Бессердечно

Эймма выспалась. Разум, подымающий её ночами, умиротворился одной лишь мыслью, от которой бросало в дрожь. Чувство вины точило. Всё случилось слишком быстро. Новость Алерии о том, что аннулирование брака сделает Рейниру незаконнорождённой, ещё не успела остыть в разуме Эйммы, как мир перевернулся с ног на голову. Эймма не хотела верить, что она умиротворилась одной лишь идеей убить собственного мужа. Эта картина и прежде снилась ей — чего только стоят навязчивые мысли в момент свербящей ненависти? — но человечность стояла превыше всего. Казалось бы, есть же вариант, который убережёт Эймму. Более того, это навсегда лишит её дочку возможности унаследовать трон — кто даст наследовать бастарду? — пускай и придется её малышке смириться с новым статусом, это лучше, чем война и смерть. Рейнира, конечно, может за это возненавидеть её, но поняла бы. С возрастом, с годами — тут нельзя сказать наперед, ведь "бастард" — ужасное клеймо, за которое детей стыдили. Не родителей даже, а несчастных безвинных детей. Рейнире придется непросто, но как же было бы неплохо дожить до момента, когда дочь простит её. Ведь Рейнира — это всё, что у Эйммы есть, кроме собственной жизни. Девочка стала причиной жить дальше, и теперь она же и причина тому, чтобы не умереть. Может, Эймме и следует рискнуть всем, чтобы уберечь её, и уберечь наверняка. За то, что дочка вернула ей желание жить, можно бы и сделать всё в лучшем виде. Только какой путь окажется надёжнее, знают лишь боги. Выбирая развод придется положиться на Хайтауэра и Визериса, потому как после аннулированния Эймма потеряет всякую возможность что-то решать за себя и за дочь. Рейнира лишится статуса, а значит и многих привилегий — теперь не принцесса, а несчастный ребенок в глазах многих, жертва своей немощной матери. Эймма должна вернуться в Орлиное Гнездо, чтобы затем быть выданной замуж, а Рейниру, почти наверняка, с ней не отпустят. Особенно, если девочка считается бастардом — это как пятно на репутации всех причастных. Выходит, что нужно уговорить короля, Визериса и, возможно, еще и Отто, чтобы она осталась тут. Мало неверия обоим, — подозрительный Отто и беспечный муж не вызывали доверия, —так теперь ещё и на птичьих правах придется маневрировать меж всех бед. Да и сумеет ли Отто оборвать их с Визерисом брак? Это уже выглядит задачей невыполнимой, впрочем, Отто не говорил, что не выйдет. Возможно, он знает, что сумеет уговорить Визериса как-то, ведь веры в то, что Отто сумел бы уговорить короля Джейхейриса попросту нет. И ко всему прочему, у Визериса преимущество в том, чтобы что-то решать за их дочь. Эймма не просто женщина, а он — мужчина, Эймма леди, а её муж — принц из правящей династии. Её мнение будет учитываться разве что из вежливости. Конечно, бастард — не принцесса, а это и меньше ответственности, и вероятность быть забытой. С другой стороны, этот статус дает возможность распоряжаться Рейнирой почти как простолюдинкой. Инструментом. Эймма потёрла глаза — начали слезиться отчего-то. На фоне всего этого кажется, будто убийство собственного мужа — вот что уберегло бы и её, и дочь. Пускай трон перейдёт к Деймону. Или к Рейнис, Лейнору — да чем чёрт не шутит, пускай хоть Корлис заправляет балом! — она никому не сделала плохо, а у Рейниры претензий на трон пока нет, и, дадут боги, не будет. Было бы конечно проще, будь это Деймон — тогда от Рейниры точно отвяжутся, и очередной прецедент выбора мужчины сделает её в глазах других неподходящим претендентом. С Рейнис будет сложнее, но Эймме кажется, что с этой женщиной они бы смогли договориться. Любой из них на троне не будет требовать Рейниру при себе, и из уважения к потере отца наверняка бы не стал разлучать Рейниру с единственной родительницей. Это решило бы все проблемы разом. Если проявить достаточную дипломатичность, Эймма сумеет остаться с дочерью в ближайшие годы — много не надо, если заявить, что она всё ещё в трауре. Хорошая причина, богоугодная. Таргариены поддержат это решение, Арренам придется смириться — против веры Семерых не пойдешь, а пока траур заканчивается, может, и срок давности выйдет. А там, когда её малышке стукнет шестнадцать, уже никто не посмотрит на старую, покрытую пылью истории Эймму — так ей хотелось верить. Ну, или в крайнем случае, её девочка могла бы уберечь мать от повторного замужества. Да, она смогла бы — Рейнира была жадной до внимания, и если ради этого нужно побороться, она натравит Сиракс, но не отпустит. Всё так просто решается. Хуже всего то, что ритуал даже не наведет на Эймму подозрений. Будто сами боги послали ей эту возможность. Эймма одернула себя за это отвратительное богохульство. Нет, эту мерзость совершит именно она, и своими руками. Никакие боги не могут решать за Эймму, это лишь её грех. И следует помнить это, потому что Рейнира, лишенная отца, не забудет его. Потому что Эймме придётся однажды рассказать. И Рейнира может не простить её. Потому что Деймон будет скорбеть, и каково должно быть убийце наблюдать это, но молчать? Но ей необходимо смолчать. Эймма не может подставить дочь и умереть, как предательница. Ни сейчас... Никогда. В конце концов, Эймма боится за свою жизнь. Служанки подготовили чудесное платье серого цвета. Серебристые ткани, голубоватое свечение — нежное, небесное одеяние, отделанное жемчугом. Нейтральное, но как дань дому отца. Эймма еще в начале луны спланировала завтрак для двух братьев. Считала, что им просто необходимо поговорить, и раз уж король не желает ничего менять, Эймма возьмётся за беду сама. Думала, мол, вдвоем эти двое страну не развалят, а Визерис к ней не прислушается. Быть может, согласие позволило бы Деймону стать наследником брату, но сейчас всё это не имеет смысла. Сейчас она идет для того, чтобы определить, велик ли раскол между братьями. И для этой цели такое светлое платье как нельзя кстати. Будто оно скроет её тёмные намерения. Днем Эймму ждал чай с леди дома Хайтауэр — Алисента часто подслушивала их с матерью разговоры, и было решено позволить девочке слушать. Эймма думала, что это сможет познакомить Алисенту с её грядущей судьбой, но теперь, когда сомнения её одолели, и её присутствие, и даже платье Эйммы станет тонким намеком на то, что леди Алерия её переубедила. Служанки постарались с выбором на славу. Эймме казалось, что её собирают на войну. Ей накрутили волосы, уложив так, будто волосы не были короткими. Странная подушечка на затылке выглядела забавно, пока её не закрыли локонами, но у девушек определённо был талант — выдумать из её волос такую красоту получилось бы не у всякого. В серебряных волосах терялась серебряная диадема, но всё это вместе смотрелось весьма органично. — Нежно, — вторила мыслям Эйммы служанка. Образ получился столь светлым, что Эймма находила лишь одно определение — ангельский. Если братья, которым не сообщалось о присутствии друг друга, и попытаются отказаться от совместной трапезы — язык не повернётся. Эймма уж постарается. Так как братья практически не общались, Эймма даже не полагала, что они разгадают её план. Собственно, так и случилось. Деймон уже сидел за столом и печально глядел в окошко, когда Эймма и Рейнира вошли в зал. Девочка то и дело норовила отковырять жемчуг с платья мамы, и пальчики её были красными от этого утомительного занятия. — Мы опоздали? — удивилась Эймма. Она рассчитала так, чтобы прийти заранее и сгладить конфликт своим присутствием. Рейнира была еще одной причиной не устраивать сцен. — Да нет, — покачал головой Деймон, а потом кивнул Эймме, — гляжу, выглядишь получше. Выздоравливаешь? Спина давно затянулась тонкой нежной кожей. Грубые ткани всё еще драли её, будто рана осталась на месте, спина жутко чесалась, но это нельзя было сравнить с первыми неделями. Ожог становился воспоминанием, которое можно было увидеть лишь в зеркале. И в чужих глазах. — Есть такое, — Эймма не была готова к таким вопросам, и замялась. — Я тоже выздоровела! — решила порадовать дядю Рейнира. Девочка тут же подняла ногу, чтобы показать, что на ней остался только слабый, едва заметный след. Эймма могла разглядеть его только в саду, при ярком солнце. — Знаю, знаю. Деймон улыбнулся, потрепав девочку по голове, а она только того и ждала. Рейнире нравилось общество дяди, его участие и внимание. Теперь, когда Деймон жил в Королевской Гавани, оказалось, что дядя мог конкурировать с отцом за титул любимого родственника Рейниры. Королева Алисанна была "скучной", дед-король — занятым, неизвестным прадедушкой, а Гейль скоро оказалась забыта. Рейнис пугала Рейниру, а Лейна и Лейнор — избегали из-за её малого возраста. Отца Рейнира нежно любила — он в ней души не чаял, — а Эймма и так была всегда рядом. Родителей Рейнира принимала за само собой разумеющееся, а иные родственники оказывались ей не по возрасту, поэтому дядя стал объектом обожания, ведь он пытался говорить с ней на равных, играл и веселил так, как не умели мать и отец. Видать, принц еще не вырос из игрушек, и притащил ей однажды своих старых рыцарей, коней и драконов, чтобы развеселить племянницу. У него вышло, и, кажется, ему это напомнило лучшие годы, потому что приходил он не раз. Первое время принц даже гулял с ней в саду, когда активная малышка хотела поиграть в прятки или побегать за бабочками, — очень важные детские дела были не по плечу тогда Эймме. А Визерису было неловко. Или он просто не знал, как спрятаться, чтобы никого не насмешить. Это задело бы его чёртову гордость. Рейнира поначалу тоже очень смешила. Когда девочка была помладше, они с Сиракс очень любили прятаться в куполе юбок Эйммы — Сиракс там отдыхала от общества воздыхателей, а Рейнире просто было весело и уютно. Конечно, их там легко находили. Чудаковатые шевеления ткани и детское щебетание были плохим прикрытием, но раскрывать их убежище никто не смел. Сейчас же Рейнира была куда проворнее и умнее: пряталась за стогом сена в конюшне, — где однажды и уснула, — в кухне, перепугав служанок, что натравит на них дракона; в кустах роз, откуда вылезала со слезами под истерический хохот дяди. Всякое из этих мест заставляло Деймона попотеть, чтобы отыскать умную девчонку. К счастью, её дурная задумка с тем, чтобы залезть на яблоню, сломалась тогда, когда служанка подняла шум, отказавшись помогать ей. Эймма наблюдала за этими прогулками сначала с балкона, а затем и из сада. Становилось и правда лучше, но как до этого её сон был поверхностным, так и после ожога — стало лишь хуже. Она просыпалась, когда пыталась перелечь удобнее, а заснуть оказывалось невозможным. В такое время помощь кузена с прогулками позволяла Рейнире не чувствовать себя одиноко, а Эймме — не переживать за дочь. И всё равно она не оставляла их наедине. Рейнира забралась на стул, оглядывая огромный стол, уставленный закусками. Еще не принесли основных блюд, но вокруг стола обнаружилось четыре стула, и Деймон начинал догадываться, что его добрая сестра задумала что-то. Ответ пришёл очень скоро. — Мы не вовремя? — послышалось со спины. Эймма обернулась — в проеме стояли супруги Хайтауэры. Смятение, вероятно, отразилось на её лице, потому что оба сразу поняли, что их никто не ждал. Визерис любил звать этих двоих, но обыкновенно спрашивал, а тут — нет. Чтобы оборвать эту неловкость, Эймма поспешно поднялась со стула, оправляя платье. — Заходите, присаживайтесь. Я попрошу, чтобы принесли вам стул и еще один — Визерису, — сказала она, пока неловкость в комнате лишь сгущалась. Деймон нахмурился, но и слова поперёк не сказал. Зато глаза забегали по комнате — искал причину, чтобы уйти. — Боюсь, принц Визерис не придет, — заметил Отто, — он плохо себя чувствует. Теперь нахмурилась уже Эймма. — Вот как, — задумчиво выдала она, возвращаясь к столу, — выходит, нам придется позавтракать без него. Её рука оказалась на спинке стула Деймона, что надеялся сбежать. — Раздели с нами трапезу, добрый брат, — попросила она с улыбкой, — Рейнира любит твое общество. Девочка закивала. Эймма знала — нехорошо так поступать, — но что-то внутри шептало, что она могла бы воспользоваться этой ситуацией в свою пользу. Леди Алерия доброжелательно улыбнулась, чтобы сгладить углы. Деймон вздохнул и попытался тоже состроить вежливую улыбку. Выходило не очень — видать, поэтому потом он перестанет делать даже так. — Что случилось у Визериса? — уточнила Эймма, усаживаясь на своё место. Слуги принялись подавать тарелки: когда перед Рейнирой оказался сладкий творог с ягодами, травяной чай и бутерброды, девочка потерла руки с предвкушением, заставляя всех, кроме незнакомого с умилением Отто, улыбнуться, но на этот раз — искренне. Алерия же бросила взгляд на слуг, а потом на мужа, прежде чем ответить. — Думаю, ничего страшного, — заметила она, — принц ещё молод, какой хвори можно его взять? Эймма бы не согласилась. Но вместо споров решила кивнуть. — Ваша правда. Все мы болеем, — сказала она несколько философски, — мало ли, простудился. Ночи нынче холодные, а Визерис легко простужается. Деймону эти слова не понравились, как Эймма и ожидала. Принц не смог промолчать. — Все, да только это не свойственно валирийцам. Наша кровь была разбавлена, не спорю, но вы можете спросить любого из нас о болезнях, и их можно будет пересчитать по пальцам. Так, Эймма? Эймма неопределённо пожала плечами: своего прошлого она не знала, а за всех говорить не могла. Была ведь и та же Гейль, которая родилась болезненной. Нельзя так рубить с плеча. — Боюсь, это вас с драконами касается, — отмахнулась Эймма, — Визерис не отличается хорошим здоровьем. Деймон опустил взгляд в свою тарелку, но не отыскал там ответов. Отто заметил, как принц поник, и встрял в разговор. — У принца Визериса это уже давно, не стоит так удивляться. Быть может, то особенность, — сказал он со знанием дела, — к тому же, Цитадели известны случаи, когда люди рождались с замедленным исцелением. Обыкновенно это влияло и на то, как от всякого пустяка у человека случалась лихорадка и воспаление, и я такое замечал за принцем Визерисом, о том же говорит и леди Эймма. Великий мейстер не подтверждал моих догадок, но и не отрицал, ведь это похоже на правду. Отто решил подытожить свое размышление некрасивым вопросом. — Что думаете, мой принц? Вы знаете своего брата с ранних лет, не замечали ли вы ничего такого прежде? Или, быть может, он вам рассказывал? Уже до этих слов стало ясно, что Деймон ничего не знал. Отто это не остановило. Деймон отложил вилку в сторону, вглядываясь в Хайтауэра, будто ждал, что тот извинится. Лицо принца поменялось: он не верил, что брат скрывал от него свой недуг. И, что хуже того, так не было с детства. Иначе бы знал, точно знал. Деймон чувствовал себя обманутым, и все это понимали. Отто явно распирало от превосходства. — Ну зачем же спрашивать такие неловкие вопросы, — уколола Алерия, — простите моего мужа, принц Деймон. Иногда его прямота похожа на грубость, и все ему нужно докопаться до тайных причин. Это всего лишь праздное любопытство, вам не следует отвечать. К тому же, здоровье принца Визериса может поставить под вопрос его наследование, а мы не хотим доставлять ему таких неудобств, разве не так? Она посмотрела на Эймму. — Не думаю. Великий Совет выбрал моего мужа, а его болезнь не так страшна, чтобы её замечали. Это не изменит решения. Даже если он родился бы с этим недугом, то он дожил до взрослых лет, а значит, это не причина отменить его наследование. Другое дело, что по мнению Визериса, так случилось от его связи с драконом, — Эймма глянула назад, проверяя, что служанки создают вид деятельности, и продолжила, но достаточно громко, чтобы и посторонние могли расслышать, — Как сильный дракон укрепляет здоровье своего всадника, так и слабый может его отнимать. Все знают, что Балерион оказался ранен после полёта в Валирию. Визерис упоминал, что его рана не заживала до самой смерти, и потому он полагает своё долгое заживление ран следствием связи со старым и раненым Балерионом. В глазах Деймона мелькнул испуг. — Полагаю, принц это выдумал, — вставил Отто, — его почивший дракон всегда был больным местом, и он не желает хоронить память о нём. Это может быть причиной, почему его разум во всем видит разорванную связь. — Хорошо бы так, — согласилась Алерия, — если это дело магическое, то... у меня мурашки от такого! Кто знает, на что еще способна эта магия? Деймон и Эймма посмотрели на леди Хайтауэр: один с надеждой, а другая с опаской. Принц не хотел верить, а Эймма думала о чём-то своём. Тёмном.

