Отчаянно

Последняя луна 36 года от Завоевания, день двадцать первый

В гискарских текстах нашлась занятная запись о проклятиях. Убедилась — не лгут.

Проклятия суть длань божественная, прикосновение тени к сердцам ослабевшим, вера Крови в возвращение порядка миру. Огонь способен изжить проклятие, как и Кровь способна отобрать пламя из сердец драконов. Как известно, всё должно быть соразмерно.

<...>

Когда пламя дракона слабо, проклятие отнимает жизнь — возвращает тлеющее в круговорот, пока оно не разгорится, чтобы возродиться вновь. Дракон, чьё пламя слабо, способен оставить потомкам оберег. Такая жертва угодна и Пламени, и Крови. Это смиренный ответ на божественное наставление, способный даровать проклятию силу созидающую. Для того проклятие следует смирить. Прежде всего нужен ладный сосуд из драконьего стекла — только такой сосуд способен защитить содержимое от пламени. Только такой удержит проклятие, пока жертвенная кровь впитывает его тёмную силу.

Оберег дарует хранителю благословение огня. Благословение огня тем сильнее, чем ближе сосуд к сердцу хранителя и к его пламени, но тем и слабее пламя подносителя. Подносителю следует принять свою скорую гибель: только великодушная жертва по доброй воле способна удовлетворить богов достаточно, чтобы отплатить соразмерно принесённой жертве. Проклятие смирится лишь когда пламя подносителя потухнет, а до тех пор сосуд — единственная преграда.

Скрепить соглашение необходимо кровью и плотью в присутствии седмицы свидетелей. Со смертью подносителя оберег должен оказаться на погребальном костре. Закалённый погребальным огнём оберег обратится щитом и мечом своему хранителю в моменты нужды и горя.

Огонь засвидетельствует соглашение, Кровь скрепит его.

Существует, однако, и третий божественный свидетель, но в гискарских текстах это божество обозначается неким "потоком". Роль сего божества в одобрении.

Случая, когда это одобрение не было бы получено, гискарцы не знают. Сей момент может указывать как на иную природу божества, так и на то, что свидетельство некоего потока связано с гискарским обычаем.

***

Эймма идет по пепелищу. До самого горизонта простирается поле битвы, нет ему конца и края. Раненые стонут, мертвые тела хлюпают под ногами. Земля разверзнулась и поглотила своих детей. Победители бродят вокруг, совсем не замечая Эйммы. Они ищут своих и добивают чужих. Только находят они трупы, а не товарищей. Так уж и победители они после этого? Эймма замечает, что часть тел сожжено — дело рук дракона. Угольки костей впиваются в ступни, и будто не во сне она, а наяву — но она не может быть в абсолютно другом месте, нет! А где же она была? Воздух разрезает звериный крик, но солдаты лишь испуганно дёргаются и продолжают свои поиски. Свой. Эймма оглядывается, и посреди пепелища видит огромного красного дракона. Его мощное тело она узнает из тысячи — он закрыл её от дикого сородича. Когда надежды уже не осталось. Дракон поёт свою песню, и Эймме кажется, будто он зовёт её. Она идёт к нему, словно околдованная. Это он сжёг всех на этом пепелище. Это — чудовище, которое способно уничтожить миллионы за свою многовековую жизнь. Он опускает к ней длинную шею, и драконья голова оказывается гигантской. Её руки сами тянутся прикоснуться, и когда её пальцы находят кожу, Эймме кажется, будто она трогает сам огонь. Пламя греет её ладони изнутри. Глаза чудовища закрываются, и она чувствует, как зверь ластится. Дракон принимает её. — Я думал, что ты — сама верность, — с усмешкой говорит Деймон, — но так поступаешь. Эймма не видела его, и совершенно не понимает, откуда он взялся. Кузен кладёт ладонь на дракона, — своего, очевидно, — и Эймма видит, что его руки перепачканы кровью. В разуме проносится, что именно Деймон убивал всех этих людей. Деймон и его дракон. Эймма поднимает глаза на дракона и шепчет отчаянно. — Он спас меня. Он не может быть чудовищем, — убеждает сама себя. Но её шепот такой громкий, что отдается эхом по полю. Эймма ждёт реакции кузена, но её нет. И Деймона рядом нет. Она оглядывается — и они с огромным красным драконом одни на этом пепелище. Никого больше нет — ни раненых, ни убитых. Только Эймма и громадный дракон — алый и тёплый. Словно само пламя оказалось под её ладонями.

***

День и ночь спутались воедино. Эймма не понимала, где находится, но ей было так плохо, как никогда. Каждый вдох отдавался болью, что растекалась по телу как кипяток. Легкие отказывались получать больше воздуха, будто от этого станет меньше жечь. Разум не поддавался, а шея так затекла, что при попытке двинуться, всё поплыло, и Эймма почти отключилась от охватившей её агонии. Нет, двигаться никак нельзя. — Стойте же. Скажите мне, что вам надобно, я помогу. Голос знакомый, по-старчески хриплый. В голове никак не всплывает, кто это, а страх перед болью не даёт разомкнуть губ и спросить. — Воды? — спрашивает старуха снова. Эймма прикрывает веки и открывает вновь — этого оказывается достаточно, чтобы старушка поняла её. — Вы потеряли много крови, — заметила она, — тем паче с такой раной поить вас очень сложно. Благо, огонь лишь задел — могли бы сгореть до угольков. Драконье пламя жаркое. Эймма видела, как ей подносят черпак воды, и она, невзирая на боль и позабыв обо всём, потянулась к нему. Когда живительная влага оказалась внутри, даже адское жжение на спине было не так важно. Со стороны послышался добрый смешок, и в сознании что-то начало проясняться. Только от этого и боль становилась сильнее. — Я вам дам куриного бульону, а потом — макового молока. Вы сможете выспаться, пока раны заживают, но сейчас надобно дать вашему телу хоть немного сил. Потерпите, моя леди. — Где Рейнира? — спросила Эймма, прикрывая глаза. — Спит, — сказала старушка, — как водится, пыталась свалиться с кровати. Я подложила нашей принцессе подушку. Оливия следит за ней, не беспокойтесь. Эймма вдруг поняла — это Кельбия. Её старая нянечка, сосланная на Драконий Камень. Единственная её опора в те страшные дни, когда она только оказалась в этом пугающем и несправедливом мире. — Рейнира в порядке? Цела? Перед лицом оказался черпак с ароматным бульоном. — В порядке. Её задело, но слегонца, переживать там не о чем. Принцесса еще очень юна, в таком возрасте всё зарастает. Вот увидите, и следа не останется! Эймма отпила и прикрыла глаза, чувствуя, как от очередного движения кожу стянуло повязкой, будто не ткань к ожогам прикасалась, а на ней плоть рвали. — Где ожог? — На голени. Не переживайте о ней, оставьте силы, чтобы поесть, — потребовала Кельбия. Эймма выпила еще бульона, сил и правда было мало, но разум отказывался смиряться. — Когда... — Хватит, — оборвала её Кельбия, — кушайте. Вам придется еще пару недель так лежать, и чем раньше ваше тело получит силы, чтобы лечиться, тем скорее перестанет болеть. Укор старой нянечки заставил Эймму отложить тысячу вопросов, что рвались из неё. — Скажи мне только, всё ли в порядке? Как Гейль? Старушка дрогнула — Эймма видела, как черпак у её лица чуть не вывалился из её рук. Неужели что-то случилось?! — Она жива? — в ужасе выпалила Эймма, и всё тело прошило болью, будто калёным железом жгло. — Жива, не переживайте о ней, — внезапно голос Кельбии вновь стал спокоен, — принцесса скорбит, но не собирается уходить из жизни. Может, так они и пропустили её. Может так и не смогли сберечь её. И Гейль утопилась. — Нет, моя леди, не двигайтесь, — продолжала старая нянечка, — ежели так страшно вам за принцессу, я передам ей, что вы у себя её видеть хотите. Её величество спит, час волка на дворе, да труды её были тяжелы — не тревожьте. Добрый сон даст силы, чего и вам советую. Разум отказывался засыпать, но то ли маковое молоко оказалось сильным средством, то ли измождённое тело буквально отключалось — Эймма уснула.

***

Новое пробуждение оказалось хуже прошлого. Боль накатила сразу же, дышать было всё так же страшно. Сознание было ясное — маковое молоко перестало действовать. — Мама! — уши заложило оглушительным воплем. — Мама, я тут! Рейнира, кто же еще это может быть. Девочка тут же закрыла ей солнце, и Эймма увидела большие напуганные глаза. — Больно? — спросила девочка осторожно. Её ладони зависли в паре футов от матери, она застыла, обратившись в слух. — Есть немного, — шепнула Эймма с усмешкой. Голос хриплый, болезненный — даже трёхлетняя принцесса догадалась, что это неправда. — Немного? — неуверенно переспросила Рейнира, переступив с ноги на ногу в смятении. Она прихрамывала, оттого и представляла, как больно должно быть маме. За девочкой тут же показалась её юная нянечка Лив, которая обхватила ручки принцессы и посадила на стул так, чтобы Эймме было её видно. — Как ты? — продолжила спрашивать Эймма. Девочка потерянно смотрела на мать и на то, как Кельбия принялась её поить, но не отвечала. — Твоя ножка, наверное, болит. Рейнира начала мотать головой. — Не болит, — обманывала она. Девочке позволили сидеть тут, пока Эймму кормили. Она молчала и смотрела, а Эймма толком ей и слова не сказала. Жива и полна сил — это главное. А перемотанная ножка заживёт. Но Рейнира не просто была напугана: она была готова заплакать. На вопросы почти не отвечала, только смотрела жалобно, и Эймме оставалось лишь гадать, что творится в маленькой головушке. Последствия для разума представлялись самыми дурными. Потом Кельбия отправила их с Лив вон и позвала служанок, что помогли поднять Эймму и усадить. Какая-то дородная женщина удерживала Эймму под локти, помогая не упасть — сил не было держаться, — и ей начали менять бинты. Боль такая, что из ума выбрасывало. От запаха лекарств тошнило: какие-то травы и масла, мёд, скипидар — всё вызывало отвращение. Разум мутнел, потому что маковое молоко ей снова дали, но она понимала, что происходит, а боль чуть утихла. Когда все процедуры закончились, эта же дородная женщина помогла Эймме добраться до туалета и не умереть по дороге. Ей очень хотелось отдать концы ещё до этого, ведь от каждого движения боль становилась всё гуще, топила и жгла. Это было невыносимо. Всё повторилось: сон, перевязка, еда и Рейнира у её кровати. Нянечка оговорилась, что прошла уже неделя, и худшее позади, только за эту неделю Эймма себя почти не помнила, а сейчас начался настоящий ад. На четвёртый раз явился Визерис. Эймме хотелось его прогнать, но она просто не стала с ним говорить. Его лицо было печальным и виноватым, он не стал вытягивать из неё ничего — ему не нашлось, что сказать. Только под конец он сообщил, что его отправляют отсюда, потому что бабушке его общество осточертело. Ну или как-то так — Эймма особенно не думала. Если Визериса отправляют вон, то и ладно. Рейниру всё равно оставляли здесь. Не важно, почему: может, она устроила истерику, но это того стоило. Деймона тоже отсылают. Кажется, оттого, что Гейль больно на него смотреть. Это все не удерживалось в голове надолго. Сейчас Эймме было не до них.

