, чем через кожу! Эймма бросилась в комнату дочери. Служанка уже спала, и когда увидела встревоженную Эймму в дверях, подскочила на стуле. — Что случилось, моя леди? — спросила она сипло со сна. — Ей не становилось плохо? — выпалила Эймма полушёпотом. Служанка опешила от её слов, а Эймма поспешила к кровати Рейниры, стараясь ступать тише. Девочка сопела, её ладошки были обмотаны тонким бинтом, а к ссадинам приложена мазь. — Ничего подозрительного не замечали? — продолжила спрашивать шёпотом Эймма, пока разматывала бинты и оглядывала ранки, стараясь не касаться дочери пальцами. Нежная детская кожа легко сдиралась, но так же легко приходила в норму, и ладошки не вызывали беспокойства. Эймма откинула бинты в чашу у кровати. — Сожгите их, и перебинтуйте ей ладони с мазью заново. И обязательно протрите за мной ручки дверей, — попросила Эймма, отходя назад, — возможно, я прикасалась к чему-то опасному. Никому нельзя это трогать, особенно, моей дочери. Нужно было срочно понять, что же так изъело шёлк. И может ли это навредить через кожу, раны или ещё как-то. Платок пах приятно, знакомо даже, но теперь, когда запах практически полностью выветрился, Эймма не могла распознать, что это. Руки захотелось вымыть ещё раз — ей уже казалось, как их изъедает так же, как тот шёлк. В тот же момент припомнилось, что королева упоминала о хроническом насморке сына. Может ли быть, что его травили через платки? Если так, то и другие должны быть изъедены ядом. В таком случае убийца знал, что отравлять. Хуже того, платки были дорнийские — а нынче Дорн воевал с Таргариенами. Это сотни лет спустя, через десяток династических браков станет иначе, но пока... Пока королевства, что под властью Таргариенов, периодически конфликтовали с дорнийцами. И в одной из таких войн были принц Бейлон, принц Эймон и король Джейхейрис. Кажется, Рейнис уже упоминала об этом. Эймма выбежала из своих комнат, игнорируя оклики стражника, как была — в ночной рубахе. Холод царапал кожу, пока она спускалась по лестнице и мчала через сад к башне Десницы. В дверях кабинета её встретил Отто Хайтауэр. — Леди Эймма?!.. — вопросил он, сильно удивлённый её появлением. Эймма проскочила мимо него и распахнула двери в комнату за кабинетом — спаленку, которую, сколько она помнила, занимал принц Бейлон с назначения десницей. В узкой клетушке с высоким оконцем-колонной стояла большая кровать и сундук в её изножье. На счастье Эйммы — не закрытый. — Ты уже переехал сюда? — она обернулась к Отто, что заглянул в спаленку за ней. За его спиной стоял один из стражников её комнат и ожидал, напуганный. Отто покачал головой. Эймма раскрыла сундук, его тяжелая крышка с грохотом упала на деревянное основание кровати, а Эймма принялась вытаскивать вещи прямо на пыльный пол. Рубахи, исподние штаны, что-то похожее на носки или чулки, носимое мужчинами — Эймма едва ли знала названия таких чудаковатых вещей, — шкатулки под замками, очевидно, с украшениями, потому как тяжелые. Несколько мешочков с монетами и, на самом дне в плетёной корзине нашлись они. Одиннадцать платков — точно таких же, как вынимала она из своей шкатулки. Резные кружева, шелковая ткань и изъеденная ткань ровно по центру. В каждом платке — в разном месте. Эймма поднесла к носу один и обнаружила, что пахли они затхлостью сундука и более ничем. Каждый. Она в ужасе обернулась — и Отто, и её стражник смотрели на неё в ожидании и легком испуге. Эймма подняла один из платков и осторожно развернула, показывая им пятно по центру. — Что это? — лицо Хайтауэра побелело, когда он поднёс свечу и увидел то же, что искала Эймма, — Что это, леди Эймма? Она пожала плечами в неопределённости. Стражник приблизился к ней и помог подняться — это было не лишним, ведь от паники у неё тряслись колени. Хайтауэр, к его чести, усадил Эймму на стул к камину, отыскал какую-то накидку в своих вещах и потребовал у своих стражников привести мейстера. — Может, вина? — предлагал слуга, мявшийся в углу кабинета десницы, пока Эймма в ступоре глядела в пол. Хайтауэр покачал головой. — Эти платки отравлены. Мы не знаем, как действует яд, но если он убил принца Бейлона, то он может быть опасен даже при прикосновении. Слуга отступил назад. Внизу послышались шаги, но это был не мейстер. — Что-то случилось? — на шум поднялась леди Алерия со свечой. — Не трогай дверь, — воскликнул Отто, ринувшись к жене, а потом перешел на шёпот, — уходи, пожалуйста, к себе. Эймма глядела на Отто и не находила слов. Он был прав и осторожен. Червячок сомнения нашёптывал ей — он знает, и, возможно, догадывается, что она подозревает его. Но слова Рейнис вспоминались вновь, и Эймма больше не верила, что Отто убивал. Его аккуратность, когда он избегал прикосновения к рукам Эйммы, трогавшим платки, попытка быть спокойным в ужасе от открытия не были наигранными. То, как он опасался за жизнь жены сейчас — не наигранно. Он не знал.

***

Мейстеры не смогли опознать яд. Он давно разложился, и теперь не был опасен — это совершенно бесчеловечным образом проверили на собаке, заставив её слизать мясо с одного из платков, но животное осталось в порядке. Раз яд уже разложился, то отраву, очевидно, обновляли. Король занимался допросом всех прачек, Визерис писал королеве об этой новости, и всё не мог найтись со словами. — Но платок пах, — сказала вдруг Эймма, обращая на себя внимание. — Пах? — переспросил Визерис, — чем? Эймма покачала головой. — Я не могу понять. Она показала шкатулку. — Я позабыла его, заперла в шкатулке. Сама не помню как. Он всё ещё пахнет чем-то сладким. Визерис принюхался, но тоже не смог определить, что это было. — Сладкое, и правда, — согласился он. Мейстеры не нашли ничего и в этом платке. Говорили, мол, запах — это побочный продукт, и он скорее показывает, что яд не очищен полностью, чем указывает, что это за вещество. Легче оттого не становилось. Дикие домыслы посещали голову Эйммы, но одно радовало — Визерисов платок стирали часто, и если что-то и могло быть на нем, давно сошло на нет. Рейнира в безопасности. В этот раз под подозрение попали прачки. Их держали в чёрных камерах, пока король не удостоверился, что больше они не скажут. Была одна несостыковка: яда на платках уже не осталось, но как тогда травили Бейлона? Если яд разлагался со временем, что похоже на правду, то его следовало обновлять. Этот момент был причиной, по которой кошмарили весь замок. С тех пор, как появилось знание, что отравленный платок был дорнийским, в столице отыскали лавку, что торговала ими. Это было легко, потому как Визерис знал, куда идти, и тут же указал на виновников. Яда с платков у неё не отыскали, но её вине сомнений не было: по словам Визериса, что был там и всё видел, эта женщина травила не только его отца, но и короля. Замест яда с платков в её доме отыскали мазь, которой лечили старые раны Джейхейриса, эта же мазь была и у принца Бейлона. Мазь была отравлена: мейстеры убедились, что в ней некий "аконит", но для Эйммы это слово звучало чем-то из алхимии или магии, поэтому она решила, что не слыхала такого яда прежде. Как рассказали помощники прежнего мейстера, Бейлон однажды принес отравленную мазь отцу, потому что она помогала принцу. Мазь неплохо помогала и королю, но её запах вызывал у короля головную боль, и оттого мазь держали для особенно дурных дней, когда Джейхейрис был согласен стерпеть неудачный побочный эффект. Видимо, только это и спасло короля от смерти. Мазь, как и всё, что было у мастерицы, принесли мейстерам на изучение. Если бы Эймма не настояла на этом, в надежде определить отраву на платках, яд в мази никто бы и не обнаружил. Тогда же кто-то из помощников мейстера опознал знакомую мазь по запаху. Как мазь, что наносили на раны короля не проверили на известный здесь аконит? — Как мы знаем, наследник пользовался мазью, — как-то заметила Алерия, жена Отто, — и ему мазь долгое время помогала. Принц Бейлон поручился за её качество, а мейстеры знали, что принцу она не навредила. Может, подумали, что эта мазь уже была проверена перед тем, как принц начал её использовать. Так или иначе, всё сводится к тому, что её попросту не проверяли. От её слов Эймма пришла в ужас, потому что слова леди Алерии вписывались в образ Бейлона как нельзя точно. Даже Эймме доводилось знать, как часто принц Бейлон ручался за кого-то перед отцом. Почему только на его отца она действовала дурно, а на Бейлона — нет? Все эти мысли могли мучать и дальше, но отравлен был Бейлон не этим ядом. Действие аконита не совпадало с деталями смерти принца, зато очень хорошо вписывалась в это всё головная боль Джейхейриса и слабость после применения этой мази. Симптомы принца Бейлона были другими, и ни один известный яд не совпадал с ними. Проклятые платки уже начали сниться Эймме в кошмарах.