***

Девица, что таскала ей лунный чай, была в ужасе, когда узнала, к чему привели её настои. Чай она готовила по рецепту с самой шелковой улицы, и Эймма верила, что качество его было подходящим. Уж кто, а куртизанки нуждались в надёжном средстве. Другое дело, что эти травы, как и всякое лекарство, не гарантировали результат. Впрочем, была и другая зацепка. По наводке Кельбии удалось понять, что проблема состояла в руте. Её, как водится, брали молодой, а та, которую достала её служанка, давно перезрела, да и хранились вершки с корешками вместе. Опытная лекарка куртизанок не догадалась объяснить это неучёной служанке, пока учила его готовить, но использовать можно было только молодые листья руты. И если бы только это: воздействие этой дряни на тело нельзя предсказать — и об этом предупреждали, когда говорили о лунном чае. Хотя Эймме думалось, что это могло быть лишь запугивание женщин. Оказалось, что опасения возникли не на пустом месте: несколько лекарок подтвердили, что чай мог стать причиной "чёрной крови". А "чёрная" кровь могла бы привести и к удару — но такое нечасто случалось. Поговаривали, что это гнев богов. Никогда не знаешь, какую неверную жену эта беда застанет. Вот и оставалось гадать — дурная рута или особенная реакция тела привела к сгущению крови. Эймма гадать не желала. — Вы ведь можете пить его лишь тогда, когда есть подозрения в том, что вы в тягости, — напомнила служанка предложение лекарки с шелковой улицы, — так делают куртизанки, чтобы не тратить драгоценный чай зря. Решение было подходящим, но теперь Эймма приказала ей брать тот, что приготовит сама лекарка, а не неумелая девица. Хотелось верить, что больше не придётся его пить. Но если добиваться аннулирования брака, то это случится лишь через пару лет, когда король Джейхейрис умрет. Нельзя сказать, случится ли это в срок — его королева должна была умереть в начале прошедшего лета, но она всё еще жива. Видать, её уморила скорбь по Гейль, а принцесса жива и здорова. Что будет с Джейхейрисом — неясно. Но если ожидать развода, то Эймма выпьет ещё немало проклятого чая. Эймма не была готова к тому, чтобы решиться на убийство. Нет. Она просто подумала, что могла бы приготовить всё, что ей требуется — сосуд, кровь, плоть и проклятие. Времени у неё немного, и чем больше она тянет, тем прискорбнее всё становится. К тому же, жертва может отказаться. Нет, не так. Лучше бы жертва отказалась. Тогда что бы Эймма ни сделала, это результата не принесет. У Визериса есть возможность отказаться, если он желает жить. Да, это будет его выбор. Эймма лишь предложит его. Если решится. Служанка боялась, что Эймма её сошлёт за дурной чай, но в этом не было необходимости. Осознавшая своё невежество девочка не хотела новых проколов, а общая тайна связала их вместе. Поэтому Эймма приказала ей заняться ещё одним делом, и вот, пару дней спустя, девица принесла весточку от мастера. "Кулон будет готов к концу луны, однако цепочку к нему вам придётся заказать у другого умельца". Конечно, из драконьего стекла создать цепь — это нечто за гранью реальности. Еще и тоненькую, ведь Рейнира совсем малышка, а кулон ей придется носить на груди. Оставалось добыть хороший кинжал, чтобы отколупать кусочек от древнего драконьего черепа, и придумать, как получить кровь Визериса. Визерис болел, и как нельзя кстати вспомнилось, что один из мейстеров Визериса крайне любил пиявок и кровопускание, — вот был бы удачный способ добыть нужную кровь! — но, кажется, Рунцитер не замечался за такими наклонностями. Значит, это был другой. Следующий. Хотелось оставить как можно меньше вопросов. Магия в этом мире не считалась чем-то серьёзным, а потому в неё мало верили, но лучше пустить концы в воду, а не уповать на удачу. Разум Эйммы одолевали сотни мыслей, а горло скребло от стыда и страха. Чтобы отвлечься она принялась писать письмо Гейль — принцесса не отправляла ей весточек, хотя и обещалась.