***

На следующее утро к ней пришла Гейль. Бледная и уставшая, она пыталась улыбнуться подруге, хотя выходило из рук вон плохо. — Я думала, ты умрёшь, — сказала принцесса, и Эймме хотелось истерически рассмеяться оттого, что так могла бы начать разговор и она сама. Эймма не боялась, что Гейль умрёт, Эймма знала, что так может случиться. Но она сидит перед ней и старательно делает вид, что у неё всё хорошо. — И я думала также, — подала голос Эймма и через боль сглотнула, — Мне передали твой дневник. Я... была уверена, что ты попытаешься. Гейль нахмурилась и отвела глаза. Она будто удивилась словам подруги. — Но я не могу, — сказала принцесса, — это ведь... так страшно — умереть. "А жить ещё страшнее", — подумалось Эймме. Только она решила, что говорить такое вслух не следует. — Это будет звучать глупо, — Эймма прикрыла глаза, ведь подходящие слова никак не отыскивались, — но ты ещё молодая, и у тебя вся жизнь впереди. Те самые слова, что говорили самой Эймме из раза в раз. И вот она повторяет их. Будто бы они сработают. — Этот мир не дает женщинам распоряжаться своими жизнями, но ты всё-таки принцесса. У тебя есть образование, ты не бедна и ты могла бы найти себе место по душе. Даже если другие будут против. Гейль тяжко вздохнула. — Ты права, — согласилась принцесса, — моё положение не худшее. Но я хочу другую жизнь. — И ты ведь можешь её получить. — Могу. Гейль остановила взгляд на перебинтованной спине. — Ты должна поскорее встать на ноги, — попросила она Эймму, — не думай обо мне. Я справлюсь. Это ты чуть не сгорела заживо. Эймма всматривалась в лицо принцессы, и пусть она скорбела, Гейль не казалась той, кто намерен убить себя вскоре. Гейль размышляла о будущем, и пускай в мрачных красках, но совсем не в беспросветных, за которыми только ад. — Я знаю, что ты сможешь, — заверила Эймма, — я лишь боялась, что эта смерть сломит тебя. Даже не так... я была уверена в этом. Гейль покачала головой и улыбнулась печально. — Я тоже так думала. Эймма не разгадала загадки её слов. Гейль должна была умереть, ведь ничего, будто бы, и не изменилось? Может, она обманула и Эймму? Именно поэтому ей удалось уйти из жизни — все попросту поверили ей? Не думали, что она попытается убить себя? И Эймма поняла, что не сможет узнать, что на уме у подруги. Но может попытаться выспросить всё, и убедиться, что Гейль и правда планирует будущее. Что она не тонет в безысходности. — Ты вернешься? Гейль снова покачала головой. — Нет. Я не вернусь ко двору. Деймон теперь там, — она вздохнула, опустив глаза в пол. Это лишь отговорка — Эймма это сразу поняла. — Его ведь могут отослать на Рунный камень, разве... — Нет, — отрезала Гейль, — я не хочу в столицу. Пускай живет там, ему по нраву Королевская Гавань. А мне там тошно. Гейль сглотнула от подступающих слёз. — Я попросила его отослать, большего просить не могу, — сказала она, пытаясь удержать лицо, — это, наверное глупо... У Гейль перехватило дыхание, а Эймма выпалила вопрос, обрывая уничижительную исповедь. — Почему глупо? Она надеялась остановить подругу от самоуничижения, только это не вышло. Плечи Гейль опустились, и она подала слабый голос. — Я больше не могу на него полагаться. Он не считается с моими желаниями. Но если он будет где-то рядом, то мне кажется, будто я снова поверю в его глупые оправдания. Мне больно смотреть на него, будто все мечты о прошлом разом на меня сваливаются, и я вспоминаю, какая же я глупая. Гейль отвернулась в сторону, поглубже вздыхая. Голос её срывался. — Тогда не будем об этом, — сипло шепнула Эймма, — пускай прошлое остается прошлым. Гейль сглотнула вновь и кивнула. — Не будем. Но мне придется однажды с ним поговорить, потому что сейчас я не смогла. Мне просто... у меня не нашлось слов. Эймма протянула руку к ладони принцессы и сжала. — К тому моменту твоя боль, может, и не угаснет, но ты подберешь подходящие слова. — Это будут оскорбления, — заметила Гейль. — Пускай будут оскорбления. Я уверена, что он их заслужил. Гейль перехватила Эймму за запястье и сжала. — Ещё бы, — Гейль хотела сказать что-то ещё, но смолчала, и тему перевела, — нам не по пути. Мне следует думать о будущем, а я погрязла во всём этом, да так, что спать не могу. Мне снится, будто... — Гейль остановилась, будто ошпаренная, и облизала губы, пытаясь подобрать слова. Одна её рука прижалась к груди, а другая - к животу, — Снится, будто он умирает, будто он пока жив и... и я могу его спасти. Но... всё повторяется. Гейль едва выговаривала слова: надежда, испуг и отчаяние сменяли друг друга. Она переживала смерть своего несчастного ребенка раз за разом. Точно так, как это было с Эйммой. Только Гейль искренне любила своё дитя, и, кажется, до сих пор не могла принять его смерть. Эймма помнит, как ей снился мёртвый младенец, и он никогда не был жив в её снах. Она приняла смерть сразу, и не могла представить, как тяжело должно быть Гейль. Эймма погладила ладонь принцессы большим пальцем. Она тоже подбирала слова. — Ты не смогла бы его спасти, — сообщила Эймма. — Я знаю, — кивнула Гейль. Она всё понимала — Эймма это видела по глазам. Иных слов не находилось. — Я хочу сбежать отсюда, только бы не вспоминать все, что случилось. Ты знаешь, я хотела заглянуть к сестрице Сейре и погостить у неё. Эймма всё ожидала продолжения, когда Гейль скривилась в обиде и отвращении. — Деймон меня обсмеял, будто я ребенок малый. Но он сам ведет себя как ребенок! — выплюнула она. Эймма не знала, хорошая ли это идея, но Лис не был тем вольным городом, который внушал бы доверие. Сейра не казалась хорошим человеком, да и на свою семью она была обижена — Гейль не следовало плыть туда. Но обсмеять... — Я боялась, но верила, что с ним будет не страшно. Хорошо, что не решилась, — закончила Гейль, когда чуть успокоила свое негодование, — Жаль только, что нигде мне нет места. — Это неправда... — Ты так думаешь? — спросила Гейль, — ты правда считаешь, что существует эта самая свобода? Ты говорила, что дракон — это свобода. Но это неправда. Дракон — это то, что привязало Деймона к трону. Я думала, что это его крылья, но нет. За своего дракона он платит тем, что не может решать за себя. Его свобода в его силе. Он способен за себя постоять, а я — нет. — У тебя есть свобода выбирать то, как ты проведешь свою жизнь. — Эта свобода ломается там, где приходится прятаться за спины охранников и высокие изгороди, чтобы сохранить безопасность. И снова я заперта, только по своей воле. Простые люди живут в этом небезопасном мире, но Гейль — принцесса. Быть может, поэтому она не может отыскать себе место в жизни. Но Эймма не успела ответить. — И ты, кстати, была права. Мне нужны были уроки валирийского вместе с тобой, — принцесса смягчилась и грустно улыбнулась, — и не только они, если честно. — Ты еще можешь всему обучиться. — И мне придется, если я не хочу быть запертой на этом острове. Мир, оказывается, так огромен. Я переплыла лишь Узкое море, и видела всего ничего. Уверена, там, в Эссосе, столько всего интересного, что и не счесть. Я хочу увидеть Браавос. Помнишь, ты рассказывала об ордене убийц, что молятся многоликому богу? Они, оказывается, оттуда. Из самого свободного города. — Пиши мне, — попросила Эймма, — я бы тоже хотела узнать об этом городе из первых рук. Гейль покачала головой, а на её лице отразилась улыбка. — Я приеду однажды и всё расскажу. — Когда же? — с надеждой спросила Эймма. — Когда ты станешь королевой. Улыбка сползла с лица Эйммы. — И всё равно. Пожалуйста пиши. Рассказывай обо всём, что видишь. Гейль, кажется, что-то пообещала ей, но что-то мешало принцессе просто согласиться. Она замяла разговор и просто ушла. Эймма же погрузилась в свои депрессивные мысли. Она не желала становиться королевой, но скоро это случится. Даже Гейль того ждёт, будто на месте королевы Эймма сможет сделать больше. Впрочем, она и сможет сделать больше для Гейль. Да, Эймма определённо смогла бы сделать больше для других, став королевой. Но для себя она отрежет всякий путь к спасению. В этот момент Эймма услышала голоса у дверей. Гейль переговаривалась со старушкой Кельбией, которая отходила по своим делам — но Эймма не могла разобрать слов. Хотелось поднять голову и подслушать, но ничего бы не вышло. Из-за боли в спине и слабости она самостоятельно не сможет даже сесть. В голове то и дело крутилось, что она упускает нечто важное. Но вот принцесса ушла — за ней хлопнула дверь, — и возможность утерялась вместе с этим хлопком. — Гляжу, вам уже лучше, — заметила старая няня и намекнула, — может, позвать кого ещё? Ваш муж отплывает на закате. Эймма не хотела звать его совсем, но настоятельный взгляд нянечки не давал отказаться. — Почему вы хотите, чтобы я его позвала? — вдруг спросила Эймма её. Кельбия улыбнулась на эту прямоту. — А вы не хотите? — Нет. А в глазах старушки виднелось, что всё она прекрасно знала: и отношение Эйммы к Визерису, и что-то большее. — Ведь есть что-то? У вас есть причина уговаривать меня? Кельбия присела сбоку от Эйммы, принимаясь замешивать мази. — Есть, — сообщила она едва слышно, — и не одна. Королева просила меня убедиться, что меж вами нет ссоры, потому как такие слухи ходят, и их нужно пресечь. — Ссора? Кому до этого дело? — Эймма тоже перешла на шёпот. — А это не мне решать, — вздохнула нянечка, — моё дело — вылечить вас да отправить вслед за мужем. — И что ещё за причины есть кроме этих слухов? Слухи, очевидно, не беспочвенны. Эймма и сама слыхала мнение, мол, она сбежала от мужа и ответственности на Драконий камень. Так оно и было, но придётся отрицать до конца. — Боги отобрали у вас приплод, послав юную принцессу дракону в пасть. Опасность может отторгнуть дитя из чрева, но будьте уверены, мне известно не понаслышке — это работа чая, что вы пьёте. Чай тот дурной, и не вздумайте пить его вновь. Ну вот. Уличили. — Вы знаете, чего я боюсь... — Знаю. Но тело ваше отвергает ядовитые травы, кровь ваша густа, и смерть приближается с каждым разом. Мне не знать премудростей того, что кладут учёные мужи в этот напиток, но убедитесь, что пьёте вы верный настой. Эймма просила чай у служанки, которой доверяла. Девочка была на её родах, и очень жалела Эймму — поэтому Эймма решилась ей довериться. Но она не задумывалась о том, что этот чай может быть плохим. Эймма боялась быть раскрытой и потерять всякую возможность контролировать собственное тело. — Покамест вам не потребуется его пить, ведь рана на вашей спине серьёзна, и не скоро сойдет. Но мейстер сообщил вашему мужу, что симптомы ваши очень похожи на применение ядовитых отваров, и принц всё понял. Приказал смолчать — намерен поговорить с вами сам. Это очень плохо. — Смолчите, и не сменяйте тех, кто вам помогал в этом деле, только ежели не верите им больше. Лучше будет, если вы поговорите обо всём с принцем сейчас. Принц Визерис по своей природе склонен надумывать, и время лишь помножит обиду. А в столице, не приведут небеса, ему шепнут что похуже. Воображение у принца ладное, он увидеть может и измену — драконы измену не терпят: горят пуще пламени, пока не сожгут всех, кто гордость попрал! — и старость подсказывает мне, что разум его уже начал помышлять против вас. Говорят, его оскорбили слухи меж служек, что принц Деймон прикасался к вам — нёс в замок в исподнем. Ежели желаете знать, так то и было: принцу Деймону выпала обязанность доставить вас мейстерам и мне; принц Визерис нес юную госпожу. Она бы и шагу не ступила сама — так напугалась, что вцепилась в отца. Едва ручки её отняли, чтобы голяшку её бедную обработать мазями. Глупость совершеннейшая, чтобы слухи плести, когда надобно жизнь сохранить, а не думать о церемониалах Семерых в таковой-то опасности. Но слуги давненько уж в септу ходят, нашу веру разве что старики, как я, помнят. Времена сменились, ничего не попишешь. Но помнится мне, прежде не бывало с принцем Визерисом дотоль глупой озабоченности. Вот и выходит, сменилось что-то в нашем принце. Дурное свойство у него в искре дракона усматривать, моя милосердная леди, да только вот не поделать ничего тут. Поэтому прошу — поговорите сейчас. А я вам подскажу, как сказать. Старушка принялась убирать бинты. Только ощущалось это, будто с бинтами сдиралась и кожа. Эймма ахнула от боли, но не только физической. Всё сказанное напугало её до подступающих слез. От обиды и бессилия. — Ежели окажется, что ваша кровь стала сгущаться еще давно, то никто не догадается, и может быть, то даст ещё одну отсрочку вам, — сказала она наконец. Эти слова едва разбирались через боль и панику, — вспоминайте о головокружениях, болях в голове, слабости и шуме в ушах. Бессилье. И всё нарастало и нарастало, причём, с давних пор. Запомнили? Эймма через силу кивнула. Как бы она не напугалась, каждое слово старухи она впитывала, как губка. — Учёным мужам известно, что такое может привести к удару и скорой смерти, но кровь сгущается при тягости сама собой. Вам стоит помнить об этом тоже, — заметила Кельбия. От осознания Эймму бросило в пот. Может, она и сумеет отделаться от обвинений, но себя загонит в круг, где любое действие приведёт к скорой смерти. — Но если и беременность сгущает кровь, то разве это не сделает хуже? — выпалила Эймма. Видать, она начала кусать губы, и их, потрескавшиеся, начало жечь. — Ваша правда. — И что же мне делать? Старушка посмотрела на неё внимательно, но на лице Эйммы можно было прочесть лишь отчаяние. — Роды могут убить вас, моя леди, — сказала старушка, — вы можете лишь тянуть время. И молиться огням Валирии, чтобы они послали своей дочери ответ. Эймме хотелось кричать от боли физической и от бессилия, что таилось за словами нянечки. — Богов не существует, — в отчаянии выдохнула Эймма. — Правда? И голос такой удивлённый. Будто бы Эймма глупое дитё, которое не знает, что закрыв глаза, не спрячешься. — Может, они и есть. Но разве они помогут мне? — Вы можете принести им жертву, — сказала старушка почти небрежно, будто речь шла о смене повязки. — и жертва должна согласиться. Она ласково, почти любовно шептала это. А Эймме казалось, что она контракт с демоном заключает. Старушка склонилась ещё ближе — так, что в воздухе между ними не осталось ни одного безопасного вдоха. Еще ближе — будто поцелуй смерти. И Эймма даже не знает, что получит взамен, но отчего-то не отказывается в ужасе — думает. Будто готова принести жертву на алтарь, будто её человечность способна на такое варварство. Это не было предложением. Это было напоминанием. На языке остается вкус пепла, но слова сами срываются с потрескавшихся губ. — Что это значит?.. О чём вы говорите? Эймма лжёт себе. Уверяет, что забыла. Но сердце стучит, будто выпрыгнет, а разум, воспалённый чёрной мыслью, никак не унимается. Твердит одно и то же. Пожелтевшие страницы встают перед глазами, а ком — поперёк горла. Его бы откашлять, но больно даже дышать — не то, чтобы содрогаться в конвульсиях. — Иногда нужно принести жертву и не просить ничего взамен. Если жертва удовлетворит богов, они заберут её к себе, а в обмен даруют силу, которую посчитают достойной дара. У вас уже есть жертва, разве нет? А дар тебе и не нужен. В глазах мутнеет, но не от лекарств — от ужасного осознания. Оно давит, будто камень, тянет к земле, пока мысли несутся в тёмное будущее. Но этого недостаточно, чтобы отрезвить. Эймма знала, как принести жертву, а Кельбия только напомнила, что жертва давно согласна. Но разве это того стоит? — Но я не могу, — хрипло шепчет Эймма. И сама не поняла — это был вопрос или мольба. — Правда? — спросила с улыбкой старушка. Эта улыбка была знакомой, но теперь она дарила покой, не вселяла надежды, что всё исправится. Нет. За ней что-то пряталось. Зловещее. Колдовское. Старушка больше не была спасительницей, она вмиг обратилась ведьмой. — Под столицей живет мастер, — продолжала Кельбия, — Драконьего стекла умелец, да такой, что работа его рук достойна королевской семьи. В голове пронеслись строчки рукописи старой королевы Висеньи, а сердце пропустило удар. Эймма тогда подумала, что могла бы сделать это для Рейниры, когда подойдёт её срок. Если ей придется умереть, то эта смерть могла бы помочь её малышке. В разум лезла ужасная мысль о том, что она могла бы не умирать. Могла бы отдать Визерису эту страшную участь. Но жизнь Визериса не стоила того, чтобы забирать её ради мистической возможности защитить их дочку от бед. Ничто не убережет их девочку от реальной жизни. Она была рождена в королевской семье, и ей не сбежать. Только Эймма не смогла ответить старой нянечке. Она больше не была уверена в своих словах. Хуже того — она не была уверена в своей человечности. И в комнате стало тихо. Тихо, как бывает только перед грехом.