***

Начало последней луны 99 года от Завоевания Эйгона, Пентос

О чём я только думала — не знаю. Глупая-глупая Гейль, морока на голову Деймона — вот кто я! Лучше бы так мне и сказал. Но он мялся, и я уже успела обо всём догадаться, пока он подходил к тому, что хотел у меня спросить. "Может, ты уже скучаешь по дому?" Я? По дому? Я скучала по Деймону! А дом со всем красным замком могут катиться в седьмое пекло! Да, за всё то время, что я болела, мне осточертели эти душные покои, осточертел Пентос, который я больше не вижу, но у меня и мысли не было вернуться! Особенно сейчас, когда я думаю, что эти мои страдания вознаградятся. Но нет, Деймон не понимал меня. Как. Как ему это в голову пришло?! Я отказалась уезжать. Сказала ему, что у нас будет ребенок, хотя так и не смогла спросить у лекаря — может, от переживаний из-за этого дурака у моего тела просто не осталось сил, чтобы кровить. Страшно очень спрашивать. И стыдно. И когда я сказала это Деймону, он побледнел, но как будто знал, что так и будет. Я думала, что мы теперь будем здесь, вместе. Он уладит всё у брата — и ведь всё уже решено, Визериса избрали наследником! — и мы будем снова гулять по Пентосу, выбирать подушки в дом, закажем тахту в мастерской, увидим, наконец, фестиваль!.. Но, оказывается, он передумал. "Не люблю". Признался. Мне следовало догадаться, что так и случится. Почему-то я поверила в брак — я знаю, что валирийские боги значат для Деймона больше других, — только клятвы всегда ничего не стоили. Люди лишь лгут, когда говорят о верности клятвам. Это пустая картинка, и о данных обетах вспоминают, когда то удобно, когда же неудобно — закрывают глаза. Ведь никто не узнает, что творится за закрытыми дверями. Вот и моя клятва канет в Лету. Свидетелями её были лишь Деймон и боги. И они закроют глаза, будто её не было. А мне придется сделать вид, будто так оно и есть. Нарушение клятвы — тяжкий грех, однако матушка рассказывала, как дозорные Стены, что дали обет безбрачия, посещали дом терпимости, и никто не пытался сокрыть этого страшного преступления. Отец однажды судил белого плаща за то, что он нарушил свою клятву и стал отцом сыновьям. После этого сложно было поверить словам матушки, только она видела всё собственными глазами, и я лишь больше убеждаюсь. Клятвы — это напоказ. Я знаю семиконечную звезду, и мне известно, что обеты, данные насильно, не имеют силы, но в день свадьбы Деймона это совершенно не заботило ни матушку, ни отца, ни лорда Ройса. Все они считают, что брак заключен, а его вынужденность более не важна. Важны обстоятельства, которые велят оставить всё так, как оно есть. Нет варианта, чтобы матушка и отец уговорились разорвать его брак с леди Реей. Я уверена, что это оскорбление будет не Рунному Камню, а всей Долине — ведь, как мне помнится, отец его жены нынче лорд-защитник Долины. Отцу всегда корона была дороже детей. Матушка, может, и призадумалась бы, но она в Деймоне видит только зло, сумятицу и... И в этом она права! Он взаправду так... непоследователен? Запутал меня сотню раз. Я была уверена в его искренности, но сейчас он снова бежит. Только раньше он бежал со мной, а теперь — от меня. Мне казалось, он свободен как ветер, и если я буду рядом, то стану также свободна. Но ему просто было со мной по пути. И он снова уходит. А мне без него — никак.

***

Этим утром пришла повитуха. Я не успела даже позавтракать, как её привели в мою комнату, а мне очень хотелось есть. Сил и так не было, поэтому я расстроилась прежде всех её процедур. Мой разум пытается довести меня до слёз безо всякой причины. Сначала она выгнала всех вон, заперла двери и разложила на столе вещицы из своей сумки. Я не знала, что это за штуковины, но больше всего моё внимание привлекла странная трубка. Широкая на двух концах. Через эту штуку она как-то пыталась услышать, что в моём животе. Не знаю, на что она надеялась! Когда у неё это не вышло, она долго и мучительно ощупывала мой живот пальцами, что-то приговаривала, вопросы странные задавала. Наверное, отвлечь пыталась, чтобы так неприятно не было. Но вопросы надо было задавать, когда она захотела осмотреть меня... там! Да простит меня матерь, но как такое позволяют боги?! Она долго уговаривала меня, пыталась успокоить, правда стыда моего это не уменьшило, но было не больно. Повитуха поглаживала мне руки, укрыла одеялом и продолжала говорить что-то без умолку, даже когда закончила. Это помогло. Я всё время, что она меня ощупывала, спрашивала её — ну что? А она улыбалась и уходила от ответа. Видимо, сама еще не знала. Других причин у меня нет. Так или иначе, ей удалось меня обрадовать, когда сказала, что всё так и есть, и я правда с ребенком. Мне уже как-то не получалось ей улыбаться, но я правда была рада. Мне было спокойнее от её голоса, потому я попросила её остаться и рассказать мне побольше, и она согласилась. Оказывается, можно высчитать срок, когда будет слышно, как бьётся сердечко ребенка в моём животе. Она говорит, что оно уже бьётся, просто оно маленькое, и его пока не слышно. Скоро живот начнёт расти, и я смогу почувствовать не только усталость, но и как он шевелится — говорит, что опытные матери могут почувствовать это еще раньше, и это немного расстраивает. Я не знаю, будет ли у меня еще такая возможность, и оттого мне хочется, чтобы это все поскорее наступило и длилось подольше. Я знаю, что всё может быстро оборваться. Об этом очень страшно думать, поэтому я надеюсь, что ничего с моим малышом не случится, и он родится... И родится живым. Когда я только думала о том, что могу быть беременна, мне не было так страшно. А теперь, когда я знаю, что внутри меня взаправду растёт жизнь, мне становится безмерно страшно оттого, что я единственная, кто может защитить это крохотное создание. Но я не могу отвести волю богов. Я думала, что без Деймона мне никак, но если его не будет рядом, я переживу. Я пережила это однажды и переживу сейчас. Даже если будет больно и пусто, это не конец. На самом же деле я не переживу, если мой ребенок оставит меня. Уйдёт к Небесной Матери. Это нечестно, но мне так хочется его увидеть. Даже если этот мир будет к нему жесток, я хочу, чтобы он родился и был рядом. Тетушка Фелисия рассказывала мне о своих детях, и однажды призналась, что она ни за что бы от них не отказалась, даже если бы знала, что её муж скоропостижно уйдет. Я думаю, так думают все матери, и мне очень хочется стать такой же сильной, как она.

***

Деймон пытался расспросить меня о том, что мне говорила повитуха, но я постеснялась, и сказала, чтобы он спрашивал у неё. Это было так глупо! Мне кажется, он обиделся на меня. Но я бы не смогла ему рассказать. Это так неловко, что я бы и слова из себя не выдавила, просто стояла бы перед ним, как дура, и это, кажется, было бы и того хуже! Он ведь и так принимает меня за недалёкую... Может, мне и следовало попытаться, только он обидел меня, и мне колет сердце всякий раз, когда гляжу на него. "Не люблю", — сказал он мне тогда. Обрубил все надежды одной фразой. В глубине души я знала, что не любит, только верила, что полюбит однажды. Что он захотел поверить в будущее, в котором мы будем счастливы. Мог бы смолчать, но не смолчал. Это было очень больно, больнее всего, что со мной случалось за это время. Поэтому всё правильно я сделала. Если ему будет интересно, то выспросит сам, ежели нет — тоже его право. Он теперь молчит о возвращении домой, я и тому рада. Пока у меня есть это время, я буду здесь. Повитуха заверила меня, что скоро станет лучше, а значит, у меня выйдет снова и гулять, и ходить в город. Повитуха посоветовала мне покрасить волосы тирошийской краской: обычно тирошийцы красят такой бороды, и она очень въедлива, но мне не страшно. Пускай так и останутся, если мне это позволит мне без всякой опаски гулять в городе. Мне так точно будет спокойнее.