***

У зеркала была шкатулка с аккуратным сосудом из драконьего стекла. По просьбе Эйммы его сделали простым, но ровная огранка доказывала, как хорош был этот мастер. Кулон, может, и не привлекал к себе внимания обычных людей — не вычурный, простоватый даже, — но Деймон сразу опознал драконье стекло. — Что это? — спросил он, вынимая пробку оттуда. Эймма хотела броситься и отобрать, — страх просил поспешить с этим, будто Деймон догадается, для чего этот сосуд, — но сумела остановить себя от опрометчивости. Это всего лишь пустой сосуд. — Для духов. Мне сказали, что так сейчас модно — в Долине все ходят с такими. Экспромт Эйммы удался — женские штучки не интересовали Деймона. Шкатулка оказалась захлопнута. — А почему из драконьего стекла? — всё-таки спросил он. — Мне показалось, что так будет интереснее, чем из обычного. Разве нет? — Да! — воскликнула Рейнира, подскакивая. Она достала из-под стола игрушку и потащила Деймона, отвлекшегося на минуту, опять с ней играть. — Ты тоже хочешь такую? — спросил он с усмешкой у племянницы. Рейнира посмотрела на маму и на столик, где стояла шкатулка, и ответила, даже не взглянув на содержимое. — Хочу! Эймма улыбнулась и присела рядом. — Значит, заберешь, — будто так и не планировалось. Принц поднял девочку на руки, а та радостно взвизгнула, но взгляда от занятной шкатулки не отвела. Деймон сел в кресло, опуская девочку на колени — она распахнула шкатулку и принялась за новую игрушку. Эймме стало тревожно от мысли о том, что кузен разгадает её ужасный план, и она решила, что ей просто необходимо перевести тему. — Ты сегодня необычно печален, — заметила Эймма. — Боюсь, ты меня с кем-то спутала, — отмахнулся Деймон. — Я по лицу всё вижу. Что-то случилось на занятиях у короля? — продолжила она. Деймон пожал плечами. — Да нет. Дед всё также волком смотрит на меня, — буднично отметил он, — но теперь хвалит. Визерису это, конечно, поперек горла встаёт. Потому что дед только и делает, что указывает на его ошибки. Как будто Визерис не понимает, что король пытается ему побольше в голову запихнуть, а я там — постольку поскольку. Визерис ведь еще и спорит! Эймма улыбнулась грустно. — Да, я слышала об этом. Но ведь правильно, что спорит? — уточнила она. Деймон нахмурился, будто его уязвили. — Нет конечно, — возразил он, — дед на троне уже полвека, и его правление уж точно можно назвать лучшей порой. К чему Визерис с ним препирается — не понимаю. Монарху нельзя верить всякому на слово. Это в Деймоне Джейхейрису и не понравилось. — Думаешь, ты стал бы королём получше? — с усмешкой спросила Эймма. — Порою ему недалеко до Эйниса, так что твоё сравнение — чушь. Ты думаешь, Визерису хватит смелости сдерживать всех этих чванливых лордов? — возмутился Деймон, — да он раздаст поблажек направо и налево, лишь бы его хвалили. — А тебе хватит терпения не убивать этих лордов за чванство? Деймон промолчал, прищурился недовольно — очевидно, что нет. Не хватит. — Вам надо править вместе, — сказала Эймма, — тебе не хватает терпения и милосердия. Гейль считает, что ты ветренный и безответственный. Это был удар ниже пояса. Лицо Деймона побледнело, и на нём отчётливо проступили красные пятна. Рейнира, напуганная этим изменением, замерла, будто затравленный зверёк. — Безответственный? То есть я переступаю через себя, чтобы отвезти её, больную, к матери и нормальной медицине, а она меня безответственным считает? Она помереть хотела? — взорвался он. Иногда ответственность — признать свою невозможность справиться самостоятельно. Выходит, поэтому Деймону так больно, что он начал кричать. — Тише, — Эймма отводит взгляд, и кузен замечает страх на лице племянницы, — это всего лишь её мнение. Я так не считаю. Это было неправдой, пускай и отчасти. Она видела и безответственность, и ветреность, только все это было не в этом поступке Деймона. Впрочем, он не стирает всего послужного списка кузена — плохие поступки нельзя забыть или уравновесить. — Визерис, в свою очередь, мягкий и не может терпеть конфликты, — продолжала Эймма, — как ему нужен ты, так и ты нужен ему. Но учти, если ты будешь себе много позволять, то отправишься куда подальше. Принц глядел всё также уязвлённо, а когда Эймма предсказала ему скорые ссылки, застыл, забыв, как говорить. — Ты думаешь, он меня, брата, сошлёт? — в неверии переспросил Деймон, натягивая саркастическую улыбку. Будто она его защитит от ссылки. — Конечно. Неуправляемый младший брат с драконом и рыцарскими шпорами в отсутствие наследника — та еще беда. Нашептать можно всё, что угодно, а ты со своим характером только подтвердишь все самые дурные опаски. Визерис ведь горазд надумать больше, чем оно есть. Деймон фыркнул, будто маленький ребенок. — Скажи еще, что не замечал, что твой дракон и валирийский меч являются предметом зависти. Есть люди, которые будут оценивать вас вместе, и конечно ты впишешься в образ короля лучше. Визерису придется с этим жить, и потому тебе лучше не давить на это, — попыталась посоветовать Эймма. Деймон призадумался. — И что думаешь, он будет поступать как дед? Неужели даже не выслушает? Мы же братья, — внутреннее сопротивление сказанному ломалось, пока он осознавал — а почему должно быть иначе? Разлад ведь уже есть. — Не знаю, как тебя, а меня он почти не слушает, — призналась Эймма. — Я ведь младше его на пять лет, а будто и того больше — совсем неразумная в его представлении. Вот и слова мои мимо ушей проходят — мол, надумываю всё. И вот с этим всем король просил, чтобы я помогала Визерису... как только он это себе представляет. Лучше бы вас помирил. Деймон сначала замер, а потом, разглядев бессилие в глазах собеседницы, собрался с силами, чтобы выдать что-то сочувственное. — Я бы не стал игнорировать твои слова. Ты не глупая, а две головы лучше одной. К тому же, ты смелая, этого Визерису недостает. Эймма горько усмехнулась. — Ты, может, и послушал бы, но королем быть Визерису, — напомнила Эймма, — и иметь дело нам придётся с этим. Она глянула на Деймона и поняла. Не им. Ей. Он же просто возьмёт и в пылу эмоций просто улетит. — И всё-таки, Визерис не плох. У него выйдет быть хорошим королём, даже если он не хочет слушать тебя или меня, — заметил Деймон. И то правда. — Иногда это правильно — не слушать. Нам придется принять это, как подданным. И молчать. — Раз уж ты полагаешь, что он перестанет слушать и меня, сослать решит даже, то нет никакого смысла пытаться? Предлагаешь жить своею жизнью? — с иронией спросил принц. Хорошее решение. Только вот Эймма не сможет убежать. А тот, кто сможет, прилипнет как банный лист — ему в столице мёдом намазано. — Ты-то можешь улететь восвояси. Лучше бы и воспользовался. — В тяжелые времена брата оставлять я не намерен, — он похлопал поникшую кузину по плечу. Ага, так уж он не намерен. Тревожно-избегающий мальчишка пытался затирать Эймме о том, что он не сбежит. Эймма горько усмехнулась вновь. — Да ладно, — она пыталась отмахнуться. Деймон схватил её за запястье, которым она намеревалась скинуть его руку. — Где я сказал, что сбегу? — уточнил он чуть раздраженно, — Это ты себе сама надумала. Если брат решит также от меня отмахнуться, я костьми лягу, но буду мельтешить перед глазами, пока он не вспомнит о том, что драконья кровь густа. Эймма печально улыбнулась. — Когда Визерису надоест, он сошлёт тебя. — Как он может сослать меня? — вспылил принц, всё ещё не веря словам кузины. Эймма не стала отвечать, только глядела на него ожидающе. — Даже если втемяшится ему в голову. Он просто так не сможет меня сослать, — продолжал свою браваду Деймон, — Визерис — человек принципов, и ему нужна причина. — Будто среди твоих поступков не отыщется подходящей. Деймон поднял брови, сердитый, а Эймма всё смотрела на него невозмутимо, будто ничего хорошего не ждала. — Выходит, придётся постараться, — выдал Деймон саркастично и покачал головой. Эймма опешила, неверяще глянула в горящие глаза кузена, и продолжила с иронией. — Ты? В её голосе было столько насмешки, что Деймон отпрянул, его ладонь соскользнула с запястья кузины. — Скажи ещё, что тебе шило в заднице позволит терпеть до конца жизни всё, что ты сейчас от Визериса едва переносишь. Живи своей жизнью уж тогда. — Так уж и шило. — А как можно назвать твой уникальный талант создавать всем проблемы? Себе, в первую очередь. Деймон расслабился, посмеиваясь. — Не знаю. Но мне нравится, что ты называешь это талантом. Эймма тяжко вздохнула. — А ты ведь поможешь мне с этим? — продолжал Деймон подшучивать. — С твоими пакостливыми ручонками? Как будто ты совета спрашивал, когда решил Гейль жизнь испортить. Эймма снова перегнула палку. Деймон посерьёзнел, а Эймма обнаружила, что не находит слов чтобы извиниться. — Ты думаешь, это всё вот так просто? — вспылил он, — Вот что бы ты сделала на моём месте? Этот вопрос застал её врасплох. — Как бы ты поступила, когда она приходит и просит жениться на ней и бежать от своих обязанностей и ответственности, а бабушка грозится сослать на проклятый Камень каждую седмицу, если Гейль не окажется дома? — продолжил он так, будто ему не важно это было — но его руки невротически трепали гарду меча, да так, что пальцы побелели. Эймма не могла смотреть больше на это зрелище. Она взяла бы этот меч и убрала подальше, чтобы Деймон не причинял себе боль и дальше ради хрупкого, едва уловимого спокойствия, которое давал этот меч в руках. Так хотела её материнская часть. В реальности она могла лишь положить свою ладонь на него, подталкивая к осознанию, что все его эмоции, что он так не хочет показывать, уже видны. Она не рассчитывала, что это остановит — и Деймон отдёрнул от неё меч, будто у него собирались отнять игрушку, — но указание сработало. Эймма почувствовала, как хватка слабнет. — Женилась бы и сбежала. Но знаешь, это и правда безответственно, если подумать. Мне, если честно, было бы плевать. Пока вокруг трона крутится какой-то кошмар, мне не хочется находиться рядом. Деймон не разделял её миролюбивости. — Тогда у меня был долг перед отцом, но я знал, что он и без меня справится. А когда он умер, оказалось, что я нужен Визерису. Впервые, знаешь ли. И, видимо, в последний раз. — Зачем же ты мечешься между двумя. Надо одно выбирать, — вздохнула Эймма, откидываясь на кресло. — Я не хочу оставлять столицу. Что мне делать там? Я пригожусь здесь куда больше, чем там. Разве нет? — продолжал он. — Пригодишься, — согласилась Эймма. — А Гейль... Гейль ведь всё равно теперь, как ты говоришь, больше мне верить не может, — принц поднял свой меч и пристегнул обратно, намереваясь уходить, — какая к чёрту разница. Эймма обернулась к нему. Лицо его было раздраженным. — Ты спрашивал, какой совет бы тогда я тебе дала, — напомнила она. Рейнира, которую принц ссадил на своё кресло, поспешила нагнать дядю и вцепиться ему в ноги. Он остановился, вздохнул, будто ему всё это осточертело, но выслушать остался. — Я бы на твоём месте попыталась уговорить Визериса и Рейнис помочь. Признаться, что ты знаешь, где Гейль, но она не хочет возвращаться домой, и ты не можешь решить сам, как помочь ей. Если это верно подать, и Рейнис, и Визерис согласились бы. — Рейнис? Поверила бы мне? — с насмешкой повторил Деймон, — В её духе на порог меня не пустить, особенно, тогда — перед советом. — Как бы то ни было, Рейнис была нужна поддержка, она бы выслушала тебя. Например, взамен на то, что ты дашь ей возможность стать той, кто отыскал Гейль, или взамен на дальнейшую помощь и поддержку — смотря что попросит. Главное не сообщать, что ты пошел за помощью к обоим, и заверить, что на самом деле ты за них. С Визерисом всё понятно, а вот с Рейнис можно было бы сказать, что ты не можешь прямо предавать брата, но знаешь, что она лучше твоего брата, — Деймон прикрыл глаза и отвернулся, будто всё сказанное было бредом, — Или что-то в этом роде — оба падки на лесть, главное, чтобы эта лесть не переходила грань. Судя по тому, как он посмотрел на Эймму, это совпадало с его мнением об обоих. — Беспокоиться о том, что обязан обоим будешь, не нужно. Во-первых, ты отстаиваешь интересы Гейль — не свои. А самое главное, что твои обещания помощи и поддержки тебе только одному и придётся исполнять — кто получит трон, ведь до этого случится представление, которое увидит как можно больше народу, и ты не сможешь по этой причине участвовать в баталиях перед советом. А после они и не будут нужны. — Представление? — переспросил Деймон. — Кто попросит, тому ты отдаешь все лавры нахождения Гейль, а второму, соответственно — помощь и поддержку, но всё это обмен на то, что при их воцарении ты сможешь вернуться ко двору, а Гейль получит возможность поступать так, как захочет, и жить там, где захочет. Собственно, потом, когда она окажется при дворе жива и здорова, нужно устроить показательное похищение. Будто бы ты не выдерживаешь того, что предал доверие Гейль и помогаешь ей бежать прямо при родных и тех, кто при дворе, — да вся столица будет в курсе! Представь только — если вы на Караксесе полетели бы из замка, это столько шума бы развело! Его лицо стало довольным, а на лице появилась ухмылка. — Кому-то это, несомненно, покажется красивой историей любви, и короля склонили бы простить вас и помочь. Развод бы ты получил. К тому же, после возвращения все узнают, что Гейль в порядке, чего она хотела, и как она против возвращения. После второго её побега такой тревоги и возмущений не будет, да и знать будут, что ты с ней. Потом просто присылаешь письмо, где изъясняешься, мол, по другому не мог, можно было бы сказать, что женились в свете Рглора или ещё кого. Конечно, король может отказать, и тогда вступает обещание наследников — тебе просто нужно было бы дождаться смены власти. — Просто? — недоверчиво переспросил Деймон. — Я предполагаю, что наш король бы сдался, — объяснила Эймма, — очень уж он любит дочь. Это лишь запасной план. Рейнира всё вилась возле ног дяди, а Деймон, стоял, будто по голове огретый. Его реакция между неверием и насмешкой обратилась во что-то рациональное. Возможно, это даже сработало бы. — Конечно, зная результат, тебе было бы легче решиться на это. Ты ведь теперь знаешь, что Визерис получил трон. А я узнала, как король относится к Гейль, — заметила между дел Эймма, подтягивая Рейниру к себе, чтобы усадить на колени. Деймон призадумался и даже поник. — Если нужен ещё какой совет, заглядывай, — махнула Эймма рукой, позволяя Деймону идти. Принц хотел сказать колкость, но она отвернулась, намереваясь забрать у дочери сосуд из драконьего стекла, и Деймон промолчал, замечая, как племянницу клонит в сон, а Эймма воркует с ней. Что-то в его голове щелкнуло. — Нет, — Деймон сорвался с места, делая пару шагов к кузине и племяннице. Его руки вцепились в спинку её кресла. — Что? — уточнила Эймма, ловя взгляд напуганных глаз. — Это всё полная ерунда, Эймма, и какая-то мышиная возня. Чёрт меня дернул решиться бежать с Гейль. Мне следовало помочь ей устроиться там, приглядывать, пускай бы сама жила там как-нибудь. — Ага, — как ни в чём ни бывало, кивнула Эймма, позволяя Рейнире стащить из волос ленту, — Ты прав. Было бы лучше не лезть к Гейль вообще. Тогда она бы не хоронила ребенка. Никому бы не пожелала такое пережить. Он ведь тоже хоронил, пускай чувства отца не смогут сравниться с потерей, которую испытывала мать, носившая ребенка в себе почти год. Деймон явно хотел возразить, и даже открыл рот, чтобы высказать всё это. Но вдруг остановился, и вся его спесь сошла на нет. — Лучше бы отыскал тогда этот проклятый лунный чай, — вздохнул он так тихо, что почти про себя, — мне стало тошно от мысли, что я воспользовался её чувствами. — Лучше было бы не пользоваться вовсе, — вздохнула Эймма следом за принцем и положила свою руку на его. — Всё-то ты знаешь, — саркастически выплюнул он. Эймма печально улыбнулась, поддерживающе сжимая ладонь кузена. — Ну что ж, может так оно и суждено, а в моём предложении закрался существенный минус, и Гейль бы пожалела потом. Она могла — Деймон тоже так думал. Пока принц размышлял об этом, его лицо перестало быть столь саркастичным. — Спасибо, — наконец сказал он. С этим словом Деймон будто бы выдохнул всё свое напряжение. Он склонился к макушке Рейниры и оставил на темечке прощальный поцелуй, намереваясь уйти, когда двери распахнулись, и в комнату зашёл бледный Визерис. Его болезненное лицо померкло, когда он увидел эту картину. Эймма заметила это изменение, но вопреки всему улыбнулась мужу приветственно, будто ничего дурного не происходит. — О, тебе уже лучше? — спросила она. Деймон поднял глаза на брата, и встретился с чувством, которое прежде удавалось скрывать — с ревностью. Это было что-то новое. Деймон не ожидал увидеть такого. Не от брата. Визерис продолжал внимательно смотреть на Деймона, пока шёл к креслу, в котором только что сидел брат. Эймма заметила, как муж хромал на правую ногу. — Деймон пришёл поиграть с Рейнирой, — заметила Эймма, но её слова звучали как оправдание. Рейнира закивала головой. Девочка устала — дело шло к дневному сну, — и прилегла на плечо Эйммы. — Вот как, — вздохнул Визерис, но от этого его опечаленность не уменьшилась. — Мы с ней выучили пару валирийских слов, — прибавил Деймон, — ну-ка, назови. — Э... — девочка посмотрела в потолок, вспоминая, но на ум ничего не приходило, — ну... Эймма усмехнулась по-доброму, а Деймон пожурил её. — Неужели забыла? — Не забыла, — нахмурилась девочка, — я устала! Рейнира прикрыла глаза, играя смертельное изнеможение, а Визерису казалось, будто за время болезни его отсутствия никто не заметил. Брат отлично справлялся с его ролью. — Думаю, тебе стоит идти, — предложил Визерис, — Рейнире пора спать. Эймма украдкой глянула на мужа — тот не знал, когда у их дочери дневной сон, и постоянно приводил её из Логова слишком поздно. Играет заботливого папашу. — Конечно, — согласился Деймон, но с места не сдвинулся. В воздухе повисло напряжение. Но вместо неловкости, которую Визерис едва ли переносил, Деймон чувствовал собственное превосходство. — Какую сказку ты хочешь сегодня? — спросил Визерис, склоняясь к дочери. Это был хитрый ход. Рейнира очень любила рассказы о драконах, а Визерис знал множество, но рассказывал ей их нечасто. Это было его благоволением, на которое Рейнира непременно покупалась. — Хочу про большого дракона, который охранял принцессу, — потребовала дочка. — Быть может, ты хочешь увидеть настоящего большого дракона? — предложил Деймон. Глаза девочки загорелись. — Ну-ка, прекратите, — укорительно оборвала их Эймма и поднялась с кресла, — если сейчас она не пойдёт спать, все мы вечером взвоем, уверяю тебя, Деймон. Она намеревалась ткнуть ему пальцем в грудь, как делала это с маленькой Рейнирой, и тем подтолкнуть засидевшегося гостя к двери, но как только её палец коснулся кафтана, Деймон положил свою ладонь поверх её и посмотрел в глаза. У Эйммы не нашлось слов. Этот жест оказался приятным, и к щекам прилила кровь. — Ступай, — попросила она, вынимая кисть и прижимая к груди. Это движение было неловким, и сердце отчего-то стучало так сильно. Деймон же глядел на брата. — Вижу, я мешаю, — сказал он с усмешкой и ушёл. Эймме потребовалось время, чтобы обернуться. Визерис смотрел настороженно и чуть раздражённо. — Как же так вышло, что ты заболел? — попыталась отвлечь мужа от дурных мыслей Эймма. Визерис сначала молчал, будто чего-то ожидал, но следом пожал плечами. — Кто знает. Боги так решили, — отмахнулся он. У него не находилось достаточно слов, чтобы развить диалог. Слова будто застряли в горле, а рассказ о ране как очередное напоминание о слабости, которую следовало скрыть, оказался худшей темой для беседы. Эймма нахмурилась. — Хочешь сказать, что ты снова поранился? Визерис покачал головой. — Нет, — сказав это, он взглянул в глаза жене и, не сумев выдержать её серьёзности, вдруг сознался, — это все нож для писем. Он упал, когда я вставал с постели, и мейстер посоветовал мне остаться у себя. Эймма представила, как нож вонзился в ногу, и её в пот бросило. — Какой ужас, — выпалила она. И слова её будто не столько реакцией на эту пугающую рану были, а сколько нестерпимостью ощущений, что переполняли её. Визерис только улыбнулся. — Случайность, — заметил он, — а вы тут как? Рейнира что-то промяукала, Эймма же улыбнулась в ответ, не говоря ни слова. У нее не нашлось, что сказать, будто она оказалась странно виноватой. Хотелось перевести тему. Визерис переставил раненую ногу в сторону, и Эймма заметила, как он опирается на пятку, чтобы не тревожить свод стопы. В голове пронеслось, будто мысль её материализовалась, и нож, будто потакая её ночному желанию, сам ранил мужа. — Может, стоит повременить с прогулками? Пока остаться у себя, не тревожить ногу? Визерису понравилась её забота. — Только сменили повязки. Пока можно, да и размяться не помешает. Но это все завтра. Эймма бросила взгляд на дверь. Визерису не нравилось, куда глядят её глаза.