***

Визерис навестил её перед самым отплытием. Он был в дорожном кафтане, на лацканах мерцали красным рубины. — Как ты? — спросил, как только увидел бледное лицо жены. — Плохо, — призналась Эймма, — вчера не удалось поговорить, но сейчас мне получше. Визерис опустил глаза в пол. Лицо его стало печальным и виноватым. — Это было не вчера. Два дня прошло, — заметил он, — но выглядит твоя спина всё так же скверно. — Когда бросает в пот, кожа жжется так, словно меня опять обдало пламенем, — вздохнула Эймма, — лихорадка пока отступила. Я надеюсь, что скоро встану на ноги. Визерис покачал головой. — Не скоро — так говорит мейстер, — сообщил он, и Эймме стало лишь хуже от этой новости, — но в Красном замке, быть может, удастся тебе помочь? Эймме бы очень помогла медицинская помощь, только современная Визерису медицина всё еще считала хорошим лекарством кровопускание. — Прости, что оставляю тебя тут, — повинился Визерис, — дедушка требует, чтобы я вернулся к учёбе. Думает, что скоро умрёт, а я развалю королевство... В его голосе проскочила усмешка, но Эймме не было, над чем посмеяться. — Но у тебя и правда может быть немного времени, — заметила она. — Ты разве не видела нашего деда? Он крепок, как скала. — Твой отец тоже был крепок, но его отравили. Его милость, если помнишь, тоже пытались травить. — Помню, — скорбно согласился Визерис, — я просто хочу верить, что с дедушкой не случится также. Он, кажется, не верит — Деймона к себе позвал, учить намерен. Думает, что если не я, так мой брат всё испортит, видать. Он ведь Деймона даже видеть не хотел. Визерис назвал его имя с легким пренебрежением. Брат, очевидно, разочаровал его, потому как брови его сошлись к переносице, а губы поджались. Эймма разделяла мнение мужа, но не думала, что король решит учить обоих братьев. Деймону, всё-таки, не придется править. Король считал своим долгом подготовить наследника, а не переучить уму-разуму всех внуков. Иначе Эймма бы уже вцепилась в Джейхейриса руками и ногами. А может, дело было во внуках, не внучках. Едва ли внучки сумеют повлиять на будущее королевства. Конечно, Эймме хотелось бы, чтобы такой уникальный человек, как старый король, уделял ей время и передавал мудрость своего полувекового правления. Но у нее не было способов эти знания реализовать. У братьев было, даже если Деймону власть не попадёт. Может, Визерис всё-таки сойдется с братом и сумеет разделить свою ответственность? Впрочем, это ненадолго. Визерис не позволит брату много власти, потому что это может пошатнуть его титул короля. А Деймона не удержать в узде. Им еще расти и расти, прежде чем получать власть над целой страной. Кто бы в здравом уме отдал ответственность за страну тем, кто договориться не в силах? Визерис, может, не так и плох. Он все-таки не разорил государство, а его выбор наследника был, наверное, единственным проколом за все правление. Он и без Деймона справился. Если вспомнить того Визериса, которого Эймма видела в сериале, ему попросту не повезло родиться в эту эпоху. Из Визериса вышел бы отличный правитель современности. Наверное, Эймма бы голосовала именно за такого в своей прошлой жизни. Потому что таковой глава государства даровал простым людям спокойствие и мир. В голове пронеслась мысль, словно назойливая муха — правитель не должен жить прошлым. Людям нужно будущее. От разрывающих голову мыслей Эймма вся напряглась, как струна, и от этого движения ожог начало печь. Бросило в пот, а картинка перед глазами поплыла. Визерис только сильнее нахмурился, и уже не только от мыслей о брате. Деймон ведь не лучше. Он был непоследователен. Его порывы приводили к проблемам, которые он не мог решить самостоятельно — именно поэтому Гейль не могла ему больше доверять. Она просила не отдавать её матери, но Деймон не захотел рисковать. С другой стороны, он не хотел рисковать здоровьем Гейль. Это ли плохо? Может, это было его способом проявить ответственность за свои ошибки? Эймма помотала головой — разум пытался найти рациональное объяснение поступку. Но люди никогда не были рациональны, люди были безумцами, что действуют на эмоциях. И Эймме нечем было попрекать — сама такая же. Когда она снова посмотрела на Визериса, то обнаружила, что тот внимательно наблюдал за эмоциями жены. Ждал подвоха. Только какого? Слухи вспомнил? Слухи, что ж еще. Может, его задело, что собственная жена предпочла довериться его брату, — в тот момент Эймма не думала, что делает, и внутреннее отторжение победило. Она не хотела в момент своей слабости и уязвимости оказаться в руках того, чьи прикосновения не переносила. Муж не будет обвинять её на словах, разве что в своей голове. Деймон был ближе, это Эймма помнит точно. Он бы удержал и её, и Рейниру — руки уже протянул, чтобы поймать. Это, попросту, логично, так пускай Визерис засовывает свою ревность в задницу. Эймма ведь намеревалась отключиться парой сотен метров ранее, еще у драконьих лап. Лишь страх позволил её сознанию не ускользнуть в самый опасный момент и спасти их с дочерью от того, чтобы оказаться растоптанными драконами. Впрочем, что бы Визерис не надумал, увиденное на лице Эйммы удовлетворило его, потому как лицо его стало добрее, а складка меж бровей разгладилась. Вопрос снят, и слава всем известным богам — ещё и эту ерунду обсуждать с мужем совсем не хотелось. — Королю не могло понравиться, что его водили за нос, — Эймма вспомнила, что должна что-то ответить, и высказала самое очевидное предположение о причинах поучать Деймона самим королём. Визерис покачал головой. На лице появилась улыбка, но печальная. О брате он говорить с женой более не хотел, но высказаться желало всё его нутро. Может, он желал напомнить жене, как плох его дурной брат? Эймма и сама это знает. — Если бы только это, — выпалил Визерис, — Деймон решил, что имеет право жениться еще раз, будто Мейгора не существовало вовсе. Будто не Мейгор убил родных братьев нашего деда, чёрными буквами вывел своё имя в разуме дедушки. Деймон ведь знал, что так нельзя — но его пороки оказались больше, чем какая-то разумность. О чём говорить! Я верил, что тётушка Гейль не глупая, но он и её обдурил. Когда его тирада окончилась, Эймма тяжко вздохнула. В своем негодовании Визерис задел даже Гейль, а Эймма не намерена позволять будущему королю говорить о ней плохое. Пускай привыкает сразу — Эймма её в обиду не даст ни сейчас, ни потом. — Она любит... она любила его. Это звучало как оправдание. Эймма лишь пыталась быть мягче. — Значит, наша тётушка решила, что выше законов богов и людей. Она знала, что Деймон женат. Вот боги их и наказали. Эймма нахмурилась. Такое допустить она не могла — а если её глупый муж скажет это в присутствии несчастной принцессы? Гейль ведь поверит. — Ты считаешь, что Гейль заслужила эти страдания? — выпалила Эймма в неверии. Она надеялась, что всё это лишь запал эмоций, а не мысли Визериса. И Визерис покачал головой. К счастью. — Конечно нет. Мне жаль её, — сглотнул горечь принц, — но она преступила клятвы. Деймон сделал то же самое, но он дурак, а... а Гейль нельзя было так поступать. И всё равно. Всё равно винил её несчастную Гейль! Эймма прикрыла глаза, пытаясь усмирить своё негодование. — Деймон преступил свои клятвы. Гейль их не давала, — сухо сообщила Эймма, — не думаешь ли ты, что это не её грех? Не думаешь ли, что твои слова о наказании богов — жестоко? Попытка ткнуть Визериса носом в его лицемерие удалась: уголки губ Визериса опустились, и лицо стало совершенно скорбным. — Почему тебе так не угодила эта фраза, брошенная в сердцах? Я ведь люблю своего брата, и скорблю о его потере всем сердцем. Он желал этого ребенка, я же знаю, как он хочет, чтобы у него была семья! Неужели ты думаешь, что мне не больно за Гейль? Я лишь говорю, что то, что они сделали — греховно! Деймон, может, и в сто крат хуже нашей тётушки, но её грех больше. Гейль ему не так близка, как Деймон. Поэтому она для Визериса отличная мишень, чтобы разделить вину брата, или даже перевесить её на несчастную принцессу. Так проще. — То есть Деймон, который поступает ровно так же, как Сейра, виновен меньше лишь потому, что родился мужчиной? Визерис подскочил со стула, кулаки сжались в ярости. — Сейра — поганка! Как ты можешь сравнивать с той, кто гадил своим близким до последнего?! — воскликнул он в неверии. Глаза его расширились, в них застыли слёзы. Эймма знала, что Сейра не белая и пушистая, но отчего Визерис так въелся, это же было так давно! Он вообще, родился тогда, или был только в планах, чтобы столь яростно реагировать? С другой стороны, Деймон не был так плох, как была Сейра. Эта принцесса не заботилась о своей семье ничуть, когда для Деймона родные были приоритетом. Может, у Деймона и были свои тараканы, они были безобиднее тараканов принцессы, которая доводила старшую сестру до ужаса. Если бы ей подложили ос в комнату, Эймма бы наверняка боялась их до конца жизни. Всё-таки впечатлительность её матери упоминалась не единожды, и отчасти Эймма её разделяла. Больше всего Эймма боялась смерти и всего, что близит её. Такова человеческая природа. Дейлла, должно быть, боялась смерти не меньше. Сейра была жестока. Возможно, могла бы потягаться и с Мейгором, не то что Деймон — он просто ветренный дурак, а жестокость его лишь следствие времени. Пока было так. И Эймма поняла, как ошиблась. Возмущение и негодование от слов о Гейль как рукой сняло. Это сравнение оскорбляло Визериса. Она перешла границу. — Ты прав о Сейре, — признала Эймма, повинившись. Впрочем, оставлять мыслей о Гейль она не намеревалась, — Только ты считаешь грех Гейль больше лишь потому, что она родилась женщиной, и это совершенно нечестно, — сказала Эймма. Визерис сел, его руки расслабились, но лицо осталось таким же напряженным. Женщина и без вины платит дороже. Не к чему винить человека, у которого прав с королевским статусом не больше, чем у простого человека. Одни обязанности и чёртова вина. — Может, и так. А может, так считают боги. Визерис отвернулся, опечаленный, а Эймма поджала губы. — И что, боги забирают наших детей за какой-то мой грех? — в исступлении спросила она. Визерис снова обратил на жену внимание. — Я не знаю, — признался он, — может, за мои грехи. Может, это испытание. Но если всё это — неправда, и боги на самом деле несправедливы, то как нам жить в этом мире? Как просыпаться каждое утро с пониманием, что всё в этом мире несправедливо? Визерис был потерян. Он снова отвернулся к окну. — Так может перестать верить в этих богов? Визерис усмехнулся. — Точно. И жить, будто завтра умрешь. Он поднялся со стула и приблизился к Эймме. По его лицу она прочитала, что Визерису её предложение показалось сущей глупостью. Он проигнорировал женины слова. Его занимало иное. Куда более скорбное. — Прости, — повинился он, присаживаясь у кровати. Его рука сжала ладонь Эйммы, — ты не испугалась. А я испугался. Я видел, что вы обе умрёте, но мои ноги будто приросли к земле. "Но ты в тот момент подумал о своей жизни, а я думала лишь о том, как спасти дочь". Он недоговорил. Что-то еще было там, в его голове, за что он извинялся. Совсем иное. И Эймма вспомнила, почему пригласила его сюда. Кельбия ясно дала ей понять, что Визерис узнал о том, что она могла принимать абортивные травы. Видно, всё хотел заговорить об этом, но понял, что обвинить Эймму не может. Ей ведь так плохо было после последнего мертвого малыша. Видать, решил скрыть. Не делить боль и не обвинять. Может даже он понял, что Эймма просто боится увидеть смерть своего ребенка вновь, и принял её решение пить лунный чай. Как бы это было здорово. Эти мысли смягчили Эймму. Доброжелательная улыбка сама собой оказалась на лице, будто Визерис и правда позволил бы ей пить чёртов чай. Его воспитание не примет эту новость, она знала. Но позволила себе обмануться. Сделала вид, будто ничего не поняла, и про выкидыш не в курсе. Так будет лучше. — Это нормально, — сказала Эймма, — людям свойственно по-разному реагировать на опасность. Визерис наверняка заметил, что таилось за словами побольше, чем было сказано, но погладил ладонь жены и горестно улыбнулся в ответ. — Ну что же ты делаешь? — спросил он, — лежишь с такими ранами и успокаиваешь меня. Будто не должно быть наоборот. Эймма вдруг ощутила прилив сочувствия. Она бы тоже винила себя. — Это нормально — бояться за свою жизнь, — сообщила она. Визерис опустил глаза, будто эти слова его еще более пристыдили. Наверняка так и было. Только правда в том, что Эймма в тот момент забыла о своем страхе за жизнь. Смогла бы она броситься к дикому дракону в пасть, если подумала бы чуть дольше? Ответ мог стать разочаровывающим. — Так оно, — произнес наконец принц, — мне следует уходить. Выздоравливай и приезжай поскорее. Эймма не ответила, только улыбнулась вновь. Наверняка это было неискренне — снова бросило в пот, — но Визериса это устроило, и он ушёл.