***

Четвёртая луна 100 года от Завоевания Эйгона

Эймма закрыла дневник Гейль и отложила его в сторону. Дело шло к утру, но Эймма всё никак не могла уснуть, перечитывала записи подруги. Гейль никогда не стремилась писать аккуратно, но оттого всё написанное только больше грело сердце. За свое путешествие Гейль пережила больше, чем за прежнюю жизнь, и оттого очень изменилась, но эта её забавная черта напоминала, что это всё ещё была её милая Гейль. Радовало одно — Гейль надеялась на лучшее. Значит и Эймме следует. Рейнира, её кроха, видела седьмой сон — девочка уснула у матери на кровати, и так и осталась тут спать всю ночь. Чтобы её не тревожить, Эймма взяла свечу и подошла к окошку. Зима подходила к концу. Снова становилось теплее, и в саду пахло весной. Эймма не знала, что там думали на этот счёт мейстеры, но природа знала всё наперёд. Из распахнутого окна тянуло утренней влагой, и этот запах успокаивал. Скоро распустятся первые цветы, и сад вновь заиграет красками. По просьбе королевы в сад привезли вишню из далёкой Йи-Ти, она должна зацвести скоро. Быть может, Алисанна приехала бы к ним сейчас и привезла Гейль? Королева так хотела увидеть цветение этого дерева. Неужели из-за ссоры она не приедет? Может, дело в том, что Гейль не хотят показывать двору, а Алисанна не желает её оставить. Или, что и того хуже, король обозлился на дочь за её поспешные решения? Тогда Алисанна права целиком и полностью: Эймма бы поступила так же. Заперлась бы на острове и игнорировала все попытки извиниться. Эймма отправила уже девятое письмо им. Ответа не было ни на одно, и это пугало. Гейль ведь сама просила писать, значит, что-то было не так. Возможно, конечно, они просто не читали ни одного из них. Так было бы проще думать. Король тоже писал на Драконий Камень. Королева должна знать, как умер её сын, к тому же, о платках писали для того, чтобы предупредить такое же отравление. И на это ответа не было. Эймма побоялась узнать, что случилось с мастерицей, изготавливавшей платки Бейлону, и всеми остальными — их обвинили, осудили и наверняка уже казнили. Сир Отто не сможет остановить короля Джейхейриса — тот ни во что не ставил своего нового десницу в таких вопросах, — а Эймма и подавно бы ничего не сделала. Король был в ярости. Наверняка поэтому и дракона его звали яростным и гневливым — оба стоили друг друга. Казнь — это нечто, что было сверх понимания Эйммы. Она, наверное, никогда не сумеет смириться с тем, что людей в те времена, когда убедиться в причастности можно было лишь из слов и каких-то допотопных методов, а подставить — легче простого, — казнят за всякую провинность. Преступления должны быть наказаны по закону, но кто отменяет ошибки? Кто вернет жизнь невиновному? Почему этот мир так жесток к простым людям?! Яда у них, к тому же, не нашли. Это было не удивительно. Эймма понимала, что сейчас рука короля указывала на тех, кто действительно был виновен, но они не были заказчиками, а лишь исполнителями. И так или иначе, эту мастерицу отправили на верную смерть люди, что сидят в безопасном замке в Дорне и не получат наказания. Простые люди опять расплачивались за козни богатых. Причем, своими жизнями — единственным, что у них было. Но Эймма ничего не могла с этим сделать. Она была бесполезна, а для спасения таких жизней следовало перевернуть всё вверх дном. Эймма никак этого не сумеет. От этого делалось жутко: мир, в который она попала, был сущим кошмаром. Да, сейчас она богатая леди, жена наследника престола... Но кто сказал, что однажды она или её потомки не окажется внизу огромной махины королевской власти и не окажутся растоптаны? Когда творится беспредел, насилие и бесчинства нельзя забывать, что под каток этого безумия можешь попасть ты сам. Эймма знала историю достаточно, чтобы не строить иллюзий на этот счёт. Вестерос был одним сплошным бесчинством, и иметь с этим дело нельзя. Тут бы себя спасти, а не про какую-то мастерицу думать. И что, что малышка Алисента сокрушалась, что у мастерицы золотые руки... наверняка эта женщина знала, на что идет, наверняка понимала, что это месть, и она будет казнена!.. Но какие бы мысли о том, как мастерица намеревалась отомстить за родных, Эймма не выдумывала, ей было бесконечно жаль её и всех тех, кто попал под руку королю в гневе. Эймма взяла платок и снова его развернула. Белый шёлк, золотистая нитка кружева — очень красивая работа, но с ужасным пятном по центру. Теперь было ясно, что оно не опасно уже. Слишком много времени прошло. Только запах остался. Эймма подносит платок к носу — принца Бейлона бесконечно жаль, он был добр к ней. И даже запах яда на этом платке был ему под стать — такой же нежный и аккуратный, как галантен к ней был принц. От принца Бейлона был приятный сладковатый запах, так и платок пах. Ореховый, тонкий аромат, как цвет золотых ниток. Приятная нотка горечи. Миндальной горечи. По спине проходят мурашки. Эймма закрывает глаза и вновь втягивает носом едва чувствующийся аромат. Миндаль. Он самый. Это миндальный запах. Эймма оборачивается к дочери, что сопит на кровати, а потом снова глядит на платок. В горле встает ком, и разум начинает работать. Если это миндаль, то может ли яд быть тем самым ядом из косточек? Она точно помнила, как матушка еще в прошлой жизни предупреждала её быть осторожной с вишней, всегда убирать косточки из этих ягод и никогда не есть любую пищу из вишни, где косточки могли остаться и долго разлагаться, как в каком-нибудь джеме. Всем в её окружении были известны случаи смертельного отравления такими конфитюрами и компотами, а дело было в том, что косточки эти выделяли опасный яд — цианистый калий. Беспечность в таких делах стоила жизни. А еще она слыхала, что в более теплых местах этот яд добывали из миндаля. Эймма разжимает ладонь и понимает, что сжала платок в руке до побеления. На ладони остались полукруги от ногтей, их жгло, но всё это не могло сравниться с жестокостью осознания. Бейлона отравили цианистым калием. И Эймма могла бы догадаться об этом, если бы на каплю дольше задумалась о запахе, что был на дядюшке всё это время. Если бы позволила себе размышлять об этом дольше, а не позабыть о его грядущей смерти, ведь она нескоро должна была случиться. Возможно, он и остался бы жив. Возможно, она бы предупредила его смерть, а тем самым и свою. Принц Бейлон был единственным мужчиной в этой семье, кто что-то решал, и мог бы помочь Эймме из собственной доброты и памяти о печальной истории собственной жены. Но теперь в этом не было никакого смысла. Он мертв, и Эймма может лишь сообщить, что разгадала причину. Внутри скребло от сожаления и вины. Вина никак не могла её покинуть, почти уже год это ужасное чувство пыталось соскрести с Эйммы последний покров, что защищал её от жестокости мира. Вину за побег Гейль она обратила в попытку поддержать королеву, вину за смерть ребенка пыталась переложить на мужа, но не выходило это никак. Вина, вина, вина — да что ж она такого сделала, чтобы оказаться сосредоточением этого поганого чувства! Казалось бы, ничего. И в этом была её вина. Эймма отправилась в башню мейстера. Рассвет мельтешил за окном, и все спали — в голове крутилась мысль о том, чтобы отыскать там тот самый чай, а потом уже будить старика. У нее есть причина туда прибыть, никто и не подумает на неё. Но было страшно. К тому же, она так и не знала, как распознать этот проклятый чай. Служанки говорили, что он пахнет болотом и что он горький и отвратительный в заваренном виде. Этого, к сожалению, было мало. Стражник встретил её у дверей со шкатулкой полусонный, и Эймма убаюкала его своим голосом, обещаясь, что она сама всё сделает. В башне снова было тихо, и окошки были затворены — зима, всё-таки. Она зажгла свечу и принялась искать надписи на баночках — таковые были. Крысиный сыр, зеленая смерть, черный сон, молоко из клыка — кажется, это все яды. Ниже была полка с кислицей горькой, кожаной травой, ведьминой солью — совершенно неведомые Эймме вещицы. Она смотрела мелкие надписи, пока не увидела мать-траву. Кажется, это ей давали после родов, когда было особенно тяжко. Оно снимало спазмы, и Эймма могла спать. Рядом стоял некий "чёрный венец", сразу за ним — "укус лиловой матери" и "рута". Никто из них не был знаком Эймме, но следующая баночка хранила что-то, похожее на мяту. Она пахла болотом, но знакомый запах узнавался — точно мята. Может, это и клали в лунный чай. Только мало ли трав пахло болотом... Вдали раздались шаги, и Эймма, заткнув баночку с мятой, быстро поставила её на полку. Она отыскала взглядом полку с ядами и принялась делать вид, что вчитывается, когда в дверях показался великий мейстер. — Леди Эймма, что вас привело ко мне спозаранку? — удивился старик. Эймма видела его однажды, когда уже приносила этот платок, но они не были друг другу представлены. Всегда были другие, а Эймма только слушала их беседы со стороны. — Боюсь, я разгадала секрет этого яда, — сказала она. Мейстер посмотрел на платок на столе и встрепенулся всем телом. — Как? — единственное, что произнес он. Эймма обернулась к полке и продолжила глядеть на названия. — Это яд из косточек миндаля. Я всё никак не могла узнать запах, пока не вспомнила, что принц Бейлон пах так же. Но возможно, что этот яд можно было бы добыть и из других косточек, например — вишни. Мейстер торопливо прошагал к полке и принялся перебирать бутылёчки. — Из косточек... косточек... — он поднимал маленькие склянки, — может быть, черёмуха? Яд добывается из косточек, как вы и говорите. Эймма пожала плечами. — Какие симптомы? Я не знаю ядов, чтобы понимать это. Мейстер отвернулся к полке. — Принца долго травили, раз через платки то делалось. Только вот этот яд можно было бы и прежде разглядеть на ткани, а в сухом виде черёмуховый дух почти не ядовит, едва ли убил бы крепкого принца, — размышлял старик, — а если клещевина? У Эйммы в руках оказался бутылёк. — Яд убивает почки. Отравленные гниют заживо, боли ужасные, как её величество и описывала. Кровь будет: внутреннее кровотечение обеспечено, клещевина — вещь опасная и едкая. Он мог бы кашлять кровью от этого. — Но ведь он быстро умер? — напомнила Эймма, — а чтобы сгнить, кажется, нужно немало времени. Мы бы заметили