***

Всё-таки они вышли в сад: Визерису вытащили тахту, а Эймма ходила хвостиком за дочкой. Рейнира всё пыталась уговорить отца сыграть с ней в прятки, но тот отказывал. — Дядя Деймон ведь играет! И что, что взрослый! — насупилась девочка. Визериса это задело. Но принц не мог высказать это маленькой дочери, которой нет дела до ссор взрослых. — Папа ранен, — встряла Эймма, — он не может с тобой играть, иначе ему будет больно и плохо. Рейнира прищурилась, поглядывая на папу. — Ну почему! Мама, поиграй со мной! — попросила она. Эймма согласилась, и девочка поспешила сообщить, что искать будет мама. Ничего не оставалось, как согласиться вновь. — ... четыре, пять, шесть, — громко считала Эймма, сделав вид, что не подсматривает. Визерис усмехнулся по-доброму. — Она полезла на изгородь, — предупредил он жену. Эймма подскочила с места. Девочка забиралась на метровый заборчик, что ограждал сад от коридора для слуг. — Ладно, что из сада не убегает, — вздохнула она и поспешила туда. Девочка уже была наверху, когда Эймма оказалась рядом. — Ты не досчитала! — возмутилась Рейнира, указывая на маму пальцем, — Так нечестно! И продолжила — перекинула ногу через ограду, с трудом справляясь с юбками. — Это ты нечестно поступаешь — надо в саду прятаться. — Тут тоже сад! — препиралась девочка. Эймма пробралась через кустарники, намеренная схватить дочку за шиворот, а Рейнира только быстрее полезла, и вот она уже падает в стог сена, что лежал по ту сторону изгороди, раскинув руки. — Давай, я тебя нашла. Придется в другом месте прятаться, — Эймма протянула к ней руки, намеренная забрать девочку. Рейнира уже выросла, чтобы поднимать на руки её было непросто. А делать это, перегнувшись через изгородь, и того сложнее. — Ну, давай, — подгоняла она мать. — Ты тяжелая! — с укором сообщила Эймма. — А дядя Деймон говорит, что я лёгкая, как птичка! — отвечала укором на укор девочка. — Конечно, — фыркнула Эймма, сдавшись. Проще обойти забор, чем корячиться тут. — Он большой и сильный, — продолжала Рейнира. — Ещё бы. Балует её. Деймон может себе такое позволить, а Рейнира только и рада, когда её на руках носят. — Ты тоже большая, — напомнила Рейнира. — Ах, если бы, — вздохнула Эймма, подходя к дочке. Она взяла её за руки, помогая выбраться из сена и отряхнуться. — И папа большой. — Ну вот он тебя и носит на руках. Визерис с Деймоном позволяли Рейнире виснуть на себе, да и в целом, мужчинам сложно надорваться от веса трехлетней девочки. Сложно отказать, когда большие детские глаза смотрят на тебя с надеждой на порцию внимания. Эймма тоже поддавалась очарованию дочери, но были границы, которые она не в состоянии перейти. С другой стороны, оба таким образом получали и свою порцию внимания. Иногда не хватает простого — прикосновений. Теплых, любящих, а у Рейниры их сполна. Визерис, конечно, любил дочку, но Деймону и правда не хватало этого, раз уж он так часто приходил к ним с Рейнирой. Эймма давно заметила тактильность кузена — иногда достаточно положить руку на плечо, и ему уже легче. Возможно, так делал их отец или мать, потому как Визерис поступал ровно так же с Эйммой. Иногда это успокаивало, но не теперь. Было бы лучше без этого. Его руки стали дурным воспоминанием — бледные, липкие, век бы их не чувствовать. У Деймона руки тёплые и крепкие, а казалось бы — братья. Но они были совсем разными. Деймон живой и настоящий, а Визерис будто умер много лет назад, и влечет свое существование просто потому, что тело ещё здорово. Он глядит на Эймму с добротой, будто бы с любовью, только слова ни во что не ставит, — об уважении и говорить незачем, когда слова её что в лоб, что по лбу. А Деймон не ставит себя выше её, чтобы так делать. Да, он дурак, каких поискать — ветренный, бедовый, но он хотя бы Эймму уважает и слушает. Иногда он подмечал сущие мелочи — Деймон умел увидеть, что у человека на душе. Визерис, несомненно, тоже это умел. У него было развито сочувствие, и наверняка получше, чем у Деймона, который за чувствами другого видел причину, но сострадание испытывал, если только это не бывало и с ним. Однако младшему хватало смелости, чтобы не отмахиваться от неудобных вещей. Визерис предпочитал это игнорировать. Это приводило к беде. Они будто нарочно такие разные. Визерис предпочитает книги и историю — Эймма тоже это любит, — а Деймону нравятся сражения — вещь совершенно чуждая Эймме. Насилие ради насилия ей никогда не понять. Но факт оставался фактом — братья противоположности друг другу. Оттого так неудачно для них любое сравнение: там, где у одного недостаток, у другого — достоинство, и наоборот. Миролюбие и агрессивность, стабильность и ветреность, сомнения и уверенность. Даже если сомнения полезны, а уверенность может обратиться слепой верой. Эта противоположность читается даже в телах — один будет всю жизнь на троне с вином в руке, обрюзгнет, а второй так и останется по юношески худым спустя десятки лет. И, ко всему прочему, Деймон бы выбрал не иметь сына, если это опечалит Гейль. Визерис же знал, как тяжело было Эймме, но не делал с этим ровным счётом ничего. Эймма прикрыла глаза. Её голова разрывалась от мыслей и начала болеть. Дурной разум вел свою ужасную игру. Она знала — где Визерис плох, там Деймон хорош, только и наоборот это работало. Но это словно и не было уже так плохо. Словно агрессивность стала чем-то хорошим — времена ведь такие! — а ветреность уже выглядит как пылкая свобода. Это ни разу не так. Глупая Эймма. Рейнира ахнула, и Эймма вернулась в реальность, тут же пугаясь и закрывая глаза дочки ладонью. Они вышли к Визерису, и оказалось, что весь сапог его был перепачкан кровью. Рана открылась.