***

Эймма шла к покоям королевы. Её милость намеревалась навестить Эймму сама, но комната, провонявшая лекарствами, так осточертела Эймме, что она была готова терпеть боль, но добраться в покои Алисанны самостоятельно. Пускай и с поддержкой в виде крепкой служанки, что давала ей опереться о себя всю эту длинную дорогу из Хвоста. Путь оказался тяжелее, чем думалось Эймме. — Что? — послышался голос королевы из-за дверей, — явилась? Сама? Вы почему мне не доложили? Эймма попросила усадить её у дверей спальни, чтобы передохнуть, когда услышала это. — Видимо, мы невовремя, — пошутила Эймма, посмотрев на напуганную служанку, что мялась рядом. Из спальни королевы показалась Кельбия. Она бросила на Эймму внимательный взгляд, и та поёжилась от подступившего холода. — Ваша правда, — сказала Кельбия, притворяя за собой дверь поплотнее, — не тревожьтесь, её милость скоро придёт. Может, вы хотели бы пригласить и принцессу? Эймма пожала плечами. — Если Гейль захочет... Кельбия улыбнулась. — Славно. Тогда давайте пересядем на балкон — вам будет полезен свежий воздух. Эймму выпроводили под руки — она совсем выбилась из сил еще во время дороги. Слуги уже выставили три тахты у колоннады, что выходили к пляжу. Два паренька тащили стол, а за ними следовал выводок служек с подносами. Когда Эймму усадили, оперев грудью на спинку стула, она почувствовала как холодный ветер потрепал ткань на её несчастной спине. Холодно, но даже эта нежная ткань приносила боль одним только прикосновением. Теплее уже не выйдет: Эймму нарядили в длинную шёлковую рубаху, на ноги надели шерстяные чулки, а юбку пришлось вернуть в шкаф — она крепилась по талии, и там тоже было обожжено. Не так плохо, как плечи, но в движении это тревожило начавшую заживать кожу. Не самое достойное одеяние для встречи с королевой, но в ближайшее время иного варианта у Эйммы попросту не будет. Когда её собирали, служанка попыталась расчесать спутанные волосы. Их спасло чудо, — говорила ей девушка, ведь лишь та крохотная часть затылка, что выходила из-под чепца Алерии, обгорела вместе с кожей. Волдыри на шее уже начали зарастать, но касаться гребнем этой тонкой кожицы было сродни пытке. Эймма тогда отняла гребень у девицы и попыталась расчесаться сама. Плечо вдруг обдало кипятком — Эймма бросила взгляд туда, но ничего не обнаружила. Она подумала тогда, что это в пот бросило, но служанка позади ахнула, будто что-то ужасное стряслось. Эймма проигнорировала её и провела гребнем ещё раз — одна прядь волос просто выпала ей в ладонь, а вторая — соскользнула по ключице на ковёр. — Дева милосердная! — послышалось сзади. Руки Эйммы дрогнули, но она продолжила расчёсывать свои волосы. Локоны на затылке посыпались на пол под причитания напуганных служанок. Это вызывало лишь зуд и раздражение в Эймме. Было слегка непривычно от легкости в голове. На затылке остались какие-то крошечные обломанные пряди — всё, что убиралось в пучок, попросту осыпалось под ноги. Спереди и на макушке сохранились длинные пряди, но в зеркале было прекрасно видно, что волос на голове сильно недостаёт. Прекрасные светлые волосы — магические, будто ненастоящие локоны, что достались Эймме вместе с новым телом, — потускнели и ускользнули из рук. Не хотелось думать, как об этом будут сокрушаться королева с принцессой. Как будто Эймме не придется это слушать всё то время, пока её волосы отрастают до приличествующей даме длины. Кельбия показалась из-за поворота. Она принесла теплую накидку и уложила вокруг Эйммы, покрывая ей ноги. — Спасибо. — Нынче теплеет — дело к весне, но с вас станется захворать с холодным носом, — пожурила старуха. Эймма посмотрела в её хитрые глаза, и больше не видела там той доброй нянечки, что помогала ей. Она обратилась в её глазах настоящей ведьмой. Тёмной, кровавой, которая играет с жизнью и смертью, будто это какая-то шутка. — Ваша правда, — Эймма пыталась сдержать доброжелательное выражение лица, но оно шло трещинами. Вдалеке послышался стук королевской трости — Алисанна закончила свои сборы. Эймма не помнила, чтобы её милость тратила много времени на одевания и прихорашивания здесь — этот уединённый остров был её тихой гаванью, где она могла не думать о том, как выглядит перед двором, — потому заподозрила, что королева приболела. Такое могло быть. Тревоги часто сбивали её с ног, здоровье у Алисанны было неладным. Но когда королевские особы показались у накрытых столов, мысль о хвори королевы растворилась. — Боги, зачем ты пришла, — выпалила Гейль, как только увидела бледную подругу, — неужели мейстер позволил это? Алисанна покачала головой. — Не позволил бы, — отрезала королева, — но его диковатый малец считает, что это может помочь. Гейль улыбнулась уголком рта, пытаясь умерить градус своих собственных слов. — Матушка, помощник Герардис не так уж плох, — с просьбой прошептала она, усаживаясь рядом с Эйммой. Алисанна покачала головой. — Когда это я говорила, что он плох? Вздорный, конечно, но дело своё знает, — ответила дочери королева, — его методы лечения не те, что прежде. Я только молюсь, чтобы помогло. Эймма улыбнулась через силу. — Как видите, я уже встала на ноги, — говорит, а силы всё ушли, чтобы добраться до каменного барабана и забраться по этой ужасной длинной лестнице. Алисанна нахмурилась. — Ну-ну, — покачала она головой, легко распознавая обман, — так уж и встала. И тут в глазах королевы промелькнул огонёк догадки. Но Эймма упустила его. — Да, — кивнула Эймма, — я не могу оставить Рейниру на вас, и на Визериса оставить не могу. Она, кажется, сильно напугана, и ей нужна здоровая мать. Гейль вмешалась. — Она изменилась, — заметила принцесса, поднимая чашку с чаем, — и постоянно спрашивает о тебе. Но тебе нужен отдых. Королева расслабила лицо. — Чем больше ты отдыхаешь, тем скорее встанешь на ноги. Лестницы, небось, для тебя испытание, — как будто старая королева не жалела Эймму, а надеялась на это препятствие между ними, — Рейнира — моя дорогая правнучка, меня не затруднит приглядеть за ней. Эймма опустила глаза и протянула руки к своему чаю — признаться, пить хотелось, но сил не было совсем. — Я бы отправила тебя под надзор великого мейстера. Он знает своё дело, излечит ожоги. Наш старичок сам-то ни на что не годен. Его руки трясутся, а его помощники молоды. — Но в Красном замке ей не удастся даже выходить из комнат, — напомнила Гейль, — а здесь никто не осудит. При дворе у нас лишь леди Селтигар, и она скоро уедет. — Селтигарам есть, чем заняться, и я её отошлю по делу сегодня же, — буркнула Алисанна, недовольно поглядывая на дочь, — но климат здесь дурной для ран. Они гноятся. Гейль вздохнула. — Это правда. Может, тебе и правда стоит вернуться. Как можно скорее, — руки Гейль цеплялись за чашку. Эймма посмотрела за окошко. Разум помутнел от слабости, на огромном открытом балконе вдруг стало душно, как в запертой клетушке. — Мне нравится это место, — сказала Эймма печально, — но если вы так думаете... Эймме казалось, что её ссылают. — Знаешь, раны — лишь отговорка. Впрочем, мейстер здесь и правда немощен, — вдруг призналась королева, — дело в слухах. Двор гудит о том, как ты рассорилась с Визерисом, и оттого сбегаешь от него раз за разом. Тебе придется вернуться, я не смогу тебя здесь держать — это навредит. Лорд Ройс писал мне о возмутительных слухах, и не только об этом. Ты знаешь, на что он может точить зуб. Всё тело прошило холодом. Эймма знала. Как защитник Долины, он, бесспорно, не мог игнорировать слухи о том, что леди Аррен рассорилась с мужем-наследником, но то, что муж его дочери Реи тайно женился во второй раз — это могло быть страшным оскорблением. — Никто не должен заподозрить, что было здесь. Похорон не было, и Гейль никуда не сбегала, — отчеканила Алисанна, — тайна Гейль должна уйти с нами в могилу. Гейль отвела глаза, но промолчала. Наверное, переживала о своей утрате. Но Эймма не ощущала сил для сочувствия. — Я сделаю всё, чтобы сохранить это в секрете, — кивнула Эймма. — Спасибо, — слабым голосом сказала принцесса. Ей стало легче от этого обещания. Видимо, всё-таки, стыдится. Это было странным, потому как сейчас ничего уже не осталось, что могло бы очернить прошлое Гейль. Только слова. Зачем же этого стыдиться? Алисанна благодарно