его хворь раньше. А вот тут ореховое дерево — может, оно? Она подошла к полке и зацепилась за странное название. — Нет, этого мало. Яд опасен, но не телу, а духу: видятся демоны, разум мутнеет. Эймма отставила бутылёк. — Мы можем попытаться самостоятельно вытащить яд. Я не знаю, как это делается, но предполагаю, откуда. Вы могли бы попробовать? Мейстер посмотрел устало на стол, яды и платок. — Есть у меня хороший ребенок на примете. Юноша смыслит в алхимических примочках и превращениях, только изгнали его за это из мейстеров. Я напишу ему: если мальчишке еще не отбили голову деревянными мечами, сумеет сделать, как вы просите. Эймма кивнула. — Спасибо, что верите. Великий мейстер улыбнулся хитро. — Верить-то верю, только интересно мне, откуда знаете такое, юная леди? — лицо старичка резко стало серьёзным. Эймма не растерялась. Она придумала это ещё по дороге в башню мейстера. — В Долине слыхала о том, как умерла девочка от яда из вишнёвых косточек. Никто не знает, когда косточки выделят яд, оттого всякий джем может стать последним. Меня это напугало, ведь я любила пирожки с вишнёвым конфитюром. Как тут не запомнить. Мейстер не знал о вкусах и страхах маленькой Эйммы, потому не о чем было допрашивать дальше. Ставка Эйммы была на это. — Хорошо, что вы припомнили это, — согласился старичок, смягчившись. Эймма посмотрела на затворённое окно. — Конечно, — фыркнула она, — это не давало мне покоя столько времени, что я не смогла уснуть. Хитрый взгляд вернулся на старое лицо. — Удивительно, что вы знаете это, — сказал он, — но, признаться, как только я увидел вас тут, разглядывающую яды, подумал, что вы задумали кого-то убить. Эймма выпучила глаза в удивлении. Она скорее опасалась, что её уличат в использовании чая, чем яда. — Я? — выпалила она, — вот уж не подумала бы. Грех на душу брать... Она посмотрела на бутыльки на столе с опаской. Впрочем, все они не были так страшны теперь, когда она услышала о них у великого мейстера. — Всякое бывает, леди Эймма. Королевский двор опасен, а яд — оружие леди. Мне бы следовало убедиться, что вы не умыкнули чего, но не потому, что не доверяю вам, лишь оттого, что это моя обязанность перед королём и народом. Конечно яд будут считать женским оружием. Едва ли у женщин нашлось бы иное, когда ни меч, ни слово им не доступны. Только звучало это как принижение, как то, что женщины подлы в своём выборе, а не то, что это единственное им доступное решение. Жестоко обвинять беспомощных в том, как они стремятся выжить. Эймма прекрасно понимала тех женщин, кто пользовался этим путём. Возможно, Эймма бы и сама попыталась отравить Визериса, чтобы избежать смерти. Она знала больше, сумела бы скрыть последствия, и точно не воровала бы яд у мейстера — какое опрометчивое решение! — и у неё бы вышло. Стоило лишь продумать это, и иногда её воспалённый мозг даже начинал это представлять. Но Эймма смотрела на то, как улыбается её дочь, глядя на своего отца, и ей становилось стыдно за свои мерзкие мысли. Визерис не заслуживал этого. Сколько бы глупых снов она не видала, сколько бы бреда её сознание не выдумывало в поисках простого пути, Эймма знала, что убийство — не выход. Убийство решит её проблемы здесь и сейчас, но как она простит себя? Как она оставит свою дочь без отца? Как она вообще смеет оборвать чужую жизнь? И сейчас, когда этот старик, что однажды её зарежет, глядел на неё с укором, Эймме на секунду захотелось взять семена клещевины и умертвить и его, и мужа. И всех, кто это узнает. А потом, видимо, себя, потому что она не простит себе убийство. Глаза закрываются и Эймма вздыхает. — Человеку нельзя убивать человека. Он становится чудовищем от этого, или умирает изнутри сам. Я не знаю, что случится со мной, но простить себе убийство никогда бы не смогла. Я знаю цену жизни. Она отвернулась и ушла к себе. Сотня ступенек вниз, ступени наверх через сад, ступени близ её покоев — она подумала, что начался дождь или снег, пока не поняла, что плачет, и не принялась утирать слёзы. Эймма знает цену жизни. Рождение новой жизни никогда не проходит бесследно, матери отдают себя детям всю жизнь. Алисанна, может, и не была во всём хорошей матерью, но по одному взгляду на неё было очевидно: она отдавала своим детям всё, что сохранял её организм, и оттого тело её стало таким хрупким и слабым. Её матушка и матушка Визериса отдали свою жизнь, чтобы они появились на свет. И Эймма не знала, готовы ли они были заплатить, но на смертном одре каждая из них понимала ценность жизни. Эти женщины не смогли бы убивать. Эймма должна понимать вклад матерей в собственных детей не хуже их троих, однако же она не собиралась стать еще одной жертвой. Визерис не заслуживает смерти, но переступив через него она могла бы отвести беду от себя и дочери, и это казалось так просто. Ведь человеческая жизнь так хрупка. Эймма уже подходила к замковой септе, когда встретилась глазами с сиром Отто. Тот обеспокоенно посмотрел на неё, видимо, всё ещё опухшую от слёз, и осторожно спросил причину её раннего подъема. Эймма посмотрела на десницу с горькой усмешкой. — О, вы мне не поверите. Кажется, я распознала яд, которым отравили принца Бейлона, — призналась она ему. — И что же это? — тут же заинтересовался десница. "Цианистый калий". — Яд, извлечённый из миндаля, — отвечала вместо того Эймма. Десница чуть нахмурился. — Не понимаю. Таковой есть? Ничего не слышал о подобном, — признался он. Видать, хотел сказать, что она выдумывает. — А вы знакомы с ядами? — спросила Эймма. Отто отвёл глаза в сторону, припоминая что-то. — Не думаю, но как всякий сын лорда, получал уроки о том, как избежать отравления. Если яд можно добыть из миндаля, то, вероятно, это редкий яд? Эймма едва-едва улыбнулась. — Думаю, что редкий, раз мейстеры с ним не знакомы, однако не только в миндале он содержится, потому следовало бы о нём побольше узнать. — И где же ещё он может находиться, леди Эймма? — встревожился Отто. — В косточках вишни. Кажется, таковой можно отыскать и в яблоках, но мне сложно припомнить. — Выходит, вы знакомы с ядами? — попытался подловить её Хайтауэр. Эймма покачала головой. — Нет, совсем нет. Это случайное знание из прошлого, ничего более. Вы знаете, мой интерес куда больше к истории, чем к медицине. В этот момент в окне башни десницы мелькнула тонкая фигура, и Эймма увидела, как девочка осторожно выглядывает в окошко с интересом. Она быстро узнала в заспанной девочке Алисенту Хайтауэр, а её отец лишь подтвердил это, когда улыбнулся дочери. — Удивительное замечание. Моя дочь также склонна любить историю, а не медицину, — прибавил Отто. "Прям как Визерис", — ехидно подметила в своём разуме Эймма, но сохранила лицо и распрощалась с Хайтауэром. — Будет славно, если вам найдётся, о чём побеседовать. Алисента замкнулась, как прибыла, и ей не хватает компании, — намекнул десница. Пытался предложить Эймме дочку фрейлиной, не иначе: девочка была ближе к ней возрастом, чем к Визерису с Отто, и в этом Хайтауэр увидел возможность. Эймма же не чувствовала сопротивления. Дамы из Долины были скучны, они не интересовали её, хотя она не отсылала их, и даже помогала королеве подыскать им партию. Девочка в башне была милым ребенком, смышлёным, и одно только это делало её лучше дам из Долины. Но она напомнила Эймме одну важную вещь. Теперь у двора была малышка, которой удастся родить наследника Визерису. Её мужу один шаг до трона, и старый король вскоре умрёт. Алисента оказалась здесь как нельзя кстати: возраст, в котором ещё не выдают замуж, но учат присматриваться, и как бы мерзко это ни звучало. У неё ведь всё удастся. Эймма даже понимала почему. Эта девочка её очаровала в первую встречу, и она кажется искренней в своей прелести. Но она была только ребенком. Она просто не может быть опасной сейчас. Эта маленькая леди лишь оружие в руках отца, не более того. Со временем может стать иначе, но пока — нет. И кажется, Визерис и правда её полюбит. И есть за что, теперь у Эйммы не было сомнений. К тому же, Визерис любил историю, как и эта девочка, и он был многим старше — наверняка, ему удавалось получать восхищение от юной слушательницы. Её муж ведь и правда был хорош в науке, Алисенте даже не нужно притворяться. И как бы Эймме ни хотелось видеть во всём этом что-то грязное и дурное, ей следовало признать, что эти двое ничуть не заслуживали плохого мнения. Эймма просто боялась, что её убьют, чтобы сместить, но кажется, тут не будет никакого заговора. Просто случайность. Роковая случайность. Эймма прикрыла глаза и схватилась за колонну — колени подкосились то ли от усталости, то ли от пережитого стресса. В разуме крутились шестерёнки. Алисента сможет родить её мужу долгожданного наследника. И пускай она и сделает это — девочка выживет, ей это не будет смертельным приговором. Совесть Эйммы будет чиста. А если Эймма останется жива, то Визерис, возможно, не станет из вины или стыда назначать их дочь наследницей. Не будет идеализировать жену, ведь сейчас он этого не делает. Эймма могла бы попросту уговорить его, могла бы устроить грандиозный скандал, или выдать дочь куда-нибудь наперед, за того, кого к трону не приблизят... Нет. Не могла бы. Но есть другой вариант. Эймма могла бы уговориться с Отто, чтобы тот помог ей получить развод. Он оказался не так плох. Эймма могла бы собственноручно усадить его дочь на место королевы, а потом упросить за свою помощь плату — оставить при Рейнире до её совершеннолетия или замужества, замест того, чтобы после развода возвращать Эймму в Гнездо и снова использовать как товар. Отто был достаточно разумен и амбициозен, чтобы согласиться с ней и помочь устроить хорошие условия в обмен на власть. Без приказа Визериса Рейниру наследницей не признают, а значит, она останется в безопасности. Визерис не будет к ней жесток, ведь любит её и убережет от иных опасностей, а Эймма бы проследила за всем этим и не позволяла подставить дочь. И все. Это ведь так просто — отдай власть тем, кто желает, и проси за это то, что хочешь. За власть бы ей заплатили сполна. К тому же, пока Рейнира растёт, Эймма постареет, перестанет быть интересна, и, может, про неё позабудут. Это было бы лучшим исходом. Но для этого нужно довериться Хайтауэру.