***

Эймма в руках держала бинт, пропитанный кровью Визериса. Под рёбрами свербело от поганого чувства вины, будто помыслы Эйммы сотворили это с Визерисом. Муж лежал на кровати, пока слуга делал ему новую повязку, а Эймма, сама того не осознавая, свернула ткань, перепачканную кровью, и вытерла то, что осталось в ботинке. — Ох, ну и натекло, — огорчился слуга, — надо бы вам хлебнуть воды и поспать. — Да, ты прав, — согласился Визерис, отпивая вина. А Эймма отвернулась к тумбе, на которой разложили принадлежности, чтобы промыть и зашить рану. Там стоял маленький стеклянный сосуд, в котором на дне плескалась жидкость — точно не спирт. Она посмотрела на бинты в своих ладонях, с которых стекала густая кровь, и на эту баночку. В голове созрел план. — Что это? — уточнила у слуги она. Тот занятый делом, бросил короткий взгляд на бутылёк, и тут же ответил. — Мёртвая вода, — сообщил, будто все знали, что это такое, — таким раны промывают. Чище, чем обычная вода, грязь и гадость всякую смывает. — Редкая вещь, наверное? — Да нет, моя леди. Слуги в западном дворе как наловчились её делать, так толкают за медную монету. Вам надобно? Эймма призадумалась. — Хорошая вещь, когда рядом маленький ребенок, что то и дело коленки сдирает, — отмахнулась она. — Так оно. Забирайте, я вам ещё принесу, — сказал слуга, не отвлекаясь. Вот так Эймма получила склянку, в которую и положила кровавые бинты. Она даже не думала, что делает. Она просто взяла и достала ещё один ингредиент для её ритуала.

***

В руках кинжал — лежит непривычно, — на алтаре остался тот самый кулон из драконьего стекла. Огромный череп возвышается над ней — чёрный и тленный. От него тошнотворно тянет железом, как от затхлой крови. Скажешь — не поверят. А ведь Эймма и впрямь намерена осквернить останки великого дракона. Ладони подрагивают, в голове зудит от одной только мысли о том, что её кто-то сейчас увидит, — не должны, на дворе час волка, как никак, — а кость драконья чудовищно крепкая. Отколоть-то немного надо — в кулон большой кусок и не влезет, горлышко маленькое. Но у нижней челюсти не нашлось слабых мест, которые бы легко отломались, и, сглотнув, Эймма полезла на алтарь. Свечи сбоку пришлось затушить — горящего платья только не хватало. Ноги подрагивают от непривычной высоты. Свободный край жертвенника полностью залит воском. Кажется, будто во всей этой неловкости положения она оступится и поскользнётся. Эймма хватается за провал глазницы — приходится встать на носочки, чтобы дотянуться, — и карабкается дальше, прямо в череп. Правду говорили, что в драконью пасть может всадник въехать. Где-то на фоне раздается далёкий отзвук: скрип и хлопок. Будто дверь. Но Эймма не слышит их, поглощенная собственной целью. Первым, что попыталась вытащить из черепа, был зуб. Шаткий, отстающий от других — казалось, лучший кандидат. Да и челюсти, думалось, уже не так и остры. Только когда древний зуб оставил кровавую царапину, Эймма поняла свою оплошность. Даже тщедушные клыки из черепа выниматься без боя не хотели. Не стоило удивляться, что даже после смерти Чёрный Ужас не прекращал приносить боль. Ладонь горела пламенем. — Чёрт, — поморщилась Эймма. Она подняла кинжал, оставленный у ног. Череп уж больно хорошо сохранился. Одни боги знают, из чего он сделан, раз уж настолько крепкий — остается только брать измором. — Ладно, спокойно, — она перехватила кинжал в левую руку, раз уж правая теперь ранена, и принялась скрести по челюсти острием кинжала, надеясь выбить подходящий кусок. Кость чёрными хлопьями падала к ногам, пока от очередного удара не послышался треск. Не глухой, как прежде. Нет. Звонкий, словно огромная трещина прошила свод. Эймма подняла голову. Череп был велик — она не смогла бы его серьёзно повредить. Но отзвук отдавался в ушах, будто предупреждение. Вздохнув, она продолжила откалывать кусочек размером с человеческий зуб. В разуме зудело. Ты ведь не убийца. Не ведьма. Всё это — сущий фарс, и ты в нём будто тряпичная кукла. Инородная и глупая. Заканчивай эту комедию и возвращайся к дочери. Хлопья не прекращали падать к ногам Эйммы. Левая рука ныла от чуждой рутинной работы, когда Эймма подрагивающими пальцами вложила крошечный уголёк драконьей кости в стеклянный кулон. Всё это было неправильным — от начала и до конца. Она посмотрела на свою раненую ладонь ещё раз — кровь потекла с новой силой, когда она спускалась с алтаря. Дурнеет, когда глядишь на такие раны. Обработать бы поскорее. "Нужно зажечь затушенные свечи и отправляться обратно", — напомнила себе Эймма, как вдруг услышала шаги. Глаза расширились в ужасе, и первое, что пришло в голову — спрятаться за алтарь. Но вместо этого она застыла перед черепом с подозрительным, по её мнению, кулоном в руках и раненой ладонью. Лицо такое, будто она уже кого-то убила. А она ведь даже не собиралась проводить ритуал. Только собрать все ингредиенты. Визерис моргнул два раза, убеждаясь, что видит перед собой. — Так вот что ты задумала. Эймма стоит, перебирая губами, будто рыба, выброшенная на сушу, и слова сказать не может. С руки капает кровь, в другой — сосуд из драконьего стекла. У ног кинжал, с чистым, почему-то, лезвием. — Это для Рейниры, — шепчет наконец она. — Для Рейниры, — повторяет едва слышно Визерис и улыбается. По доброму. Его рука, которой он обхватывает её раненую ладонь, тёплая. Визерис глядит на разрез — неровный, будто нечаянный. Наверное, было больно. В голове проносится, что Эймма, наверное, не хотела делать себе больно, оттого рана такая странная. — Выходит, ты делаешь талисман, — заметил он, и Эймма вздрагивает. Он знал? — Я слышал о них прежде. Мама сделала такой для Эйгона перед смертью, — Визерис глядит в её напуганные глаза и совсем не понимает, почему Эймма так напугана. — Эйгона? Кто это? — спрашивает прежде, чем думает. — Эйгон. Наш младший брат. Он не пережил детства. Эймма открывает рот, чтобы высказать соболезнование, но Визерис просто улыбается — он давно забыл это. — Я знаю, ты переживаешь о Рейнире. Наверное, так и должно быть, — он вздыхает, поднимает кинжал у её ног, — но ты не должна это делать. — Потому что это магия крови? Визерис грустно усмехнулся. — Я не наши дед и бабка — мне незачем остерегаться того, что давало нам силу. Королева Висенья, конечно, сотворила много дурного, но это не значит, что я откину наше наследие, — принц перехватил кинжал и рассёк себе ладонь. Лицо его чуть скривилось от рези, на порезе выступила густая кровь. — Нет, — шепчет Эймма, протягивая руку, будто ей хватит смелости остановить кинжал, — твои раны и так плохо зарастают, разве... Визерис качает головой, ждёт, пока кровь ищет выход наружу. — Ты уберегла нашу дочь от гибели. Дай же мне сделать хотя бы это. Все слова застревают в горле, когда Визерис протягивает ладонь к сосуду. Он сжимает её в кулак и хмурится от боли — кровь капает прямо на чёрную кость. Эймма смотрит в его глаза и понимает. Он не знает, что делает. Это не благословение, это жертвоприношение. Он не знает, что обрекает себя на смерть. В абсолютной тишине подземелья эхом раздается едва слышный, знакомый треск. Кость в сосуде раскололась надвое. Звук звонкий, как треснувшая скорлупа. Эймму пробрало могильным холодом. Будто что-то освободилось.

***

Эймма глядит в открытое окно, но не чувствует ночного холода. Кожу жжет, щеки горят, а пальцы не слушаются. В голове крутится заезженная пластинка. Он умрёт. Умрёт. Из-за тебя. Хуже того. Он сделал это своими руками, а Эймма не смогла его отговорить — даже рот не открылся. Малодушие обернулось грехом. Он умрёт. Умрет, потому что доверял ей. Думал, что это ради дочери, как она и солгала. Только это неправда. Эймме нужна его смерть, а не этот вшивый кусок стекла. Она смотрит на повязку, что муж наложил на её неловкую рану, и хочется сквозь землю провалиться. На его заботу она отвечала холодом. Теперь же она его сожжет. Визерис ведь уже согласен. Она видит в его глазах — он примет смерть как судьбу. И как только Визерис знал об этих талисманах, но не знал, чем нужно платить? Мать не сказала ему. Вероятно, она никому не сказала, она просто решила, что эта жертва будет благородной, ведь она знала, что умирает, и хотела защитить младшего сына. Но он умер. И она умерла. А теперь Эймма также убьет и её старшего сына. Алисса, наверное, проклинает её сейчас. Холодные ладони обожгло слезами. Слёзы ничего не изменят, но что сделано — того не воротить. На столе лежал проклятый кулон. Визерис проводил её до комнаты, просил поспать и не переживать более. И как это сделать? Как заставить себя уснуть после того, что случилось? После того, что она натворила? За окном мельтешит рассвет. Кажется, вот-вот начнётся новый день, но Эймме страшно в него глядеть.

***

Визерис поправляет кулон на груди Рейниры. Пока она бегала, тот попал за шиворот и мешался неугомонной принцессе. Она не спрашивает, что внутри — папа сказал, что пробку трогать нельзя, и она слушается, — только поглядывает, как в темном стекле что-то прячется. Эймма же чувствует, будто застряла во времени. Она лишь наблюдатель, не более. Вот Алерия приглаживает волосы мужа — встрепанный Отто только вернулся с заседания. Джейхейрис устроил им выволочку — ещё бы знать, за что. Алисента смеётся над отцом, но по-доброму. — Его милость говорит, что мир и спокойствие стоят дорого, — как будто ребенку объясняет, — видать, вам сегодня выпала честь платить эту цену. Теперь и Алерия звонко рассмеялась. — А что еще говорит его милость? Девочка посмотрела вверх, припоминая. — Заботься о простых людях, как о своих детях, — продекламировала она, — и что-то про налоги... что-то про налоги. — Монета идёт в казну тогда, когда простой люд знает, что эта монета станет ладной дорогой, добрым законом да щитом от врагов, — ответил за неё Отто. Алисента закивала. — Когда это вы успели повидаться с королём? — уточнил Визерис, присаживаясь за стол с дочкой. Здоровье подводило его, и он более не мог долго стоять на ногах. Всякое напоминание об этом кололо душу Эйммы острой виной. — Я читаю его милости. Король говорит, что мой голос успокаивает его после дневных тревог, — призналась Алисента, — иногда он рассказывает, как прошёл его день. И вот он сообщил, что хотел бы, чтобы его наставления остались в разуме его внука. Вот эти слова. Отто строго глянул на дочь, а Алерия нахмурилась. — Так вот отчего ты больше не гуляешь со мной вечерами, — сказала она притворно недовольно. — А я не рассказывала? — удивилась девочка. Эймма знала, что Алисента читает Джейхейрису, а Алерия — нет. Странное дело. — Она напоминает его милости дочку, — сообщил Отто. — Она слишком юна для того, чтобы быть ему дочкой, — заметила Алерия, — ей только двенадцать. Это было слишком резко. Но Эймма понимала леди Хайтауэр. — Все мы были в этом возрасте, — попытался сгладить Визерис, — когда-то и дочери его милости были юны. Отто бросил недовольный взгляд на жену, и та его выдержала с достоинством. Когда Хайтауэр перевел выжидающий взгляд на Эймму, стало понятно, что сделка нужна теперь лишь ему одному.