кивнула Эймме. — Хорошо, — выдохнула она, — как будешь готова, сообщи. Я отправлю тебя "Доброй Королевой" — она отнесёт вас за день в столицу. Тебе придётся написать обстоятельное письмо лорду Ройсу. Алисанна бросила взгляд в окошко, о чём-то напряжённо думая. — Сообщи, что утрата вашего последнего сына была тяжелым испытанием, — выдала она, спустя время, — не будь непочтительна к мужу в своих словах. — Какое дело должно быть лорду Ройсу до этих слухов, — тихо бросила принцесса. — Гейль, — назидательно одёрнула её Алисанна, — не тебе говорить такие глупые слова. Лорд Ройс еще не представляет, какое страшное оскорбление ты нанесла его семье, и, я молю богов, чтобы никогда не узнал. Гейль опустила глаза. — Я пойду, матушка, — попросила она, едва сдерживая слёзы. — Иди, — королева протянула к ней руку и огладила по плечу, — отдохни. Твоя дерзость может выйти боком, помни. Гейль поспешно кивнула и ушла. Алисанна тяжко вздохнула и откинулась на спинку тахты. — Милостивая матерь, — проворчала она, — видят Семеро, каково мне усмирять её своеволие. Эймма посмотрела жалостливо на Алисанну. — А нужно ли? Она не намерена возвращаться ко двору. Королева поглядела на внучку с негодованием, а потом усмехнулась. — Твоя правда, — сказала она, — только её голос всё еще слышен. Я не могу допустить, чтобы это навредило ей или королевству. Слухи и правда могут навредить. Только они будут долго плыть к получателю. — И вы позволите Гейль остаться здесь? — Это Гейль позволила себе остаться со мной, — призналась Алисанна, — она бы прямо сейчас бросилась на корабль и умчала восвояси. Только она сжалилась надо мной. Позволила быть рядом сейчас. Позволила её поддержать. Сжалилась. Как в духе добродушной Гейль. — И вы не боитесь её отпускать? — Боюсь, — призналась королева, — но она смогла сохранить себя. Бежала и выжила — значит, я не знала её. Моя девочка совсем другой оказалась. Может, ей и правда судьба жить на свободе, забыть о своём праве рождения. Двор теперь кажется ей тюрьмой. Алисанна залпом допила свой чай. — Вина. Мне и Эймме, — приказала она. Перед ними оказались бокалы. — Мне недолго осталось. Я чувствую это. Пускай же Гейль отыщет свое место, построит там дом и сможет простить меня, — королева подняла бокал и протянула к Эймме. Стекло зазвенело при столкновении. — Пускай же вы сможете поглядеть на то место, где Гейль найдёт себе дом, — в ответ попросила Эймма. Королева не ответила — отпила и отвела взгляд. — Мир так огромен, говорила мне она, — проговорила Алисанна, — сколько же ей придётся плутать, чтобы отыскать то, что она ищет? Небось, я не доживу. Кельбия будто из ниоткуда оказалась у плеча Эйммы. Она наливала целебный отвар в чашку. — Иногда нам кажется, что мы делаем выбор. Но, ваша милость, мы всего лишь бредём вдоль реки. Реки, что дороги, проторенные много лет прежде наших шагов горным потоком. Её ласковые слова заставили Алисанну улыбнуться. Эймма же напряглась, как струна — всё её тело будто готовилось подскочить и бежать. Едва ли она смогла бы. — Вот как, — она снова пригубила вина, — помню времена, когда мы клали дороги. Они будто нитки скрепили наши земли. Только дорога возникла давно — тропа ли, тракт — не мои всё выдумки, и не брата. Люди вытоптали их: вдоль рек, вдоль гор. А кто прокладывает реки? Боги? — Боги, ваша милость, — согласилась Кельбия. Алисанна горько усмехнулась и запила свою боль вином. — Да будут боги милостивы. — Боги ведают, как оно следует. А милость — это наше, человеческое. Алисанна взглянула на Эймму. Взгляд старухи тоже оказался на ней, и всё внутри сжалось от этого. — Выходит, следует, чтобы моя бедная внучка была обожжена? — спросила королева бессильно и тут же оборвала. — Не отвечай. Смолчи. Как только взгляд пропал, вся опасность исчезла по мановению руки. Кельбия поклонилась и вышла. Эймма смотрела ей вслед, а холодный ветер пробирался под шелковую рубаху, царапал кожу. Напоминание, что боль её не намерена отпускать. Бокал королевы оказался с грохотом на столе. Эймма в спешке посмотрела на королеву. — Я не хочу, чтобы вы оставляли меня, — вдруг призналась женщина, и глаза Алисанны заблестели от слёз, — Но я не могу вас держать. Весь мир против. Моя Рейнира больше не может как прежде гулять. Она боится выходить из замка и всё время глядит на небо. Она боится этого места. Эймма замерла, как от пощёчины. — Она боится драконов? — выпалила Эймма. — Не могу знать. Но ей страшно отходить от нас или своей няньки. Даже к птенцу своему не выходила, за юбку держалась. Благо, сейчас спит — прошлыми днями девочка лежала и смотрела в окно, никак не могла заснуть. Королева поднялась и покачнулась — от смятения или от выпитого, — прикрыла глаза. — Если богам угодно, чтобы это дитя смирилось, так оно и вышло, — произнесла Алисанна на прощание, — девочка повзрослела за те три ночи, что ты не открывала глаза, будто за три года. Обними её — ей не хватает тебя. Эймма опустила взгляд в тарелку. Чай так и стоял нетронутым. Остыл только. — Спасибо. Вы правы, нам и правда следует уплывать. Алисанна сглотнула, прикрыв глаза, и на её лицо вернулось спокойное царственное выражение — будто не было всего этого разговора. Только её грустные глаза смотрели вслед внучке, и в них не было жалости. Только сожаление и бессилие.

***

Рейнира молчала. Все эти дни она была рядом и молчала, отказывалась уходить. Когда девочка поняла, что маме лучше, то всякие уговоры перестали работать. Она забиралась на широкую кровать, ложилась на подушку и слушала книгу, что читала им какая-то девица. Рейнира понимала не больше половины, но слушала и держала Эймму за руку, будто думала, что она уйдёт. Девочка и правда не хотела выходить на прогулку — даже в сад Эйгона! — а при упоминании своей Сиракс отводила глаза. — Ты боишься? — спросила её прямо мать. Рейнира покачала головой. — Я не хочу туда, — отвечала она. Будто увиливала. — Там не будет драконов. Мы попросим, чтобы бабушка увела Среброкрылую на пляж. Там будет только Сиракс. Рейнира замотала головой. — Бабушке не надо на пляж. Рыцари не защитят её. — А Среброкрылая? — с надеждой спросила Эймма. Девочка отвела взгляд. — Среброкрылая добрая. А тот дракон — страшный и злой. Он сильнее. Эймма приказала, чтобы её вещи начали собирать. "Добрая Королева" была большим судном. Эймме выделили огромную каюту, она была тёплой и светлой — Рейнире понравилось. Сиракс кое-как притащили на борт — драконица выла и кидалась на людей, отказываясь от овец и поросят. Рейнира смотрела на неё в окошко и вздыхала. — Может, ты не побоишься подойти к ней на корабле? Рейнира даже не посмотрела на маму. — Сиракс грустно, — сообщила Рейнира, — и мне. Если мы будем вместе, то наши грусти станут очень большими, и я буду плакать. Так всегда было. Они никогда не могли успокоить друг друга, только усугубить. — И потому ты не хочешь помочь своей Сиракс? Рейнира подняла глаза. — Она грустит. Но ей не больно. Это тебе больно. И мне, — девочка подняла ножку, и из-под платья показалась повязка, — оно заживёт. И всё будет хорошо. Девочка снова вернулась к окошку. Сиракс пела грустную песню. — Боль ведь может быть другая. Сиракс может быть обидно, — заметила Эймма. Рейнира покачала головой. — Я слышала, как она зовёт меня. Там весело и лимонные пирожные, говорит. А там был большой и страшный дракон, — губы девочки поджались, на глазах выступили слёзы. — Ты думаешь, это Сиракс тебя звала? — с удивлением спросила Эймма. Рейнира шмыгнула носом. — А кто ещё! Папа говорил, что я могу говорить только с Сиракс! Эймма прикрыла глаза, приседая. Боль в спине не дала этого сделать быстро. — Сиракс не делала этого. А ты на неё обижаешься. Рейнира опустила глаза. — Значит, я могу слышать других драконов? — спросила она, рассматривая свои ботиночки. Эймма покачала головой. — Не может быть. Думается мне, что тебе показалось это. Пещеры такие страшные, что может всякое почудиться. Рейнира вздохнула. — Почему тогда драконы живут в пещере? Там же страшно. Сиракс увидела свою хозяйку в окошке и поспешила к ней, сбивая всё по пути. — Потому что они большие... Огромная морда ударилась в стекло, но оно лишь треснуло, а драконица в ужасе отшатнулась и наклонила голову. — Да, большие, — согласилась Рейнира.