***

Первая луна 100 года от Завоевания Эйгона, Пентос

Сегодня пришёл еще один сундук от Деймона. Он выслал ткани из Мирра и какую-то диковинную игрушку, похожую на дракона с крыльями. Правда, крылья её были крохотными, а сам дракон — пузатым, словно проглотил огромную грушу. Она милая, но мне скребет горло, когда я думаю о том, чтобы написать Деймону, что она мне понравилась. Повитуха рассказала мне, что такие вещицы нельзя оставлять с новорождёнными. Я знаю. Мне Эймма рассказывала, что младенцы могут из-за них задохнуться. Младенцы вообще от чего угодно могут задохнуться, потому что не в силах перевернуться, а их крошечное тело быстро перегревается, легко замерзает и так же скоро умирает от нехватки воздуха. Поэтому матери не спят ночами, и мне предстоит то же. Я знаю и это, но не боюсь: мне рассказывали, как матушка и мейстер Элисар глядели за мной в оба глаза, боялись, что я не доживу и до года. Геймон и Валерион умерли, оставив большой шрам в мамином сердце, и если бы умерла я, матушка бы помешалась — так мне рассказывал мейстер, когда я отказывалась от горького лекарства. Я не верю мейстеру Элисару. Он был веселым, но у него на всё было своё мнение, которое иногда было абсурдным. Матушка сильная, она бы никогда не сошла с ума, не сойдет и сейчас. Справится, даже если будет больно. Я хочу быть такой же, но мне кажется, что не выдержу, если мой ребёнок умрёт. Это слишком — я-то не сильная, я просто Гейль, которая хилая зимняя девочка, что падает в обморок от избытка чувств. Маменька совсем другая. Ткани из сундука Деймона очень красивые. Я располнела, и мои старые платья не дают толком вдохнуть, потому заказала себе два новых — в сундуке были деньги. Мне неловко молчать, когда я пользуюсь всем тем, что высылает Деймон, но с тех пор, как он улетел, я не слышала от него и весточки. Если я стану писать, это будет еще более неловко: будто я Деймона мучаю своим обществом. Он ведь даже не пытался поговорить со мной. Деймон помогает, и я не могу его обвинить в бесчувственности, но мне было бы легче понимать, что мы не поссорились. Сейчас мне думается и вовсе то, что Деймон попросту пользовался тем, что я нашлась, чтобы помогать брату с голосованием за наследника... матерь да простит меня за эту ужасную мысль! Но я никак не могу перестать её думать. Если я просто была бы предлогом, то это могло объяснить, почему он сразу не сказал мне, что больше не хочет со мной сбегать!.. Но он был занят, и я верю, что время всё решило. Без меня ему было лучше, вот и всё. Поэтому он не пытался оправдаться за отказ больше, поэтому он не стал разговаривать, не пишет. Деймон хороший человек, просто он не для меня.

***

Сегодня меня пригласили на одиннадцатые именины маленького сыночка моей гувернантки Фелисии. Теперь, когда я беру у нее уроки низкого валирийского, мне стало куда легче понимать, что происходит в Пентосе. Я даже понимаю, что обсуждают служанки! Но главное моё достижение в том, что я научилась торговаться на рынке. Я обошла весь город, пока искала подходящий подарок. Мне не хотелось просить деньги у принца Реджио, и из тех денег, что оставлял Деймон, осталось немного, поэтому мне пришлось сильно постараться, чтобы подобрать хороший подарок на эту сумму. Они очень милая семья. Когда я вручила кожаную сумку мальчику, меня долго благодарили всей семьёй. Такие вещи — это ерунда для принцессы, но простым людям этого недостаёт. Качественные кожаные вещи служат долго, но стоят... стоят они страшные суммы! Я бы столько не скопила вовек. Тётушка звала меня жить у себя, но я сразу отказалась. Я не могу их обременять, ведь они живут скромно, а я не знаю, смогу ли найти себе применение. Но мне очень хочется попробовать. Наверное, пока ничего не выйдет. В последнее время мне тяжело уходить далеко от дома. Ноги пухнут, спина скоро устает. Мой живот стал таким большим, что я похожа на вздутый шарик. И говорят, что мой срок подойдёт лишь через четыре луны. Какой же огромный тогда он станет! Я, наверное, просто лопну. Кожа уже начинает лопаться. Мама как-то говорила об этом. Матушка родилась невысокой и худой, оттого в первые тягости её кожа шла полосами. Пока Эймма мне не показала, как это может быть, я думала, что не заметила бы никаких полос. Но они могут быть не только белыми, а красными и фиолетовыми, и спустя время выглядеть так же страшно, как в самом начале. Будто плоть рвётся! У меня пока нет таких страшных полос. Я купила на рынке масло из Лиса, и как мне указали, так им и пользуюсь — утром и перед сном. Белые полосы никуда не уходят от этого масла, и иногда всё равно появляются новые, но они почти не заметны, если не вглядываться. Я думаю, это не страшно. Страшно будет, если они будут похожи на расходящуюся плоть... Я не смогу смотреть в зеркало без опаски, будто мой малыш вывалится от этого из меня. Мне кажется, моё тело совсем не создано для того, чтобы растить в нём жизнь. Это тяжко, невероятно устало, будто малыш растёт не сам, а я его денно и нощно леплю из глины! Только это бы объяснило, почему я такая хилая и неповоротливая. С этим совершенно невозможно не то, что работать, даже жить едва удается. Повитуха говорит, что у меня просто тяжелая беременность. Так не у всех, просто мне повезло. Она советует мне гулять и хорошо кушать, это всё, чем я могу помочь своему малышу. Остальное — воля богов.

***

Сегодня был отличный день! Утром я заглядывала в булочную, где продавали тёплый хлеб. Мне нравится этот хлеб на завтрак, и я уговорилась со слугами, что буду покупать его сама — это замечательная прогулка, после которой я обязательно нагуливала аппетит для еды. Вот и сегодня я заглянула туда, но оказалось, что сегодня они не работают. Я не поняла почему, но хуже того — все булочные, что я встречала по пути, были закрыты. Это было очень странно, но оказалось, что вышел новый закон, по которому в хлебе определялось наименьшее допустимое соотношение пшеницы к другой муке. Закон был и раньше, но теперь за провинность булочника могли казнить. И, что хуже всего, этот поганец Реджио этот закон изменил. Я стучалась к знакомому булочнику, наверное, четверть часа, пока он не вышел и не рассказал это. Я сначала расстроилась, но в голову мне пришло, что в его хлебе пшеницы было сколько надо, может быть, даже сверх! И мы отправились на площадь, читать этот закон. Сначала я запуталась сама. Там была такая мудрёная формулировка, что даже мудрец запутается, а уж я-то... Но потом до меня дошло. Одна из четырех частей — меньше, чем одна из трёх! Всё хорошо было с хлебом у моего любимого булочника, и пшена в нём было достаточно! Он очень обрадовался, тут же открыл лавку и принялся за дело. А я вернулась домой с хлебом из печи. Как же было вкусно его есть!

***

Я простыла. Зима наступила, но здесь к зиме не были готовы, и меня просто продуло. Повитуха разыскала мне медовую настойку, которую я могла бы пить, чтобы не навредить малышу. Снова не могу гулять. Свежего воздуха хватает, но теперь выхожу только в сад. Сад стал совсем печальным: деревья облетели, цветы опали. Все умирает, и это угнетает меня. Три дня назад пришёл сундук от Деймона, но я так и не смогла его разобрать сама. Служанки сказали, что там вещи для малыша. Меня всё чаще посещает мысль, что малыш Деймону важнее, чем я сама. Он передавал, что скоро прилетит сам, но я просила, чтобы он не летел. Если он прибудет, то я боюсь, что совсем не смогу ему сказать что-то хорошее. И он ещё больше обидится.

***

Он всё-таки прилетел. Спустя три луны явился, словно так и должно быть. Я просила не приезжать, но что-то ему от меня нужно, видимо. Может, увидеть нашего малыша — но он ещё нескоро появится на свет. Может, стыдно стало. Может что-то случилось. Я видела его дракона вдалеке, и это очень опрометчиво. В городе его заметили, это подставляет меня. Отцу донесут это. Я тоже заметила его дракона. Мне страшно, что за новость он принесет в этот раз?