***

Эймма пригласила к себе Алисенту. Она хотела выспросить у девочки о септе. Вина никак не отпускала её, и она решила, что посещение септы успокоит её нервы. Эймма никогда не была верующей, нет. Она знала, что это всё лишь попытка дать смысл тому, у чего смысла нет. Дать надежду, которой не существует. Но церкви были построены так, чтобы дать умиротворение чувствам. Возможно, её покаяние могло бы сделать лучше. А возможно — наоборот. Но перед приходом девочки к ней принесли письмо с печатью королевы. Моя дорогая внучка! Я приняла решение о том, что Рейнире необходимо начать уроки с септой. Девочкам, обыкновенно, нет необходимости получать образование, однако сейчас мы не можем позволить Рейнире такую вольность. Визерис будет королём однажды, и она пока единственная его наследница. Мальчикам принято начать уроки с третьих именин, и этот срок уже вышел. Будет правильно назначить девочке септу, чтобы она привыкла к учению и порядку, а затем назначать учителей. Я пригласила в столицу свою старую знакомую, её имя Мирра. Септа Мирра обладает достаточным нравом, чтобы справиться с Рейнирой, и дать ей представления о том, что не следует убегать в пещеры с дикими драконами. Детям должно взрослеть. Будь с ней строже, береги себя. Твоя любящая бабушка Эймма не знала, как воспринимать это письмо. Пергамент запечатали официальной печатью, а текст... Текст совсем не официальный. Это что-то из высшего этикета, с которым Эймма не знакома. Алисента нашла Эймму в комнатах с этим письмом. — О, — Эймма не заметила её прихода, и встрепенулась, когда та подошла со спины, — я тут получила письмо от королевы. Эймма протянула девочке пергамент. Она не боялась доверять своей юной фрейлине, не теперь, когда оказалось, что девочка матери меньше рассказывает, чем Эймме. — Это большая честь, — сказала девочка, принявшись ковырять пальцы от тревоги. Она отложила письмо как что-то, что не должна была читать. — Это точно, — согласилась Эймма, поднявшись, — что думаешь? Алисента не знала, что от неё ждут, и посчитала такой вопрос экзаменом. — Её милость пишет вам очень тёплые слова, но письмо — от королевы. А значит, она ожидает, что вам нужно подчиниться. Я могу составить вам ответ с благодарностью, что её милость выслала септу для принцессы. Но вам следует писать от лица внучки, не подданной. Эймма прикрыла глаза. — Рейнира получает образование со мной. Но септа... это то, что наверняка её отвернёт от учебы. Нельзя так с детьми, особенно — как она. А тут еще и та, которая справится с нравом. Это обернётся всем нам боком. Рейнира будет протестовать. Алисента кивнула и ещё раз пододвинула к себе пергамент, перечитывая. — Может быть, вы могли бы сказать, что принцесса… простите за такие слова… что она пока не совсем готова к такому почётному наставнику. Что вы очень уважаете мудрость септы Мирры, но хотите, чтобы принцесса Рейнира сначала подготовилась, чтобы встреча с ней прошла как следует. Мысль показалась разумной. Если найти юную септу, которая станет скорее помощницей, чем наставницей, и будет внимательна к словам самой Эйммы — это могло бы сработать. — И ещё… «девочкам, обыкновенно, нет необходимости получать образование» — тут можно предположить, что королева указывает, что образование принцессы Рейниры — исключение, и вам следует высказать признательность за её участие. Она видит в девочке достойную наследницу, это очень редко и ценно. Возможно, её милость будет выступать за то, чтобы принцесса могла претендовать на престол, как то было с принцессой Рейнис, и это подсказка вам. А «будет правильно назначить девочке септу» — означает, что королева уже приняла решение. Возразить невежливо, но я не думаю, что вам нужно. Её милость переживает за вас. Я думаю, что это из-за того инцидента, когда вас обожгло. Она хочет, чтобы принцесса не бегала за драконами, а сидела за книгами. Чтобы не было риска для вас. Но при этом, у вас есть возможность, дать принцессе образование, достойное наследника, если начать как можно скорее. Я знаю, что вы бы хотели этого для принцессы. Эймма посмотрела на письмо ещё раз. — Простите, если сказала лишнее. Но… если вы скоро родите наследника, тогда, возможно, королева не станет так торопиться с учителями для Рейниры. Если это ваше желание. Алисента замялась, напуганная, что перешла черту. В очередной раз. Ещё совсем ребенок, но разумно осторожна. Эта девочка могла бы добиться многого. И поэтому Алисента будет на её стороне. И всё же Эймма сглотнула от недовольства. Напоминание о наследнике раздражало, скребло по старой ране. Она лишь надеялась, что Отто не говорит об этом постоянно. Не после её отказа заменить себя этой девочкой. Мысли соскользнули к причине, что вновь лишила её сна. Она посмотрела на семиконечную звезду на груди девочки и поняла — вот он, повод исполнить задуманное, не называя истинных причин. Мол, намерена искать септу для Рейниры. И не называть, как скребет внутри от вины и собственного малодушия. — Пойдём в септу. "Попытаться вымолить хоть что-нибудь. Хотя бы тишину в голове", — несказанное. Нужно продолжить. Объяснить, что это не внезапный порыв, будто Эймма очнулась и вспомнила, что должна верить в местных идолов. Что она и раньше молилась, как тут положено, но наедине с собой. Хорошая отговорка. Но она и правда очнулась именно сейчас. Виноватая, как никогда. Обманщица, убийца. Губы сами скривились, как от боли. И тут её разум забыл отговорку. Эймма не могла сказать эту обманку, губы сомкнулись, будто отказывались говорить ложь. И пришлось сказать правду. Неполную, потому как всё сказать Эймма не могла тоже. — Я бы хотела сегодня помолиться за здоровье моего мужа. Она не могла назвать его имя. Будто бы от этого случится обратная магия, и Эймма сама падёт навзничь, сраженная гневом богов.

***

Они сидят на кровати. Визерис читает книгу, Эймма поднесла ему вина. Она так о нём не заботилась, и оба это знают. — Спасибо, — принц пригубил, — ты, наверное, не хотела бы сидеть в этой затхлой комнате. Визерис благодарит её, а Эймма отводит глаза. Считает, что не заслужила. Визерису заметна её напряженность, будто бы вынужденность во всей её фигуре. И вот кронпринц уже лежит и думает о том, что его болезнь заставляет жену переходить через себя. — Тебе плохо, — напоминает она, — может, моя компания развлечёт тебя. — Конечно развлечет! — широкая улыбка озаряет его лицо. А Эймма не может улыбнуться. Изнутри что-то скребёт её. — Славно, — сухо. Чуть бесчувственно. Они говорят о книгах, что поднесли принцу Ланнистеры. Это старые записи, еще времён, когда Рок только-только случился. О смельчаках, что пытались попасть на руины Валирии и поживиться тем, что имела некогда великая империя. Солнце садится, а слабость заставляет Визериса засыпать. Дверь в спальню скрипит, и кто-то зовёт Эймму. Она подходит, что-то отвечает и тихо смеется. Глаза Визериса слипаются, но звонкий смех Эйммы заставляет проснуться. Кто же стал причиной этой чудесной эмоции? Он глядит — Деймон. Его брат улыбается и продолжает о чём-то рассказывать едва слышно, жена улыбается в ответ. Искренне. Его рука оказывается на её плече, а второй Деймон указывает куда-то в окошко. Эймма не слушает — внимает. Брови сами сходятся на переносице, а сон как рукой снимает. Визерис поднимается — в ушах всё ещё шум, а в теле — слабость, — и оба гостя глядят на него с вопросом. Рука Деймона всё еще на плече его жены, а её искренняя улыбка пока не сошла. Давно же он не видел такой неподдельной радости на лице Эйммы. — Вот как, — с обидой. Словно его в собственной комнате похоронили. Словно его уже нет, а ему отыскалась замена лучше прежнего. Почему этой заменой всегда был Деймон? Деймон не понимает — переспрашивает. А Эймма вздрагивает, словно поймана с поличным. Глаза тускнеют, потерянность появляется на лице. Ни следа от прежней улыбки, будто он в ней жажду жизни задушил. — Что ты здесь делаешь? — спросил Визерис у брата. — Проведать тебя пришёл. — Проведать? Или удостовериться, что я ещё не помер? — язвит Визерис. Деймон хмурится. Снова не понимает. Деймон уже позабыл прошлый всплеск ревности, будто это было внезапным помутнением, но Визериса не отпустило. — Что опять не так? — спрашивает, будто не знает. — Или теперь уже нельзя с Эйммой двух слов перекинуть? Может, ты укажешь, с кем мне разговаривать, а с кем — нет? Будто все слухи Драконьего камня, всё восхищение Рейниры и чувство, будто Визерис здесь не нужен, приснились Визерису. Будто бы этого не было, и больная психика желает свести его с ума. Но как объяснить то, что его жена никогда не была так искренна с ним, её мужем, как была с его братом? — Ты никогда не делаешь что-то просто так, — подмечает Визерис. — Конечно, я же теперь Мейгор во плоти, да? Что я должен сделать, чтобы ты перестал искать злой умысел? На семиконечной звезде клясться или сразу с башни сигануть, чтобы от кошмаров избавить? — взорвался Деймон. Визерис хочет сказать — не ври. Ты заберёшь у меня всё. Перед глазами то паскудное воспоминание — Эймма в кресле, Рейнира на её руках и Деймон, который целует его дочку в макушку. Треклятая идиллия. Но обвинять уже не получается. Визерис глядит на брата и молчит. Только ревность свербит где-то в горле, задушенная благородством. — Хватит, — отрезает Эймма, — Визерис болен, неужели сейчас — самое время ссориться? — В том-то и дело! — возмущается Деймон и снова глядит на брата. — Ты болен, и ваш трухлявый старик не знает, что с тобой происходит. К нам едут лекари из Эссоса, потому что серые крысы надеются лишь на пиявок да кровопускание. Может, у меня сердце остановилось, когда я услышал эту новость? А ты уже решил, что я пришёл на могиле твоей сплясать торжественный танец. Кто твой разум отравил этой ересью? Визерис побелел не то от гнева, не то от того, что брат из него дурака делает. Опять намекает на Отто — будто все ополчились против его друга, — пытается оскорбить, заявляя, что Визерис не в состоянии думать самостоятельно. Еще и доказать пытается, что Визерису недолго осталось. Ещё и Эймма обмерла, когда услышала новость о его здоровье. Впервые в её глазах настоящее чувство за него — не то тревога, не то испуг. Кажется, она не знала, насколько всё плохо. Неужели он только упал в жениных глазах? Слабый, больной и беспомощный. Нужен ли ей такой муж? — Уходи, — не просит. Приказывает. Деймон и не пытается понизить голоса. — И не надейся! Чтобы отделаться от меня, тебе придётся выздороветь и пережить хотя бы деда, иначе я и не подумаю тебя слушаться! — угрожает, но угрозы его словно чувство вины. И легче, и хуже сразу становится. Эймма тихо усмехается над бравадой Деймона, но тот не замечает. И Визерис не замечает. Будто её тут больше нет — это спор между братьями, а она лишняя. Визерис столкнулся с решимостью в глазах брата, и на душе заскребло по новой. Словно он ошибся, и у Деймона нет плохих намерений, а Визерис попросту его обвиняет. Может, они всё ещё братья, и Деймон переживает о нём, но это не отменяет порочности его брата. Визерис не сможет забыть, потому что знает — забвение ознаменует проигрыш. — Не подходи к моей жене. Визерис разворачивается и уходит, оставляя брата в смятении. Визерис не хочет верить, что Деймон не понимает, о чём речь. Всё он понимает. Просто этот поганец, как всегда, отбирает у него всё, что было дорого. А Деймон остаётся стоять, будто по голове огретый. Совсем на себя не похож. Он не идёт следом, и спорить не пытается. Только смотрит на закрывшуюся за братом дверь, и впервые не знает, что сказать. Эймма толкает кузена в плечо, чтобы вывести из спальни. Её лицо напряжено, она в смятении. Тошно. Её злит, что эти двое обсуждали её, будто она какая-то вещь, и её непременно нужно делить. Они всё ещё стоят у дверей, и отчего-то никто не хочет уходить. Деймон — от недоумения, а Эймма... Эймма не знала, отчего. — И что только ему на ум пришло, — удивлённо спрашивает Деймон. Внутри растёт чувство, которое он не может назвать. Это не горесть потери, хотя при живом брате терять его... нет. Это даже не чувство вины. Визерис сам себе выдумал что-то. Из зависти, как с ним это бывает. Но чувство уже переполняет его, и Деймону... больно? Так больно, что хочется просто назло напомнить о себе, выбить под веками — я здесь, и тебе придётся жить с этим. Эймма пожимает плечами, будто и правда не знает. Может, и правда не знает. Деймон опускает глаза на молчаливую жену брата, которая выдумывает причину уйти и решает сам её назвать. — Рейнира ждёт в саду, — напоминает он. В окне мелькает что-то пёстрое, летящее по волнам неба — не дракон, нет, но очень похоже. Может, воздушный змей? Она прячет взгляд. Не хочет пользоваться его подсказкой, словно она разрывает последнюю нить к свободе выбора. Эймма понимает свою ответственность, но не намерена подчинять свою жизнь долгу. Она хочет жить. И в голову Деймона приходит идея, от которой руки подрагивают в нетерпении. Если он увидит, что она снова смеётся — может, захочет встать. Если он решит, что ещё может вернуть её... Он уже представляет лицо Визериса. Он протягивает Эймме руку. — Идём к ней, — предлагает Деймон с улыбкой. Доброжелательно, но на деле — испытание. — Не нужно, — Эймма отмахивается, но слишком слаб её голос. Говорит, потому что так надо. Она не хочет ссор, ей и так тошно, но и уходить не хочет. Чувство, будто она упустит важную возможность и пожалеет об этом. Деймон почти уверен, что она согласится. Продолжает глядеть, руки не отнимает. И так и происходит. Эймма сомневается какое-то мгновение. И кладёт свою ладонь в его. — Знаешь, я вспомнил одно своё обещание. Ты просила взять тебя в полёт, — бросает он, нарочито громко. — Так полетели. Громко, будто минутой ранее Деймон не пытался отделаться от обвинений брата. Он улыбается, только не Эймме, а от уязвлённой гордости, детской обиды или что еще гнетёт Деймона в этот миг. Эймма знает это, но если исполнение её желания должно случиться вопреки, чтобы встать как кость поперёк глотки Визерису, она сделает вид, что ничего не заметила. Потому что лишь боги знают, как сильно она этого желает. Деймон — не хороший человек, а опасный, порывистый и безрассудный. Сколько раз ещё нужно будет напомнить себе, кто он такой, чтобы перестать называть страхом неподобающее желание? Впрочем, это не единственная причина. Возможно, это последняя попытка вкусить свободы перед тем, как она станет врагом и убийцей. Эймма отвела глаза, на лицо сама собой проскользнула самодовольная улыбка. Ей не нужна его серьёзность, и свою она предлагать не намерена. Эймме хочется прикоснуться к его порывистости, эмоциям, пока он готов ими гореть. Ведь он убежит, поджав хвост, и это именно то, что ей подходит. Она знает, чего хочет. Ей не нужно прощение — она сама себя не простит. И утешение ей не поможет, не в этой ситуации. Любви Эймма не ждёт, потому что знает, как это глупо. Она хочет лишь этот момент. Один, может два мгновения. Эймма не надеется на многое, но то, что ей позволят, она урвёт у судьбы. Вкусит самое сладкое, что есть в этом жестоком мире. Свободу. Деймон думает, что пользуется ситуацией. Эймма воспользуется им.