***

Служанка поила Эймму маковым молоком, и путь до Гавани прошёл в забытье. Рейнира крутилась рядом, её не выпускали на палубу — девочка не сильно и рвалась, — пыталась помогать делать маме примочки. Когда их усадили в карету, ладошки девочки пахли травами. Этот запах быстро пропал, когда они заехали в город. — Фу, — сказала принцесса, — пахнет, как в сточной канаве! Эймма ей только улыбнулась. Говорит словами отца. Визерис не встречал их — доложили, что у него занятие в покоях короля. Видать, Джейхейрис сам взялся за обучение внука, и эта новость показалась Эймме хорошей. Рейнира высматривала отца из окошка. — Куда это поставить? — позвала Эймму служанка. У девочки в руках был тот чепец, что леди Алерия подарила Эймме в дорогу. Диковинная вещь: высокий венец из плотной ткани, твёрдый каркас, что закрывал и голову, и чуть — волосы. Но теперь затылок обуглился, кусками осыпался. Ткань сморщилась, каркас перекосило. Эймма взяла его в руки — он стал хрупким, будто папье маше, — и повернула к себе лбом. Эймма ахнула от неожиданности. Красивые камни — полудрагоценные серые и голубые, — рисовали волны, уходящие к правому виску. Вышивка оказалась совсем нетронута, будто пламя не касалось этого чудесного творения. На вершине, где крепилась вуаль, зиял провал. — Его больше не починить, — сообщила девушка, — обруч испорчен, и мы можем лишь снять с него камни. Эймма протянула его обратно. — Оставьте. Я хочу, чтобы он сохранился таким, какой есть. Служки кивнули и принялись убирать его в сундучок. — Ты его сохранила? — послышалось со входа. Эймма вздрогнула. Деймон заглянул в комнату и вдруг вспомнил, что следовало постучаться. Но двери были открыты — заносили вещи. Эймме стало неловко. Почему-то внутри решение сохранить эту вещь казалось каким-то глупым и даже детским. — Он спас мне голову, — наконец сказала она и выдавила улыбку, — мне следовало бы поблагодарить леди Алерию. Деймон не знал этой женщины, видимо. — И то верно. Эти ваши платья горят как спичка. Видимо, сами боги отвели от тебя беду — загорелись только юбки, — вспомнил он. — Может, дело в море. Хотя, — Эймма посмотрела в сторону, — я так торопилась, что вся взмокла. Хочешь сказать, если бы не это, стало бы хуже? Деймон пожал плечами, и лицо его стало печальным. — Нет. Может, тебе наоборот, не повезло. Не знаю, — он подошёл ближе к окну, откуда Рейнира высматривала отца, — я сначала решил, что ты всё, сгоришь. Мало кто выживал под драконьим пламенем. Тебе повезло, что тебя оно лишь облизало. Вот тут и правда удача. Рейнира подняла глаза на Деймона и отодвинулась в сторону, чтобы тот тоже мог высматривать её папу. — Если бы не твой дракон, нас бы сожрали. На языке крутилось "спасибо", но Эймма считала, что должна высказать его не Деймону, а его дракону. — Если бы не ты, Рейниру бы сожрали, — сказал принц. Рейнира вдруг вся встрепенулась и посмотрела на дядю, а потом на мать. — Да, сожрал бы тебя тот огромный дракон, — заверил её Деймон, — и не подавился бы. На глазах девочки выступили слёзы, но она сдержалась от плача. Принц присел к ней, видимо, намереваясь исправить свою ошибку. Или он с самого начала так задумывал. — Но тебя спасла мама. Видишь, — Деймон протянул к ней ладони, предлагая поднять её на руки. Но Рейнира отпрянула, — что? Принц явно удивился. — Бабушка говорит, что я уже большая, — сказала она и снова отвернулась к окну, не скрывая обиды. Деймон улыбнулся и обернулся к кузине, думая посмеяться над детским поведением племянницы, но она не улыбнулась. — Так это ты навязывал ей это чувство вины? — вместо этого спросила Эймма. Деймон потерялся. — О чём ты? — Она думает, что виновата. Деймон приблизился к Эймме и нахмурился. — Она и виновата, — сказал он шёпотом. — Может, Рейнира ещё ребенок, но это правда. — И ты ей это внушал? — переспросила Эймма, разочарованная. — Конечно нет! — повысил голос Деймон, привлекая тем внимание девочки. Рейнира принялась подслушивать, и пришлось снова перейти на шёпот, — Как я могу обвинять ребенка трёх лет в том, что из-за неё пострадала мать? Ты так дурно обо мне думаешь? Рейнира слышала его слова. Дурак не умеет держать язык за зубами, и так все её дочь и восприняла. Эймма вздохнула и хотела уже отмахнуться от кузена, как взглянула в его глаза и замерла, позабыв о том, что хотела сказать. Он был усталый, бледный — получше, чем на похоронах, но всё так же нездоров — кажется, ещё и похудел с тех пор. Деймона стало жаль. Обвинять его незачем. Может, Рейниру это и научит чему-то. — Нет, — ответила Эймма. Всё внутри просило поделиться своими опасениями, а не ругаться. И без того тошно, — я просто переживаю, что Рейнира винит себя. Это лишнее. Она слишком мала, и я боюсь, что теперь она станет опасаться драконов. Эймма просто вывалила всё, что у неё было. Будто только и ждала, что поговорить. Деймон выслушал её тревоги с привычной внимательностью. Не отмахнулся, — хоть кто-то не отмахивается! — кивнул даже. Нежданное облегчение на душе застало Эймму врасплох. Оказывается, понимания ей и не хватало. — Не станет, — заверил её Деймон, — Рейнира — маленький огонёк, драконы у неё в душе. С чего бы ей бояться их? Если она станет осмотрительнее, и не будет лезть к чужим драконам — разве это не хорошо? Его правда. Эймма надеялась, что это действительно сделает её девочку взрослее, а не сломает. Но Рейнира была совсем малышкой. Детям логические цепочки невдомёк, а психика слабая. Ей нужна безусловная любовь, а не мысли о том, что она поставила под вопрос любовь родных к ней. — Если бы это было так, — понадеялась Эймма. Деймон состроил беспомощное выражение лица: понимал, что рано. Правда рано. Но что можно с этим сделать? Может, с эмоциями мужчины этого времени и не могли помочь. Психологов тут не было, только вросшие в землю мейстеры, безо всякого понимания ментальных вещей. Но была и другая часть всей этой трагедии, в которой кузен вполне мог дать дельный совет. — Она не хочет разговаривать с Сиракс. Выдумала себе какую-то ерунду. Думает, мол, вместе грустным им нельзя быть — Эймма знает, что нельзя, сама так и говорила, — только обе они уже выросли. Что не давало её дочке подойти к любимой драконице — только боги знают. Нельзя, чтобы Эймма вырастила драконью погибель, еще и так рано. Деймон улыбнулся, когда к нему пришло озарение. — Так давай познакомим её с драконом-спасителем, — сказал он громко, — Уж к тому, кто спас Рейниру от большого и страшного дракона, у неё не будет страха? Рейнира навострила уши и посмотрела в их сторону. — Я не боюсь, — серьёзно заметила малышка. Эймма перевела взгляд на кузена, который широко улыбался, и ей захотелось улыбнуться тоже. На сердце вдруг стало теплее. — Тогда пойдём? — девочка соскочила с табурета. Неожиданная перемена в Рейнире прямо таки говорила — не врет. И правда не боится. Дело в другом было, и кажется, то была здравая опаска. Эймма переглянулась с довольным кузеном. Одна тревога оставила Эймму, и вмиг груз на её плечах стал легче. Рейнира взялась за юбки Эйммы и посмотрела в глаза с надеждой. — Мама, пойдёшь? — спросила она. Девочка уже догадалась, какой получит ответ. Эймма покачала головой. — Прости, я устала, — путь был долгим, а Эймма — больной. Деймон поглядел на загрустившую племянницу. — Вы можете сходить туда с дядей Деймоном и папой, — предложила Эймма. Ей стало бы легче, если всё так и есть: Рейнира не боится драконов, а просто опасается. Дикого дракона опасается. Оттого так себя и вела на Драконьем камне. Когда Эймма взглянула на принца, чтобы узнать его мнение, то обнаружила, как выражение его лица изменилось. — Нет... — тихо сказал он. Рейнира же напротив, воодушевилась. — Ура! — обрадовалась девочка, проигнорировав отказ Деймона. Она попросту его не услышала. А вот Эймма услышала, и хуже того — начала догадываться о причинах. Неужели они с Визерисом снова в разладе? И отчего — от глупых слухов? От негодования Визериса? Отчего? Гадать глупо. Нужно спросить. — Почему? Вы поссорились? Деймон не успел открыть рта — возможно, он и не собирался рассказывать, — как позади послышался шум. Эймма обернулась. В дверях стоял Визерис. Недовольный, уставший и не ожидавший увидеть брата здесь. — Папа! — воскликнула Рейнира и помчалась к нему, — пойдём в Драконье Логово! Там большой добрый дракон! Неловкость сковала помещение. Визерис поднял дочь на руки, и та прижалась к нему. — Что-то не так? Деймон махнул рукой Рейнире на прощание. — Давай в другой раз? Когда твоя мама выздоровеет. Уверен, она тоже хочет быть с тобой в этот момент, — выдумал отговорку Визерис. Просто время оттягивал. Рейнира закивала, обхватывая шею Визериса. Деймон ушёл. — Даже знать не хочу, почему после такого ужаса Деймон собирается отводить нашу дочь к дракону, — устало вздохнул Визерис, садясь в кресло. Девочка принялась играть с его волосами. — Всё плохо? — спросила Эймма, опускаясь в кресло. Визерис потёр лицо рукой. — Я не заменю своего отца. А уж тем более — для деда, — вздохнул он. Визерис едва ли хотел говорить о своих неудачах, но здесь дело было в субъективной отцовской любви, и казалось, что можно признаться. Но Визерис, видимо, злился — на себя или на судьбу, — ведь замены не было. — Да и Деймон тоже, — выплюнул он. В сердцах сказанное только утвердило Эймму в догадке. — Что у вас с Деймоном приключилось? Визерис посмотрел на жену удивлённо. — О чём ты? Эймма прикрыла глаза. Видимо, её не намерены посвящать в эту проблему. — Ваш отец хотел, чтобы вы правили вместе. — Даже вместе мы не можем быть им. Они смотрели друг на друга и молчали, пока Визерис не отвёл глаза. — Мне казалось, что твои волосы остались в порядке, — сказал он вдруг. Эймма усмехнулась. — Они в порядке. Я думаю, что ладными ножницами я сумею сделать лучше прежнего. Визерис только недоверчиво покосился на жену. Рейнира вздохнула, ощущая себя третьей лишней. В воздухе повисла неловкость. — Отдохни. Я отведу Рейниру к дедушке, — предложил Визерис. Эймма благодарно кивнула.

***

Эймма пила вино. Боли меньше мучали её в те дни, когда кувшин с богатством Редвинов стоял в комнате, чтобы утолить жажду. Алисента стояла позади — Эймма видела её сосредоточенное лицо в зеркало. Девочка ловко управлялась с бритвой, которой равняли бороду, только Эймме нужно было поправить её нелепую причёску. Это было, наверное, каре — в прошлой жизни это называлось так? — спереди симпатично, а сзади — в диковинку. Да так, что все охали и пугались. И чёрт с ними. — Они такие забавные, — заметила Алисента, проводя по короткому затылку рукой. Новые волосы росли вполне здоровыми, и прикасаться к ним было приятно. Эймма улыбнулась. — Жаль только, что они еще нескоро закроют ваши ожоги на шее и спине, — заметила она, опустив глаза. Эймма хмыкнула. — Зато моя спина в безопасности от их неприятных прикосновений. В первые дни было страшно мотать головой. Я просила служанок помочь с волосами. Алисента улыбнулась на то, как Эймма находила положительное в своей вынужденной прическе. — Знаете, это даже красиво, — сказала девочка, поднимая зеркало так, чтобы Эймма видела свой затылок. Они уже третий час сидели здесь с этой прической — нужно было срочно избавиться от проблемы, из-за которой Эймма не могла покинуть своих комнат. Эймма не любила короткие волосы, но аккуратность милой Алисенты сделала из бедствия на её голове аккуратный переход из почти лысой, оплавленной шеи в пышную макушку, которая пыталась виться и топорщиться. — Мило, — сообщила Эймма, — у тебя золотые руки. Девочка отвела глаза и тут же положила бритву на столик — неловко очень. — Что вы. Я долго вас мучала, главное — аккуратность и терпение, — оправдывалась она. Девочку будто нечасто хвалили, что было неправдой — её матушка Алерия делала это при удобном случае. Было за что. Но смущение девочки позабавило Эймму. — Ты отлично справилась с моим поручением, — улыбнулась она девочке.