***

"Тебе нужно возвращаться"! Так он и сказал! "Тебе" и "нужно" — будто лучше меня знал, что мне нужно! Принц Реджио передавал ему весточку от моей повитухи, мол, тяжелая у меня беременность. Может, он его призвать сюда хотел, чтобы он рядом был, но и принц Реджио меня ни о чём не спросил! Если бы принц Реджио меня спросил, я бы просила Деймона никогда не показываться на горизонте больше. Не хочу его видеть. Раньше матушка всё за меня решала, а теперь эти двое отчего-то вздумали, что могут мною распоряжаться. Я даже знаю почему. Потому что без них я не могу ступить и шагу...

***

Он обещал, что поможет мне. Не отдаст меня матери. Но служанки собирают мои вещи обратно. Я смотрю на них, и хочется плакать. Я доверяла Деймону, даже не думала, что он так поступит. Уверилась, что мы сумеем договориться, планировала, как мы с малышом здесь устроимся. А Деймон... Деймон предатель! Ну вот, я снова не могу перестать плакать, и живот снова тянет, малыш пинается... это замкнутый круг. Теперь мне хочется плакать из-за будущего, которое у нашего малыша отобрал Деймон. Не думал ведь, чем это обернётся! Как пить дать, не подумал! Испугался, что я умру, видимо, и потому решил снять с себя ответственность. А нашему малышу придется жить в том кошмаре. От него не отойдут, но станут показывать пальцем, называть бастардом! Я знаю, потому что видела, как люди не стыдятся винить детей в грехах родителей. Я бы пережила это, если моему ребенку не придется страдать. Я виновата, а не мой малыш. Он даже еще не родился, а уже называется грешным. Какая глупость! Вчера прибыл корабль от отца. Меня везут на Драконий камень, к матушке, а там, всё-таки, не так и плохо. Там нет двора и дурных людей. Но я буду просить её, чтобы она отпустила нас. Я не хочу возвращаться под замок, и своему малышу я хочу подарить свободу. Как жаль, что сейчас я неспособна ничего с этим сделать. Но теперь не сдамся. Мне есть, ради кого бороться.

***

Пятая луна 100 года от Завоевания Эйгона

Прошла луна или даже полторы с тех пор, как Эймма узнала яд, но доказать ничего не смогла. Король после её слов об источнике яда — миндале, — лишь утвердился во мнении, что отравление было спланировано дорнийцами. Визерис пытался успокоить Эймму на этот счет, заявив, что теперь, когда его отец мертв, это уже не имеет значения, и Эймме не следует себя винить и беспокоиться об этом яде. Деймон писал, что слышал однажды о миндальном яде "горькая смерть" (и Эймма не сомневалась — от проститутки), но знает, что этот яд слишком опасен, и от него нельзя излечить. А Бейлона травили долго. Эймма бы его попросту не спасла. Недавно прибыл ко двору юноша, которого советовал Эймме великий мейстер, но мальчишка толком ничего не сумел получить. Эймма уже оставила эту идею, когда одним днем ей сообщили название яда. — Это осколок позднего лета. Эймма обернулась, когда услышала позади себя голос. Они гуляли с Рейнирой в саду, Эймма чувствовала ужасное недомогание от своей бессонницы, и могла лишь нахмуриться, услышав это. — Что, простите? — переспросила она, увидев десницу. Отто нёс бумаги и огромную книгу, а когда Эймма задала ему вопрос, поравнялся с ней и протянул скрученный пергамент. — Я писал лекарю родом из Лиса, — пояснил Хайтауэр, — он узнал яд. Его называют по-разному. В Эссосе он известен под названием "осколок позднего лета", за то, что он появляется в летних заготовках. Далеко на востоке ему дали имя "горькая смерть". — Но запах не был горьким, — припомнила Эймма, — если только чуть-чуть. — Это зависит лишь от способа очищения яда. Самый простой из них оставляет горечь, так как использует горький миндаль, в котором яда многим больше. Но есть разные пути добыть его. Эймма вздохнула и посмотрела в землю. — Возьмите, — протянул ей пергамент Отто. "Сир Отто, спешу вас уведомить, что спустя месяцы яд этот безопасен, и вам с супругой и дочерью ничего не угрожает. Это, несомненно, осколок позднего лета, как называли его у меня на родине — яд из летних заготовок, загадка природы, которую нам, лекарям, пришлось открыть через множество невинно убиенных. Опасный яд, смертельный — не припоминаю выживших на своей памяти, — только легко уходит. Я выслал вам свёрток, и если очень повезёт, вы сумеете этот яд увидать на ваших платках. В свёртке особая смесь, которую называют одной из печатей Баккалона, если вы знаете, что это такое. Я же подскажу: вам необходимо его добавить на ваши платки, и если капли яда сохранились, он непременно станет синим, как сапфир. Удачи вам в вашем эксперименте" Когда Эймма подняла глаза, то обнаружила в руках Хайтауэра платок с мелкими тёмно-синими пятнами. Они не были синими, как сапфир, а скорее чернильными, будто кто-то много раз уронил на шёлк шариковую ручку. — Удивительно, — прошептала Эймма, не в силах отвести взгляд от платка, — у вас отличные знакомые, сир Отто. — Рад быть полезен, — ответил он и распрощался. Поразительно, но Отто Хайтауэр был единственным человеком, кто поверил ей и раскрыл тайну яда, подтвердив её догадку. Может, Эймма напрочь ошибалась на его счёт?

***

Сомнения и метания сковывают руки. Эймму сковывало недоверие, отбирая драгоценное время. В ту ночь Эймма собиралась уйти. Служанка уже должна была принести ей в комнату лунный чай, и следовало бы поспешить, но тут Эймма обернулась и поняла, что Визерис не спит, а смотрит на неё с тревогой. — Ты уже много недель думаешь о чём-то, — говорит он осторожно. Эймма поднимает накидку и тянет к липким плечам, но Визерис не дает ей одеться и смотрит с жалостью. С мерзкой жалостью. Эймму коробит от его взгляда — не после того, как она очередной раз пришла сюда, чтобы сделать вид, что всё как и должно быть. А потом вернуться к себе и выпить этот мерзкий чай, лишь бы остаться в живых. Нет. Ни в коем случае. — Я всё думаю о том, что будет, если я не смогу дать тебе сына, — сказала она, и лицо принца вмиг стало раздосадованным. Он ненавидел этот разговор, что шёл из раза в раз. Как же его ненавидела Эймма, он не мог и помыслить! — Ты преувеличиваешь, — снова говорит он, а у Эйммы сводит скулы от негодования, и она закрывает глаза, резко натягивая на себя халат, будто ей стало холодно. Халат липнет, она чувствует себя грязной — впрочем, как всегда. Нужно чуть-чуть потерпеть, и она окунётся в ванну. Всё пройдёт. Визерис сам завёл этот разговор, и Эймма должна этим воспользоваться. — Может и так, — пытаясь смягчить, согласилась Эймма, — но тебе нужен наследник. Это важно, чтобы сохранить наследство. И если я не смогу его дать, то ты мог бы получить развод и жениться ещё раз. — Вздор! — воскликнул Визерис в сердцах и почти подскочил на кровати, приближаясь к жене. Эймме стоило многого сдержаться и не отпрянуть. — Но если так! Если так... — она вздыхает, пытается усмирить свои чувства, что пытались вылиться слезами от отчаяния. Как же она от этого устала! — Если не выйдет. Ты должен на это согласиться, — завершает она и сглатывает-таки вязкую слюну. Он молчит. Визерис подымается с кровати, молча одевается и вдруг застывает посреди комнаты. — Я не хочу на это соглашаться, — говорит он спустя долгое молчание, — понимаешь, Эймма, не хочу! Эймма отвела взгляд и запахнулась в накидку сильнее. Хотелось сжаться и исчезнуть. — Но если это будет необходимо? Мы не можем знать будущего. Я лишь хочу попросить у тебя одного — оставь меня при Рейнире. Я не смогу без неё. Визерис бледнеет, будто Эймма прямо здесь же умерла, — а она умерла сотни раз в своем разуме, пока выдумывала, что же ей делать! Она решилась. Эймма взяла малышку Алисенту себе в фрейлины, и теперь общалась с её матушкой, искала, как подойти к Отто с этой мыслью о разводе через его жену и их "личные" дамские беседы. Визерис хоронит её впервые, а Эймма сбилась со счёту. — Пожалуйста, — просит она. Эймме мерзко от мольбы. Погано от того, как она зависит от этих людей. Ей больно от того, что она толкает ребенка на брак, и стыдно перед её матерью за это. Она не хочет верить ни Отто, ни кому-либо ещё, но только этот выход виден ей сейчас. И она почти готова умереть, если её всё-таки разлучат с Рейнирой. Почти — потому что она любит её больше жизни, ведь жизнь она уже отпускала, а Рейниру — никогда. Они заберут у неё дочь только переступив через эйммов бездыханный труп. По лицу Визериса бежит слеза, глаза краснеют и он их опускает в пол. — Ты думала, я бы поступил с вами так жестоко? — спрашивает он едва слышно, отворачивается, чтобы стереть слезу, вдыхает поглубже. — Я не хочу быть жестоким, даже если так велят традиции, ни за что бы так не сделал. Эймма сглатывает предвкушение, и почти готова плакать с мужем. Она ведь знала, что Визерис — хороший человек. Разум говорит ей — подойди, обними и поплачь с ним. Это нужно было обоим. Но тело противится сдвинуться даже на дюйм. Мерзко от одной мысли о прикосновении. — Спасибо, — шепчет она, утирает слезы рукавом и поднимается, намеренная идти. Будто этого подтверждения достаточно. — Рейнира — моя единственная дорогая дочь, мой первенец, и моя принцесса. Если бы я оставил её без матери, кем бы был? — спросил Визерис с горькой усмешкой, — когда я говорил, что люблю тебя, это ведь не было ложью, Эймма. Вы для меня — самые дорогие во всём свете. Он отвернулся, скрывая подступающие слезы, и смотрит в окошко. Там мчатся облака, скрывая тонкий месяц и звёзды. Там прохлада ночи и надежда в зарождающемся серпе луны. — Но... тогда я просто обязан назвать её своей наследницей. Эймма обмирает, руки леденеют, когда она их сжимает, чтобы подскочить с места, позабыв об усталости и боли. — Что? Почему? Разве не в том смысл, чтобы у тебя был наследник? — Может и так, но как я могу обделить дочь? Она старшая, она прекрасная, у неё, я уверен, всё выйдет. — Нет! — перебивает его Эймма, невольно повышая голос, — ты позабыл Великий совет? Ты позабыл, как Рейнис откинули прочь? Ты ведь создашь хаос теперь, и может начаться война! Визерис нахмурился, оборачиваясь. Он не любил крики, но Эймма взвилась из ничего. — С кем? Ты полагаешь, что кто-то пойдет поперёк слова короля? — А когда ты умрешь, и Рейнире нужно будет отстаивать право на трон? Её попросту убьют! Визерису не нравилось, что она говорит. Он просто не думал наперед, верил в непоколебимость слова короля или что-то еще, но... был таким дураком! — Ты преувеличиваешь, так быть не сможет. — Но если ты женишься снова... — Я ведь не собираюсь? У Эйммы опускаются руки. — Тогда назови её наследницей сейчас, — просит она, — и раз тебе не нужен наследник, то не нужны и иные дети, разве нет? Эймма смотрит в его глаза и понимает — нет. — Но ведь если она будет одна, то врагам железного трона будет достаточно убить лишь её. Это подвергает её еще большей опасности, разве не так, Эймма? — озвучивает-таки Визерис. — Нет, — шепчет Эймма. Нет. Теперь всё ясно. Даже если Рейнира оказывается наследницей, её, Эймму, в покое не оставят. А когда она умрет — от родов или чая, что пьёт, Визерис возьмет другую жену, чтобы родились конкуренты Рейнире. И плевал он на будущее. — Ты приведешь к войне. — Ты думаешь, родственники пойдут друг против друга? Что за ерунда, Эймма, — её муж почти насмехается над ней, — ты слишком переживаешь. Боишься того, о чем и мыслей ни у кого нет. Твой разум сведет тебя с ума, если ты продолжишь это. Он беспечен. Эймма тревожится, но она знает, что так и будет, а этот дурак не видит очевидного, словно ему глаза залепили. Эймма подносит руку к груди и вздыхает, надеясь привести разум в порядок. Эти разговоры никогда ни к чему не приводили. На что она только рассчитывала? Нужно разговаривать с Отто, он будет ей помогать, если она поддержит его. Возможно, Алерия посчитает, что Эймма предает её дочь огню — Эймма и сама бы так думала на её месте. Но так и случится, рано или поздно. А Эймма должна поспешить. У неё нет времени. Осторожничать нельзя. Эймма вдыхает через ладони, чувствует запах Визериса на руках, и ей противно. Но не от него, а от слов и глупости, что этот взрослый мужчина выговорил здесь, считая её буйно-помешанной. Она уходит, и больше не надеется на благоразумие.