***

Огромный, просто невероятных размеров, он тянется к ним. Рейнира вздрагивает, но зверь будто околдовал её — девочка не может сказать и слова. Эймме раздувает волосы, жаром дыхания окатывает всё тело. Хочется улыбнуться — она не верила, что увидит нечто подобное собственными глазами. Настоящий, и совершенно не злобный. Зверь тянется к руке всадника. — Фу! — бормочет Рейнира, уловив драконье дыхание. Деймон над ней смеётся, покачивая девочку на руках. — Все драконы так пахнут, — он треплет Рейниру по волосам, а затем берёт за руку, — Хочешь потрогать? — Хочу! Эймма осторожничает. Её дочь совсем не боится, — родные рядом, что с ней станется? — а Эймма глядит в оба за реакцией дракона. Огромному ящеру внимание льстит, но едва ли он чувствует крохотную ладонь. Зверь в нетерпении перебирает лапами. — Как тебе? — Деймон спрашивает Рейниру, но глядит на Эймму. Эймма делает шаг вперед и подносит ладонь к кроваво-красной чешуе. Прикосновение кажется будто бы ненастоящим — всё так, как было во сне. Эймма даёт себе проморгаться, чтобы привыкнуть. Улыбка расплывается на лице, а дракон косит на неё свои огромные глаза и фыркает. — А почему у него такая длинная шея? — интересуется у Деймона племянница, — Когда Сиракс вырастет, у неё тоже будет такая странная шея? Деймон хмурится, словно его обидели. — Нет, он один такой особенный, — самодовольно заявляет он. — Фу-у-х! — радуется девочка и снова гладит Караксеса своими ладошками. Драконы тёплые, будто огонь заключен под чешую. Сиракс казалась Эймме чудом, а Караксес с его размерами переплюнул все представления. Казалось, что это лишь продолжение сна, и Эймма всё себе выдумала: и дракона, и дочку, и своенравного всадника, который наконец решил исполнить мечту Эйммы. — Ну всё, пойдём к Сиракс! — потребовала Рейнира, похлопав чешую. Теперь она хотела похвастаться перед дядей своей золотой красавицей. Эймма удивилась просьбе дочки. — Ты не хочешь полетать? — Деймон тоже удивился. — Полетать? — так резко она не оборачивалась, — а можно? Деймон смеётся. — Конечно можно! Рейнира смотрит в темноту пещеры. — А Сиракс не обидится? — спрашивает с сомнением, — Сиракс — моя душа. Так папа говорил. Сиракс не обидится на меня? Эймма треплет её по волосам. — Не обидится. Мы можем попросить, чтобы её отпустили с нами. Девочка сомневается, но кивает. Драконоблюстителей отправили искать подходящее седло. Деймон рассказывал Рейнире о том, как отец брал их с собой на Вхагар, и сыновья росли, а отказываться от полётов Бейлон не собирался. Отыскали старое седло Караксеса, в которое можно было посадить двоих, и пока его прилаживали к новым креплениям — из старых дракон давным-давно вырос, — Рейниру сморили утомительные речи дяди. — Ты всё, не летишь? — с насмешкой спросила Эймма, когда дочь прикорнула на руках дяди. Рейнира тут же всполошилась и подобралась. — Лечу! — маленькая ручка принялась вытирать лицо. — Боюсь, она от избытка эмоций там уснёт, — заметил Деймон, — надо будет хорошенько её пристегнуть. Он перехватил девочку поудобнее и полез на крыло, будто это было совершенно обыденно. Эймма дернулась от неожиданности, её рот раскрылся, но она не нашлась, что сказать. Эти двое уже забрались в седло, а она так и стояла, как громом пораженная. Караксесу не нравилось, что всадник взял с собой кого-то, но стерпел, выжидая, когда можно будет наконец взлететь. Деймон сузил глаза, одной рукой пристегивая себя с Рейнирой. — Идём. Или ты боишься? Караксес повернул к ней свою огромную морду и посмотрел вопросительно. Эймма слышала его утробный рокот, но не понимала — ему не нравится её присутствие, или он просто не хотел ждать. Он повёл ухом, будто прислушивался к её дыханию — а может, просто решал, считать её частью груза или чем-то иным. Эймма посмотрела на его огромное крыло и подхватила юбки, ступая на кожистые перепонки. Ей показалось, что зверю это может быть неприятно, и она обернулась, проверяя реакцию. Он продолжал следить, вслушиваться и внюхиваться в знакомую незнакомку. Молча — и в этом молчании не было ни согласия, ни протеста, лишь ожидание. Эймма не согласилась надеть сапоги, решив, что они будут ей непривычны и неудобны, но теперь даже порадовалась тому — её мягкие туфли уж точно не были так неприятны, как каблуки сапог. Возможно поэтому зверь реагировал на неё спокойнее. — Если не поспешишь, Рейнира уснёт, — подгонял Деймон. — Не усну! — препиралась девочка, но тут её вниманием завладела любимая драконица, — Сиракс! От её возгласа маленькая драконица заурчала приветственно. Её только вывели из пещеры, а она тут же намерилась залезть к своей Рейнире. Сиракс приземлилась на второе крыло огромного сородича, забыв обо всяком страхе. Караксесу нарушение его пространства не понравилось. Он выгнул огромную шею в другую сторону, утробно рыча, но Сиракс его реакция не напугала. Она попыталась вскарабкаться наверх. — Вот так наглость, — возмутился Деймон. Караксесу показалось также. По всему его телу прошла волна раздражения, и Эймма едва удержалась на крыле. Деймон протянул ей руку, чтобы помочь забраться. Эймма схватилась, и второй рукой вцепилась в уступ седла. В одно движение она оказалась сидя — юбки легли неудобно, ткань тянула в разные стороны, но ладонь не спешила отпускать его руку. Отчего-то это было так правильно, как никогда прежде. Принц ухмыльнулся. Огромное тело под ними шевелилось, делая вид, что маленькая наглая Сиракс позволяет себе слишком много, но драконица не чувствовала угрозы — иначе сбежала бы, поджав хвост. Вместо этого она угрожающе расправила крылья, пытаясь казаться больше, чем есть. Рейнира потянулась, чтобы погладить её, но цепи не дали ей даже наклониться. Непоседливого ребенка нужно было срочно чем-то занять. — Думаю, пора, — сказал ей Деймон, — передай своей наглой драконице, что мы будем взлетать. — Летать! — захлопала в ладоши Рейнира, — Ты слышала, Сиракс? Мы будем летать! Драконица заурчала радостно и тут же взлетела первой. Деймон обхватил девочку одной рукой, а второй взялся за поводья. — Ты как там, прицепилась? — уточнил он, оборачиваясь к Эймме. Эймма цепляла последний карабин. — Ну вот и славно. Команды не последовало. Караксес под ними вдруг напрягся и оттолкнулся от земли, поднимая клубы пыли. Эймма вцепилась в плечо Деймона, а Рейнира взвизгнула от неожиданности. Даже через седло ощущалось, как тело под ними движется. — Держись, — с усмешкой сказал Деймон. — Я вижу весь мир! — восторгалась девочка. И это было правдой. Огромная гавань раскинулась перед ними: зеркало воды, рощи и леса, верфи на речке и необъятный город за высокими стенами. Даже сверху Драконье Логово казалось огромным. Эймма могла разглядеть септу на холме и шпили Красного замка. Дракон хлопнул крыльями, его тело опустилось, и вместе с этим казалось, будто они падают в бездну. От этого ощущения поджимались пальцы, а внутри всё трепетало. Караксес ушёл в крен, заставляя всех в седле вцепиться в опору, даже Деймон взялся за рукоять, выученный годами правилам безопасности со столь своенравным драконом. Теперь можно было разглядеть красные крыши домов. Рейнира потянула свои ручки к маленькой драконице. Сиракс была далеко, но описав пируэт в воздухе, снизилась так, что Эймма слышала, как ветер свистит меж её перепонок. Драконье тело снова напряглось, изогнувшись, и приближающиеся башни замка пронеслись перед глазами. Караксесу нравилось маневрировать на грани фола. Шпиль твердыни Мейгора опасно мелькнул перед носом, как вдруг Черноводная открылась, сверкающая волнами и необъятная. Вдалеке можно было разглядеть островки, но так далеко, что не видать, что на них. Сиракс попыталась сесть на своего сородича, отчего Караксес отпрянул и предъявил ей что-то на своём. Драконица отвлеклась и подлетела к его морде, намеренная спорить. Звуки их голосов насмешили Эймму. — Юные драконы невыносимы. Но Караксес и сейчас такой. Не перерос свою невыносимость, — заметил Деймон, — за это я его и люблю. Он бросил взгляд за спину, и Эймма улыбнулась. В этот момент дракон решил зависнуть в воздухе, заставляя всех на нем схватить воздух ртом. — Держитесь крепче, я же сказал — у него дурной нрав! — с усмешкой напомнил Деймон. Эймма вцепилась второй рукой в его талию, и почувствовала маленькую ладошку на своей. Сиракс принялась улепётывать, и Караксес сорвался с места. — Сиракс, быстрее! — кричала ей Рейнира, — ты же самая-самая! Её драконица наверняка не слышала маленькую хозяйку. Они неслись во весь отпор, ветер уносил слова в небытие. Эймма протянула вторую руку к дочери из-за спины Деймона, но она оказалась невостребованной. Рейнира увлеклась гонкой. Судя по секундному испугу Деймона, он не ожидал, что всё так обернётся. Кажется, он это не мог контролировать. Сиракс не могла сравниться со взрослым драконом. В назидание взрослому сородичу, она вырвалась из последних сил вперед и затормозила, врезаясь в морду и заставляя дракона отпрянуть назад. Обозлившийся Караксес зарокотал, в глотке затрепетало пламя, и Сиракс поспешила скрыться с места преступления, нырнув в облака. Эймма вцепилась руками в то, что было под ними — одною в Деймона, а второй в Рейниру. — Мама, раздавишь, — пожаловалась девочка, отталкивая от себя руку, — Сиракс, тебе больно? Голос её стал тише. Драконица мелькнула перед носом, показывая, что всё с ней в порядке. — Что за птенец, — возмутился Деймон. — Она уже не птенец, она большая! — насупилась девочка, толкая и руку дяди. Он её не отпускал. — Конечно большая. Но не для дракона, — Деймон быстро понял свою ошибку по недовольному сопению Рейниры, — Она еще юная, прям как ты. А Караксес её в разы старше и больше. — Ну ничего, — продолжала сопеть Рейнира, — когда Караксес постареет, Сиракс его сделает! Деймон рассмеялся, а Караксес встрепенулся — кажется, от искренних эмоций наездника. Солнце шло к закату, и в городе загорались огни. Рейнира, кажется, прикорнула — по её мерному дыханию можно было понять, что она спит. Вечерняя прохлада была по-особенному приятна. Содрогания мощного тела под ними во взмахе гигантских крыльев казалось таким правильным, умиротворяющим и напоминающим — они не одни в этих небесах. Эймма слышала размеренное дыхание неустанного своенравного зверя. Когда в последний раз Эймма чувствовала себя так свободно? Когда в последний раз она чувствовала себя настолько живой? Сиракс пролетела над ними, лениво хлопая крыльями, и запела свою песню, поглядывая на Эймму. Воздушный поток подхватил её и она скрылась в облаках, продолжая напевать. Эймма подняла руку, будто могла схватить облако, но на руках остались лишь маленькие капли воды. — Раньше я думал, что облака — это пух. И что драконы на них спят. Папа не любил залетать в облака, и я не знал почему. А потом попробовал, и оказалось, что облака — это вода. Это откровение было совсем не в духе Деймона. — Зато утром это очень бодрит, — заметил он, оглядываясь. Эймма поймала его взгляд и заинтересованность. — Не сомневаюсь. Поэтому мы не поднимаемся выше? — Думаю, Рейнира будет не рада, если её окатит водой. Пускай спит, — видать, Деймон устал от её активности, — я попросил Караксеса быть поаккуратнее. Хотя, знаешь, просьбы он воспринимает как хочет. Может, сегодня особенный день, раз он ничего пока не вычудил. Эймма улыбнулась в предвкушении — что бы ни затеял Караксес, ей вдруг захотелось это увидеть. А Деймон, глядя на эту искру азарта в глазах кузины, вдруг подумал — а если бы он был здесь не с ней, а с Визерисом? Деймон уже не помнил, когда Визерис так искренне радовался в последний раз. Не помнил, когда смеялся. Кажется, это было так давно, когда они были ещё детьми. Когда он воодушевлённо рассказывал ему, каково это — обрести дракона. Каково это — чувствовать единение, душа к душе. Визерис очаровал тогда Деймона этой мыслью настолько, что младший позабыл о страхе и мог бы стать драконьим обедом. Он хотел понять то, что видел в глазах брата. Но теперь не было ни этого авантюризма, ни жажды жизни. Визерис словно спустился на землю, но всё ещё был не здесь, не с ними. Он перестал быть собой, открыл Деймону дверь, но сам ушёл. Деймона ужасно злило, что брат отказался от того, что по праву их, валирийское. От того, к чему призывала их кровь и суть. То, что они могли разделить на двоих. Эта мысль растеклась словно боль. Возможно, увидев её здесь, сейчас, Визерис бы передумал. Вспомнил бы, что отпустил, вспомнил бы, каково это было? Может, он захотел бы снова жить, летать. Может, что-то отозвалось бы в нём и вернуло его брата? Но Деймон знал, что Визерис его не услышит. Он был глух к его словам, считал глупым юнцом, помешанном на азарте. А Деймон считал его блаженным дураком, беспечным, потерявшим вкус к жизни. Так они и разошлись. Радовало, что были и другие, кто мог бы разделить с ним их стихию. Пока Эймма, а потом и Рейнира подрастёт. Да, они не могут заменить Визериса, но иногда очень хотелось разделить это уникальное чувство сопричастности к чему-то магическому, высшему. Почти божественному. К неожиданности Деймона Караксес задал широкий вираж, напрягаясь всем телом. Удивляться не стоило — дракон не терпел спокойствия. Их дернуло в сторону, а ветер ударил в лицо. Дракон ушёл в мертвую петлю, задевая пузом край облака. Когда он выныривал, на всадников посыпался маленький дождь. Эймма отняла руки, ловя капли. — Не страшно? — удивился Деймон её реакции, когда они выровнялись. — А почему? Мы же привязаны цепями, — напомнила Эймма, улыбаясь, — к тому же, очень интересно. Деймон смотрел на Эймму чуть дольше, чем нужно: как тянет руки к небу, ловит капли и тихо смеётся. Эймма не вжималась в седло, а была свободна, словно ветер в её волосах. Знала ли она, что дракон не исполнял чужой воли, а делал то, что пожелает? Возможно, по вопросу Деймона, она уже догадалась. А Эймма чувствовала себя в своей стихии, будто была птицей. Как орёл на гербе Арренов? "Нет. Дракон", — одергивает себя Деймон. Ему не хочется вспоминать о её андальском отце в этот чудесный момент. — Ты рождена для неба, — сообщил он после долгого молчания. Деймон сказал это тихо, и Эймма сначала подумала, что ей показалось. Она искала издевку в его словах, насмешку, колкость, иронию — хоть что-то! — но перед ней была лишь слабая улыбка Деймона, и, кажется, в его взгляде впервые был не вызов, а уважение.