***

Рейнира нашла увлекательное занятие: служка принес плитку, чтобы отремонтировать пол, когда оказалось, что по ней очень славно пишет мел. Теперь девочка сидела за столом, черкая мелком по этой плитке. Солнце давно зашло, и свеча, которую ей поднесла служанка еще на закате, всё горела и горела. — Мама, а свечка может гореть всегда? — спросила принцесса, залезая к Эймме на кровать. Эймма покачала головой и грустно улыбнулась. — Не может. Она однажды затухнет. Рейнира опустила глаза и в них появилась грусть. — А если её не тушить? А если её поставить в фонарь? Эймма снова покачала головой. — Нет. Её не тронет ветер, но однажды свеча закончится и навсегда потухнет. Но не переживай, есть новые свечки. Принцесса поджала губы, сдерживая слезы. — И свечка умрёт? Свечки больше не будет? Эймма притянула её к себе. — Ты переживаешь за свечку? — спросила она с сожалением и едва скрываемой улыбкой. Ребенку такие вещи могли казаться серьёзными, но Эймме — ничуть. — Нет, не за свечку! — с укором сказала девочка, — За огонька! Там, в комнате с занавесками! Бабушка сказала, что он потухнет, если на него будут глядеть... Девочка вдруг прижала ладони ко рту. — Какие занавески? Ты про те, в комнате у королевы? — спросила Эймма. Девочка забегала глазами по комнате. — Нет. То есть да. То есть там были занавески... помнишь? — Рейнира отвела взгляд и замолкла. — Ты чего? — Бабушка сказала, что нельзя говорить. Даже маме, — призналась девочка. Эймма огладила её по голове. В разуме помутнело. — Всегда рассказывай. Я не сделаю ничего плохого. Что за огонёк? Рейнира посмотрела на маму, отодвигаясь. Её ладони вцепились в платье. — Маленький такой. Он сопел. Тихо очень, совсем не слышно. Бабушка говорила, что его вижу только я. — И? Это был сон? — уточнила Эймма. — Нет, не сон! — возмутилась девочка, — Он был самый настоящий, теплый-тёплый! Бабушка сказала, что я совсем большая, и это теперь наша тайна. Она снова виновато опустила глаза. — Значит, это и наша с тобой тайна, — Эймма потрепала Рейниру по волосам, — я никому не скажу. Даже бабушке. Рейнира принялась кивать, и её виноватая губа завернулась обратно, а слёзы, кажется, отступили. Что там привиделось Рейнире — неизвестно, но в то время слишком много всего случилось, и бедная девочка могла выдумать всё, что угодно. Эймма продолжила гладить дочь по мягким кудрям, а разум отчаянно хотел спать.

***

Усталость не хотела оставлять Эймму, но боли начали тускнеть. Теперь можно было гулять не только под окнами в маленьком садике, но и ненадолго выходить в замок. Эймма старалась не пересекаться с двором, и выходила заполночь — внимание тяготило ее. Охранник у её комнат уже приловчился к этому графику — на новую смену заступал Олли, здоровяк лет сорока. Он шутил, что его леди любит полуночничать под дверями короля. Так оно и было. — Опять ты, — фыркнул Джейхейрис, когда увидел внучку в дверях, — ну, заходи. Эймма тут же просунулась в проём, не давая королю передумать. Он продолжал что-то записывать в пергамент, пока Эймма устраивалась в кресле — медленно и аккуратно, раны всё еще не давали сделать больше. — Визерис с Деймоном поссорились, — констатировала Эймма. Король прикрыл глаза, вздыхая. — И что мне с ними прикажешь делать? — Они оба вам доверяют. Вы могли бы напомнить им, как братьям важно быть вместе. Джейхейрис отложил перо. — Много ли может юнцам вменить старик. Все мои братья мертвы, а сестра обозлилась и таила обиду до самой смерти. Много ли я знаю о братстве и сестринстве? — Вы король, которых не было и не будет. Мой муж намерен стать королём, и он знает, что даже вместе с Деймоном не сумеет заменить отца. Но он желает этого. — Визерис не глуп, но толку в этом нет. Слова бессмысленны, когда их не слышат. — А Деймон? — А ты, милая, сумела бы уговорить пламя не гореть? Или, может, ты смогла бы заверить меня, своей дочкой поклясться, что этот дурак — всю жизнь бы его не видел! — не решит, что он Мейгор благословенный, и ему нужно не две, а все шесть жен? Эймма отвела глаза. Деймону не нужно шесть жен — ему нужна семья и принятие. Но перечить королю она не решилась бы. — То-то же. Они должны сами это понять. Визерис сумел бы смирить своего брата, только и Деймону следует понять, что сам он разрушителен, как смерч. Нет у смерча ни цели, ни направления. А у Визериса нет этой силы, что надобна королю. — А если они не смогут помириться? — Визерису придется удавить свою доброту. Научиться быть сильным. Это сложно, и без надобности так не станется. Когда Визериса прижмет, вот там и поглядим, как он вывернется. — А если не вывернется? — Ты ему поможешь. Эймму Визерис едва ли слушал. — Вы не станете им ничего говорить? — Не стану, — покачал головой король. Эймма опустила глаза в пол. — Пойми, что бы я ни сделал сейчас, когда умру — всё окажется в ваших руках. Мертвецы не говорят, их заветы — только слова. Сегодня стены этого замка тверды, а завтра я покину этот мир, и всё, что останется вам — эти королевства. Дороги, законы, поля и люди. Дороги можно сохранять, поля взращивать и засеивать, законы могут кануть в лету, а могут веками хранить покой в государстве. Люди же непостоянны как пламя. Мы не знаем, что они решат завтра. Мы можем только им верить. Я могу только вверить Визерису то, что получил однажды, и уйти со спокойным сердцем. — То есть вы доверяете Визерису. Джейхейрис откинулся на спинку стула. — О-о, нет. Не верю. Вот и учу его, пока маковка не задымится. Поди выйдет из него что годное. Эймма улыбнулась, и король — ей. — Из Деймона тоже выйдет. Он, как мальчишка, жаждет внимания, — лицо старика стало серьёзнее, — и верит мне, не спрашивая. Визерис же сомневается. Джейхейрис поднялся со стула и обошёл стол, чтобы сесть напротив внучки. — Может, даже скорее обучится. Только поймёт он всё нескоро. Его бы смирила и ладная жена — у него даже есть одна! — Джейхейрис сжал кулак гневливо. Эймма сглотнула и собралась с силами. — У них ничего не выйдет, — выпалила она. Король сначала смотрел на неё строго, а потом ухмыльнулся уголком губ. — Так оно. Эймма округлила глаза в удивлении. Она не ждала, что король согласится. — Так почему же вы не дадите ему развод? — Развод? — переспросил Джейхейрис, — может, ты говоришь об аннуляции брака? Я его Деймону пока не дам. Немой вопрос застыл на губах Эйммы. — И Визерису приказал, чтобы он не давал его брату. Пока нельзя. Эймма отпрянула в удивлении и легком разочаровании. Она думала, что все заблуждаются, но старый король знал. — Только не говори мне, что это жестоко! Будто не знаешь, куда он побежит вперёд всего — к моей несчастной дочери. Странно. Гейль, как Эймме казалось, чётко решила, что больше с Деймоном ей не по пути. — Может, она и подросла за это время, но доброта её никуда не делась, — это правда. Из-за этого она и соглашалась помогать Деймону в самый первый раз, — Вот пускай отстанет от них этот поганец, а когда отыщет себе благоверную — там вровень развод и получит, — продолжал ворчать дедушка, но Эймма уже не слушала. — Вы так поступаете, потому что Гейль вас просила? Поэтому сюда его призвали? Джейхейрис приподнял брови. — А ты, милая, небось подумала, что мне нравится этого поганца каждый божий день созерцать! — удивился король. Эймма застыла в осознании. — Я была уверена, что вы гневаетесь на Гейль! Вы ведь гневались на Сейру... Джейхейрис выставил руку. — Её имени не будет упоминаться при мне. И особенно — рядом с именем моей несчастной Гейль! — Но вы не приехали на похороны!.. — Ты полагаешь, что отъезд короля со всей семьёй не вызовет подозрений? Хочешь еще далее разнести слухи о том, что моя дочь куда-то пропадала? У Эйммы не нашлось слов. — Но ведь разницы уже нет. Она нашлась, и всё как было. — Нет? — удивился король, — не думаю. Или ты не знаешь? Эймма посмотрела напугано на дедушку. — Что не знаю? Джейхейрис поднялся и оправил котарди. — Бог с тобой, милая. Значит оно и не нужно тебе, крепче спать будешь. Он собирался сесть за стол, как Эймма нашла в себе силы спросить. — Неужели вы не хотели бы навестить свою жену? Джейхейрис обернулся. — Она в обиде, не я. Если ей там хочется быть, если она желает провести время с нашей глупой дочерью, то так тому и быть. Я устал звать. Королева не отвечала на письма. — Она думает, что вы гневаетесь на Гейль. — Она? Моя Алисанна? Нет, милая, она в своём праве приехать в любимое место и жить там в воспоминаниях столько, сколько захочет. — Вы ведь собирались приехать к ней. — О, как она была зла, когда узнала об этом. Мне пришлось остаться. Король застыл у стола, и хитрая улыбка сошла с его лица. Он скучал.