***

Здравствуй, моя милая Эймма,                                                       я пишу тебе из Пентоса, знай, что это чудесный город, который принял меня, пусть и не сразу. Люди здесь добрые, а погода — жаркая. Удивительное место. В городе приятно пахнет выпечкой (я её очень полюбила), не то, что зловония Королевской Гавани! Мои вещи грузят на корабль слуги отца. Я знаю их с детства, и это точно его люди, потому не переживай за меня, я в безопасности. Никто не пытался меня украсть, как ты подумала, это я бежала, сверкая пятками. Мы плывём на Драконий камень, где меня ждёт матушка. Не знаю, как меня накажут за мой побег, но прошу тебя — пиши мне. Я очень хочу узнать, как ты и как наша чудесная Рейнира. Обязательно пиши! Прочитай мой дневник, когда у тебя будет время. Я стыжусь говорить тебе всё, как есть, и будь уверена, не смогла бы сказать тебе в глаза — это и того хуже! Просто знай, что я, может, и поступила плохо, но не стыжусь совершенного. И ты, прошу, пойми меня. Мне бы и не пришлось стыдиться того, что я сделала. Я хотела остаться здесь, в Пентосе, мне тут было легче дышать, но я не могу противиться отцу. Мне страшно думать, что он решит сделать со мной за мои грехи, но мне не хватило духа бежать снова. Я буду просить матушку меня отпустить. Если матушка не согласится, прошу тебя — не проси за меня. Это мой грех, и мне отвечать. Я обижусь, если ты попытаешься сделать иначе, потому что это глупо. Ты хороший человек, и уже один раз подставилась за меня, но сейчас это не поможет никому. Тебя не было в Красном замке, когда отсылали Сейру, и ты не знаешь, о чём я говорю. А я... я прям как Сейра. Хочу жить своей жизнью, позабыв о долге своей семьи. Я заслужила все дурные слова за это, но знай одно: я не хотела так делать из ядовитости или обиды, как она. Всё, что я делала, я сделала для себя. Матушка обязательно меня поймёт однажды. Если тебе покажется, что я ругаю Деймона, то знай, что я обижена за его предательство, и оттого думаю о нём дурно. Он не так и плох, если подумать, просто мне больно. Но мне всё больше кажется, что матушка была права на его счёт. Мне досадно так говорить, потому что я всё ещё люблю его, но теперь знаю, что это сгубит меня. Мне нельзя на него полагаться. Он постыдился даже того, чтобы сообщить всё матушке самостоятельно! Деймон передал письмо, будто оно от Сейры. Матушка всё ещё приглядывает за ней, и через этого купца пришло ей письмо. Вот так вот всё глупо и некрасиво. Как будто Деймон ребенок, который нашкодил, и теперь прячет разбитую вазу за портьерой. Думаю, сестрица Сейра бы посмеялась над нами. Братцу Бейлону было бы стыдно за сына — он всегда так стыдился, что его дети не похожи на правильных принцев, как братец Эймон. Если подумать, это даже смешно. Поэтому не гляди на всё это, как на трагедию, хорошо? Я обязательно выкручусь, обещаю тебе!

28 день третьей луны 100 года от ЗЭ

Твоя подруга Гейль

***

первый день шестой луны 100 года от Завоевания Эйгона

Лунный чай горький. На языке гадко, пахнет, словно она жуёт плесень, и живот в предвкушении сжимается. Иногда ей больно. Бывало, что она чуть не рухнула от малокровия прямо на лестнице. Но в последние луны не было крови, и это страшно. Весь выпитый чай не приводил ни к какому эффекту. На столе лежит письмо к Гейль. Она почти отправила его, но в вороньей башне узнала страшную весть. Гейль потеряла ребенка. Они утром отплывают на похороны. Горло дерет слезами. Её подруга, наверное, безутешна. Король, очевидно, никому не расскажет о произошедшем. Лишь бы Эймму пустили туда. Гейль ведь может убить себя после смерти своего ребенка. Эймма под закрытыми веками видит, как её юная глупая подруга бросается в воду и тонет. Кажется, она боялась воды, и так и не сумела этот страх преодолеть. Может, на Драконьем Камне что-то и изменилось, но Эймме сердце подсказывало, что нет. Алерия просила увидеться с ней, и Эймме надо — леди Хайтауэр давно догадалась о намерениях Эйммы выдать их дочку за Визериса, но Эймма всё никак не может понять её к тому отношения, — но сил нет, Эймму будто придавило горем. Надо пригласить леди Алерию, и умиротворить её, объяснить, что Эймма их Алисенте зла не желает. Возможно и вовсе надо просить аудиенции у Отто и рассказать всё как есть. Только про чай умолчать. Лунный чай здесь принимают за страшное прегрешение, будто и без этого недостаточно причин его не пить. Но она сидит на тахте в своей комнате, а на плечах — груз всех камней, что лежат в основании Девичьего Склепа. Служанка готовит ей чёрное платье. Леди Алерия подарила Эймме диковинный чепец, под который можно убрать волосы во время дороги, к нему прицепили поверх чёрный шифон. Эймма вдруг поняла, что ей будет не до убранных волос на похоронах, и этот чепец, похожий не то на шапку, не то на кичку, подойдет лучше всего остального. Эта дама действительно позаботилась о комфорте Эйммы. И поэтому тоже у Эйммы никак не выходит сказать ей правду.

***

На помосте крохотное тельце, перемотанное саваном, как пеленкой. Кажется, Эймма забыла, каким крохотным был её сын, потому что этот — и того меньше. Визерис стоит рядом, глядит пустыми глазами на младенца, и наверняка думает о своих потерях. Гейль стоит впереди, лицо её серое, глаза — красные. Это видно даже через чёрный шифон на ее лице. Глядит на дитя, молчит, не плачет. Алисанна держит её за тощую руку, и кажется, только это удерживает её от падения. Выкрашенные чёрной краской волосы Гейль колышутся от ветра, выбиваясь из плохонькой косы. Кое-где цвет смылся в сине-зеленый, и на фоне этого лицо принцессы становилось ещё болезненней. Король не приехал. Деймон плачет. Эймма отчётливо слышит, как тяжело дышит кузен. Он стоит позади, но никто не оборачивается, не пытается утешить. Наверное, это и не помогло бы. Ему нужно это пережить, и утешения он примет в штыки. Потому что дурак, которому стыдно за его чувства. Эймме, честно говоря, стыдно за этот его страх показаться слабым. Среброкрылая глядит на младенца с сожалением. Драконица будто чувствует, каково им всем, но сочувствует малышу, а не взрослым. Возможно, даже хорошо, что этому ребенку не пришлось сталкиваться с жестокостью мира. Его даже король не принял, а что бы было потом? Тело крошечное — быстро догорает. Они стоят и смотрят на пепел и угольки костей. Гейль даже не двигается, а Алисанна не оставила бы дочь здесь. Деймон затих, но Визерис тоже никуда не идет. Смотрит, ждет, скорбит — да кто его знает. Эймма вздыхает горестно, пока чайки поют свою песню. Гейль уходит, бросив на Эймму лишь короткий взгляд. На Деймона она даже не смотрит, и Эймма понимает, почему так. Но не может оставить всё, как есть. Глаза Гейль пустые, она будто бы умерла внутри. Но она не может умереть по-настоящему. — Постой, — взмолилась Эймма, — давай поговорим. Гейль дрогнула от её слов. — Я не хочу, — её голос скорбный, хриплый от молчания, а сама она уставшая и вымотанная, — прости. Алисанна тоже смотрит на Эймму — с сожалением, болью за Гейль и собственным горем, — и уходит следом за дочерью. — Я боюсь за неё, — сказала Эймма королеве вслед. Алисанна не ответила — обе скрылись за воротами замка. На пляже остались они втроём — Деймон с пустым лицом и молчаливый Визерис. — Пойдёмте. Дождь скоро начнётся, — попросила она. Визерис собирался идти следом за женой, но обнаружил, что Деймон не двинулся. — Эй, — похлопал он по плечу брата, — идём. Я думаю, ты бы хотел разделить свою скорбь ..? Деймон покачал головой, но двинулся следом. Они отправилась к прежним покоям Эйммы в Хвосте: рядом были комнаты Визериса, и наверняка браться хотели бы поговорить. Эймма знала, что будет обвинять Деймона в своей голове, а ему нужна была поддержка. Вины и горя ему достаточно и без неё. Визерис должен справиться. Когда двери отворили, на Эймму едва не налетели слуги. — Принцесса Рейнира пропала, — вывалили на неё. Эймма в ужасе отшатнулась. — Что? — Она сбежала от охранников близ входа в Драконью Гору, где пришла к своему дракону. Мы не можем её найти. Всё внутри оборвалось. — Где её видели в последний раз? — не своим голосом спросил Визерис. — На ступенях, что ведут на балкон. — Да, это было её самое любимое место, — прошептала Эймма, — Сиракс где? — Она у входа в Драконью Гору осталась. Драконоблюстители там, её уже ищут. То есть её девочка совсем одна. Эймма подхватила юбки и сорвалась на бег. Пока она мчала к каменному барабану, в её ушах проносились детские крики, она словно с ума сошла — но то была не её Рейнира, а будто младенческий плач: надрывный и звонкий, — и Эймма не останавливалась. Разум творил с ней жестокие шутки. Она не могла позволить, чтобы её малышка погибла. У лестниц в гору были десятки стражников, внизу расхаживали блюстители с факелами, и огромная пещера осветилась сотней маленьких огней. На парапете сидела Сиракс и пела грустную песню — она тоже не знала, где её хозяйка. Внизу слышались оклики, и в этом обилии всё сливалось в неясную какофонию. — Принцесса Рейнира! Едва ли её малышка расслышит зов в таком хаосе. Эймма подхватила факел из стены и поспешила к лестницам вниз. — Ты куда? — крикнул ей в спину Визерис с опаской. — Леди Эймма, постойте! — вторил ему стражник, но все эти стражники не пытались спускаться к драконам. Конечно, им страшно за собственную жизнь. Драконы опасны, а они даже не имеют знаний драконоблюстителя. Но и Эймма не имела их, а в горе её может встретить разве что Среброкрылая, если она уже вернулась, или Караксес. Эймма даже не думала, что эти двое могут быть опасны сейчас. В опасности была Рейнира. Её глупая дочь, которой так нравилась эта чёртова драконья гора! — Стой! Там есть выход, — эхом донёсся сиплый оклик кузена, — там. Деймон указал в сторону, и Эймма обнаружила, что они с Визерисом следуют за ней. Эймма сорвалась на бег, звала дочь, и горло уже начало драть от крика, когда вдалеке замаячил свет, и её ослепило. Это был выход на пляж. Эймма оглянулась и поняла — она тут не была. Кажется, это к западу от замка. Глаза слепило с непривычки, и Эймма посмотрела под ноги, смаргивая, как вдруг наткнулась на маленькие следы. Детские. Эймма в осознании огляделась еще раз — но ничего не увидела. — Рейнира! — прокричала она. — Рейнира! И ответом ей был только ветер. Эймма побежала за следами, пока мокрый песок не перекрыл их — прилив. Впереди никого не видать, пляж пуст, но если она шла вдоль горы, то наверняка пойдет и дальше. Эймма продолжила бежать, пусть следов больше не видела. С каждой сотней метров надежда, что она не сбилась, гасла, и ноги шли всё медленней. Она почти уверилась, что идёт не туда, когда услышала окрик сзади. — Эймма! — это был Деймон, — не отходи далеко! Она знала, что нельзя уходить далеко. Что за глупость повторять это сейчас?! — Обойдём остров по кругу. Если она вышла наружу, то мы её отыщем, — заверил муж, когда нагнал её. Эймма покачала головой. Она не знала, не захочет ли её ребенок свернуть с пути и исследовать ходы в гору, ведь помнила, как её манила темнота свода пещеры. Чёртова гора! Если она на пляже, это было бы проще всего. В вулкане её могли ждать как опасности, так и дикие драконы. Одно хуже другого. — За чем же она могла убежать? — задумчиво спросил Деймон, всё разглядывая следы, но под ногами был лишь мокрый серый песок, — может, искала Сиракс? Эймма вдруг увидала маленькое светлое пятно. Его колыхало ветром. — Рейнира! — будто не своим голосом прокричала она. Пятно двинулось, и проступили знакомые очертания. — Мама! — прокричала девочка. Она была испугана. — Нашлась! — с облегчением выдал Визерис. Как вдруг гора впереди малышки встрепенулась. У Эйммы перехватило дыхание. Гигантские глаза открылись, их взор упал на кроху в десятке метров от него. Факел выпал из рук. Теперь она отчётливо видела — там дракон. Тёмный, грязный, будто мимикрировавший под вулканические скалы дракон. Огромный. И Рейнира перед ним. Совсем крохотная, но дракон видит её. Из горла рвался крик отчаяния. Эймма побежала, что есть сил. Она не думала ни о чём больше, кроме как её малышки, что от страха не могла даже двинуться. — Эймма! — надрывный крик мужа доносится до её ушей. Эхом ему вторит детский звонкий крик, переходящий в ужас. У Эйммы нет сил кричать, просить успокоиться, она просто бежит к дочери и хватает её на руки. Зверь наклоняется к ним, земля дрожит, а Эймма разворачивается и бросается, куда глаза глядят. Впереди Визерис и Деймон — они всё там же стоят, словно в землю вросли, а Эймма чувствует, как ей в спину дышит смерть. Рейнира скулит, её ручки вцепились в Эймму как в последний раз. Она хочет что-то сказать, но не может, и Эймма прижимает её к себе второй рукой. Спину обжигает, а Рейнира вопит так, что закладывает уши. Кожа горит и лопается, словно Эймма пылает изнутри. Жар растекается по всему телу, будто чугун течёт по венам, ноги подгибаются, и Эймма едва не падает. Боль такая, что из ума выбрасывает. Земля содрогается, и Эймма спотыкается, едва успев выставить вперед руку, чтобы не рухнуть ничком. Разум отказывается воспринимать реальность, перед глазами всё плывёт — песок, вода, Рейнира, собственные руки. Эймма едва не глохнет от звонкого рыка и оборачивается. Огромное тело впереди — красное. Еще один дракон. Она не может его узнать — разум отказывается понимать свой или чужой. Эймма просто думает, что это — их единственный шанс выжить. И вот откуда-то находятся последние силы, чтобы подхватить застывшую дочь и побежать вперед, что есть мочи. Деймон бросился к ним, Визерис несётся следом. Эймма едва видит их силуэты, но знает — они. В ушах шум, и всё становится глуше, чем было. Боль как будто отступает, но и тело не выносит испытания — едва поддается приказам разума, едва двигается. Когда кузен оказывается рядом, Эймма не успевает даже протянуть рук, просто падает. Глаза закрываются, но перед этим Эймма видит ужас в глазах Визериса и вину. Рейнира тихо плачет от боли, пока её голосок не пропадает в тишине.