***

Отто сидел в её комнате и глядел в стену. Его жена по доброму извинялась за отстранённость. — Опять в своих делах, — сказала Алерия тихо, — смотрит в стену, а будто в пергаменты. Чудной! Эймма вежливо ей улыбнулась. — Да, не могу представить, сколько у десницы забот, — согласилась она. Алерия налила Эймме и себе вина, а потом добавила мужу. — О, немного. У них с принцем всегда остается время поболтать. Сама видела, — похоже, она не считала должность мужа такой уж серьёзной, — да и какие заботы могут быть, когда все ладно. — Государственные... — Не смеши, — махнула рукой Алерия, — мужчинам нравится преувеличивать значимость их дел. Будто другие дела резко теряют ценность, если у них нет приставки "государственные". Отто вдруг отмер и посмотрел на дам. — Ну как тебе не стыдно, — пожурил он жену, — опять за своё. — Я просила тебя прийти! Это важный разговор, и леди Эймма очень просила, чтобы ты был здесь! — оправдывалась Алерия. Её взгляд резко стал острым. Эймма встрепенулась от неожиданности. — Прошу прощения, леди Эймма, — сказал Отто, но отчего-то официально — его жене Эймма позволила называть себя по имени, и полагала, что ее муж поступит также, — это не оттого, что ваши дела я считаю менее важными, чем государственные. Его извинения показались искренними, но слишком прямыми. Алерия сгладила это обстоятельство смешком. — И вот так всегда, — её взгляд снова упал на Эймму, — я думаю, мы завладели вниманием. Эймма решила разрядить обстановку и тоже усмехнулась — в её голове будто над самим Отто. Но нужно было собраться и перейти к делу. — Вы знаете о проблеме, которая есть в нашем с Визерисом браке, — Эймма стала серьёзной, — и я не хочу быть препятствием для своего мужа. Ему нужен наследник. Отто скривился. — Принц Деймон? — будто уточнил он, но на деле — едва не выплюнул это. — Нет, — вздохнула Эймма, — нужно нечто другое. Мне нужно позаботиться о том, что мой муж сможет получить развод. Алерия глядела на Эймму так, будто в руках держала нож, и могла тут же зарезать её за неловкое слово. Отто в удивлении переводил глаза с одной дамы на другую. Или хорошо играл, или правда не знал, какое предложение его ждет. — Развод? — переспросил он, — Такие вещи вне веры. Алерия посмотрела на мужа. Её ладонь легла поверх манжеты Отто. — Аннулирование, — поправила она. Отто переглянулся с женой, а потом вновь посмотрел на Эймму. — Боюсь, ваш брак нельзя признать ничтожным. Судьба жестока, но... — Не ничтожным. Можно уговорить верховного септона, чтобы он завершил наш брак, когда Визерис станет королём. Я думаю, что вы единственные, у кого я могла бы просить помощи. Отто вздохнул и отвёл глаза. Снова задумался. Алерия ждала его реакции, а Эймма просто смотрела. Алерия подозревает, что их дочка окажется впутана в планы Эйммы. И ей это не нравится. Отто думает, что эта идея неисполнима. Но он умный человек, и мог бы отыскать ход, если углядит выгоду. Если Алерия не скажет иначе. — Король способен на всякое. Визерис же не согласится. Он мягок, и не желает ссор, — напомнил Хайтауэр. — Отсутствие наследника сделает его положение шатким. С этим нельзя было не согласиться. — Тогда можно назвать принцессу Рейниру наследницей, — тогда предложил Отто. — Чтобы потом, когда появится сын, Рейнира представляла для этого сына опасность, и её бы убили в войне за трон? — Эймма ударила рукой по столу. — Нет уж. Я не допущу этого. Отто увидел решимость в глазах Эйммы и отпрянул назад. Женщины так себя не вели — не в обществе незнакомых мужчин. — Но для этого вам нужно выжить. Спина похолодела. Не то от раны, не то от страха. Эймма сжала руки в кулаки и подняла голову. — И поэтому я прошу у вас помощи, — она решила, что не отступит. Супруги Хайтауэры застыли. Алерия глубоко вздохнула, немигающим взглядом прожигая Эймму, будто та ставила её перед ужасным выбором. Впрочем, так и было. Отто просто замер и уставился в стенку. Когда Эймма глянула на него, он уже ушёл в раздумья. — Ну вот, — шепнула Алерия, — может, он и найдёт выход. Женщина вдруг стала печальной. Она глянула на салфетку, вышитую руками дочери, что осталась здесь с завтрака. — Знаешь ли ты, что аннулирование сделает твою дочку бастардом? — внезапно спросила Алерия. Эймма замерла, как пришибленная. Все слова вылетели из головы, а в горле встал ком. Бастардом? Уверенность испарилась, будто её никогда и не было. Отто отмер и бросил недовольный взгляд на жену, но Алерия была непреклонна. Она ждала реакции, а Эймма не сумела сдержать своих эмоций. Все в этой комнате поняли — не знала. Не предполагала даже таких ужасных последствий. И в голове всё сложилось воедино: разводов нет, и никакого исключения в том не наблюдается. Есть аннулирование. А это совсем не развод — это признание, что брака никогда не было. А значит, её дочь теряет все свои права. Будто она родилась вне брака. Брака ведь попросту не будет. Окажется, что он никогда не существовал. Эймма резко поднялась со стула, да так, что в глазах потемнело и пришлось проморгаться. Алерия посмотрела на неё с тревогой, а Отто — с сожалением. Эймме вдруг захотелось расплакаться, как маленькому ребенку. Она была в ловушке. Словно попала в капкан, и ждёт, когда охотники настигнут её. И всё, что ей дано — считать, сколько осталось до смерти.

***

Лето пролетело незаметно. Шёлк холодил кожу. Эта накидка была её похоронным саваном в жизни, и в смерти, кажется, ей нос заткнут этой гадкой тряпкой. Красивая накидка, ничего ведь не скажешь. Просто Эймма ненавидела её. Мирийские кружева кололись. Кто говорил, что ткани из этого города так хороши? Может, они и красивы, но кожа на плечах горит. Как тогда. Как будто спина снова стала разверзнутой раной, а разум пылает вместе с кожей, и лопается, лопается. Ноги не хотят нести её вперед. Но вот она открывает двери, вот ловит глазами лицо Визериса и отводит взгляд, делая вид, что запирает дверь. За окном темно — час летучей мыши. Как же хочется спать. Принц глядит на неё грустно — как всегда, когда её волосы распущены. Они отросли — но это выглядит будто львиная грива, а не аккуратные локоны красивой леди. Эймма снимает чёртову накидку, и Визерис расширяет глаза. Он ещё не видел её заживлённых ожогов. Думал, наверное, что они сойдут совсем. Принц опускает глаза, и всё смешивается на лице — вина, страх и стыд. Он жалеет Эймму. Его рука не касается шрамов — принц боится, что принесёт боль, — а Эймме кажется, будто она ему отвратительна. Он и сам ей отвратителен, и это так гнетёт, что метр между протянутой рукой Эйммы и ножом для писем кажется таким ничтожным. На тумбе. Лежит, будто это не холодное оружие, способное отобрать жизнь, а какая-то безделушка. Как легкомысленно для наследника престола! Глаза закрываются. Эймма отгоняет глупые мысли, перебирает все свои мерзкие сны и пытается вспомнить, что так нельзя. Она не знает, как можно. Глаза не хочется открывать. Как будто так её никто не найдёт, Эймма просто исчезнет. Будто всё вот-вот закончится, и она сможет уйти, так их и не раскрыв. Его голос заставляет открыть глаза. Мелодичный, красивый голос — век бы его не слышать. Эймма делает подобие улыбки, и Визерис тоже. Он хочет укрыть её одеялом, беспокоится. — Я устала, — шепчет она и пытается думать о дочери. Взгляд снова падает на чёртов нож. — Конечно, отдыхай, — просит он и гладит Эймму по руке. Доброжелательный, да настолько, что тянет стошнить. Ноги чугунные, но оставаться в этой комнате не хочется и лишней минуты. Как только двери хлопают за спиной, разум пустеет. Все спят, и только служанка со свечой сидит у кровати. Девочка клюёт носом — устала, наверное. — Иди спать, — приказывает Эймма и отнимает из рук девочки свечу. Её голос какой-то раздражённый, и служанка оттого вздрагивает. Эймма редко ругалась. Простолюдин ничем не отличается от дворянки, разве что невезением родиться в бедной семье. Все мы люди, и нельзя считать одних ниже других. Это ведет к беде. Девочка поспешно кланяется и уходит. Эймма не успевает даже обдумать свою оплошность, как остается одна. В мире, где одни ровнее других, несправедливость обнаруживалась на каждом шагу. Нельзя быть причиной этой несправедливости, но иногда не выходило совсем. Эймма распахнула все окна, и холодом сковало тело. От мурашек по коже не казалось, что всё тело грязное и мерзкое, а ванну принять Эймма отказалась, как только отослала девицу спать. Ложиться в кровать совершенно не хотелось, будто всё станет липким, как и она. Эймма вытащила сундук из-под кровати и принялась доставать свои записи. Уроки валирийского, какие-то черновики и заметки. Каракули Рейниры поверх всего этого. Приятное воспоминание о временах, когда в руках её малышки перо обрело магическое свойство заставлять ребенка улыбаться. Темно. Дело идёт к часу угря. Эймма находит листы, испещренные мелким почерком. Переписывала в спешке, рукописей Висеньи никак не должны были хватиться или, что хуже, обнаружить у Эйммы в комнатах, оттого почерк тяжко читается, но всё еще различим. Это была запись о том, как стареющие и слабеющие валирийцы приносили себя в жертву, чтобы создать из своей души талисман для потомков. Сначала Эймме эта вещица показалась сущим суеверием, но потом она вспомнила недуг Визериса, и поняла — это культура. Их, валирийская культура. Варварская, кровавая и жестокая. Пламя должно пылать, а слабому следует подпитывать сильное. Культура Валирии во многом была передовой для своего времени, но чем больше Эймма в нее погружалась, тем больше отыскивала изуверских вещей, о которых страшно было помыслить. Валирия отличалась чудовищными идеями превосходства сильных над слабыми, и этот ритуал лишь один из множества способов сказать — выживает сильнейший. Вот и Визерис. Визерис страшится своей слабости, стыдится её и винит себя за то, какой он есть. В тот момент, когда он получил рану, Визерис не лечился, думая, будто это — его расплата за неведомые грехи. Хуже того, в будущем он посчитает, будто его смерть от хвори искупит грех перед мертвой Эйммой. Мёртвой, при этом, от того ни горячо, ни холодно. Разве что бойню приблизил. Визерису была присуща жертвенность, пускай не в сумасбродном смысле, не широкими жестами, но и не в крикливой, кичащийся манере. Кто-то назвал бы это благородным молчанием, но Эймма видела в том лишь самоповреждающую природу. У Визериса было много тараканов в голове, которые стоило лечить, но этот, наверное, самый удачный. Он его и убьет однажды. Эймма всего лишь поторопит события... В тот момент, когда она смотрела на этот проклятый нож, в голове вертелась лишь одна мысль. Один замах отделял её от свободы. Всего один. Смерть Визериса решила бы все её беды. Он отрезал бы Рейниру от трона и опасности. Он позволил бы Эймме стать свободной. Никакой войны, только одна смерть в обмен на сотни жизней, утерянных в танце. К тому же, Визерис уже согласен. Он сдается своей болезни, будто подчиняется судьбе. Эймма станет его судьбой. Остается лишь сам ритуал. Эймма еще тогда, как только отыскала эту запись Висеньи, пробежалась глазами по списку и подумала, что найти ингредиенты будет не сложно. Это не мех сумеречного кота и не сердце Иного, а вещи приземленные. Близкие. Сосуд. Из драконьего стекла, качественный. Этот материал в ходу, он совсем недорогой. К тому же, старая няня упоминала, к кому можно пойти за тем, чтобы создать подходящий. Кровь. Жертвы, очевидно. Добыть кровь Визериса не сложно — он рядом, и теперь, когда Эймма снова ходит в его спальню, достаточно сыграть неловкость. Плоть. Похоже, тоже жертвы. Но это не было указано в точности, быть может, сойдет любая. Придется разобраться. Проклятие. Откуда взять его — неясно. Это длань божья, люди не могут проклинать, только что-то свыше. Выходит, это самое сложное. Семь свидетелей и погребальный костёр. Проклятье убьет Визериса, и на его похоронах будет столько, сколько нужно. Об этом стоит думать в последнюю очередь. Стоит подумать о том, чем эта вещь может обернуться. За магию нужно платить. Эймма распахнула окно и посмотрела на луну. Полная и яркая, светила так, что свеч не нужно. Вдали можно даже разглядеть купол Драконьего Логова. Магия крови не сулит ничего хорошего. Это опасная и жестокая вещь, которая уничтожила Валирию одним днём. Прошли века, но Рок не затих — Балерион и Эйрея тому свидетели. Эта опасная мощь пожирает всё живое: и слабых людей, и вековых драконов. Она расползается даже на тех, кто никогда в Валирии не был — болезнь Визериса наверняка пошла оттуда. Если боги кого и проклинали, так Валирию. Видать, за всё то, что они натворили со своим могуществом. За их жестокость, видимо, за веру, что они равны богам. От осознания подкосились ноги. Эймма вцепилась в подоконник, чтобы не упасть. Дыхание сбилось, а в висках запульсировало осознание. Проклятие всегда было рядом. Причем, столь могущественное. Рок. Более того, у Эйммы есть плоть, сраженная проклятием Рока. Балерион, что летал на руины Валирии, был серьезно ранен — а его огромный череп стоит на алтаре прямо под её ногами. Если Визерис мог быть не причастен к проклятию, и его хворь стала лишь расплатой за грехи его дракона, то Балерион соприкоснулся с самой Валирией — что еще могло повредить столь огромному и опасному существу, как не длань богов? И если проклятие еще не коснулось Визериса, то после этого ритуала его кровь это проклятие впитает. Он умрет, в этом нет сомнений. Как Эйрея или как Балерион. Платой за магию станет он сам. Его жизнь. И если Визерис умрет от той хвори, что начала мучать его еще до их свадьбы, то кто подумает на жену? Вопрос лишь в том, а нужно ли завершать этот ужасный ритуал. Есть ли смысл в том, чтобы смастерить безделушку, если Эймма довольствуется лишь самой жертвой? Это всё не важно. Это всё такая ерунда. Если он будет мертв, то у Эйммы будет достаточно времени и сил, чтобы подумать над этим. И впервые за последние шесть лун она спокойно засыпает.