***

Рейнира была на руках Деймона — спала. Они шли к комнатам, но Эймма душой осталась там, в небе. Казалось, что теперь, на этой грешной земле, нет ничего, что смогло бы сравниться со свистом ветра, размеренным дыханием дракона и влагой пушистых облаков. — У меня была такая же реакция. Эймма бросила взгляд на Деймона, будто позабыла, что он тут. — Что? — Когда я впервые оседлал Караксеса, и он позволил мне подняться с ним в небо, у меня была такая же реакция. Эймма хотела пристыдить Деймона — он же сам и рассказывал, как отец брал их с собой в седло. — Это ведь был не первый раз. Ты всё видел и прежде, — напомнила она вместо укора. Деймон покачал головой. — Вот уж не об этом. Единение, — он указал на сердце, — когда ты чувствуешь зверя под собой — это другое. Когда ты не один, но словно на аудиенции у неба. Эймма усмехнулась. — О, для этого нас было слишком много, — напомнила она. — Много? — переспросил Деймон, — ты бы хотела одна? Эймма отвела глаза вниз. — Ты же знаешь, я надеялась, — поправила она, став тише. Вспоминать о своей взбалмошной попытке претендовать на Пламенную Мечту, за которую её не осудил только глухой, было больно. Она ждала насмешки, как это бывало. Визерис свою высказал — полукровка, и претендует на дракона. Видать Мечте хотелось кого-то посерьёзнее и хищнее, как была Рейна, или куда больше Таргариен — как будет Хелейна. Эймма прикрыла глаза, не желая думать о том, что эта девочка никогда не родится, а её несчастному дракону придётся томиться в логове еще долгие десятилетия. Может, кто-то из детей Деймона будет всадником этой драконицы? Может, кто-то сможет скрасить её одиночество. — Значит, она была не твоя. Вот и всё, — попытался успокоить Деймон. Эймма решила свести всё в шутку. — О, выходит, мне подойдёт дракон посвирепее. Может, тот самый, что пытался меня поджарить? — Ты отобрала у него еду! Конечно Овцекрад захотел тебя поджарить! — О, как мне его жаль, — неискренне раскаялась Эймма, — остался голодным, небось. Деймон посмеялся. — И побитым. Тебе следует задобрить его хорошими овцами, если это чудище тебе по душе. — Мне? По душе? Это не мог быть зверь, который посягал на жизнь её дочери, даже если та сама полезла ему в пасть. Остерегаться диких драконов потому и требуют — они опасны, непредсказуемы и голодны. А Эймма не дура, чтобы так рисковать. И кто же оставался? Пламенная Мечта, не принявшая её, да десяток яиц, большинство из которых окаменело. Одно, кстати, по милости Эйммы. — По душе. Иначе быть не может, — отметил Деймон, — если не Овцекрад, есть ещё двое. И Вхагар — кажется, она всё ещё живет в Гавани. По приказу деда ей не дают улететь, таскают самых лучших свиней и овец. Вхагар — огромное чудовище, дракон войны? Нет. Она не её, она для малышки Лейны. Отказ в глазах Эйммы встретился с энтузиазмом Деймона. И кажется, он на деле загорелся этой идеей. — Драконья кровь густа. И ты должна быть на драконе. Седьмое пекло, это важно! — продолжал браваду он. Может, так однажды и случится. Король и королева скоро умрут, их драконы останутся одни. Эймме не хотелось думать об этом сейчас — старик Джейхейрис и их строгая королева стали ей дороги, — но однажды у неё будет этот шанс. Деймон прав — ей это надо. Очень надо. — В конце концов, и с Пламенной Мечтой ещё не покончено. Если ты думала, что она — твоя, быть может, так оно и есть? Может, она, как и её Рейна, вредная, норовистая? Караксес тоже не соглашался поначалу. Пытался запугать, проверял меня. Эймма отвела глаза, задумавшись от новых сведений. Ей хотелось оказаться в небесах снова, и очень хотелось получить эту свободу, разделить её на двоих с другой затворницей. Эймма сочувствовала ей, и будет сочувствовать всегда. Одиночество гнетёт, а каково должно быть дракону, который знает, каково это — летать? Теперь и Эймма знала это. Наверное, было в этом мире хоть что-то, за что следовало держаться. Эймма ностальгически посмотрела на Рейниру, которая пускала слюни на кафтан дяди. Деймон, заметив взгляд кузины, скривился. — Ну вот, — огорчился он, но как-то по-детски. Эймма усмехнулась, вынимая салфетку из отворота платья. У платьев не было ладных карманов, и платок можно было таскать лишь между корсетом и верхним платьем, если натянуть ленты на талии потуже. В противном случае не было и такой возможности, но при наличии служанок этот нюанс не был проблемой. Теперь, когда она принялась подкладывать платок под щеку дочки, это обстоятельство оказалось по вкусу Деймону. Он хитро посмотрел на руки Эйммы, а затем куда-то наверх. Внутри всё сжалось. Эймма догадывалась, кого кузен там увидал. Всё внутри напряглось, будто само нутро готовилось к сражению. Только Эймма в нём победителем не выйдет, как ни посмотри. — Ты должна попробовать снова с Пламенной Мечтой, — сказал он. Это было достаточно громко, чтобы Визерис слышал их. Еще одной ссоры не хотелось, но она уже началась. Эймма попыталась улыбнуться, чтобы откреститься от кузена и уйти поскорее, но улыбка вышла какой-то ненастоящей. — Спасибо, — поблагодарила она и прибавила тихо, — ты даешь мне надежду. Эймма протянула руки к дочери, чтобы забрать её и унести, но принц не позволил. — Не нужно. Я отнесу её сам, — Деймон улыбнулся, и больше не смотрел наверх. Эймма решила, что Визерис просто ушёл, и не стала пытаться продолжать, но тут обнаружила, что её муж спустился во двор. — Зачем ты заманиваешь Эймму к этой ужасной драконице? Она однажды уже попыталась испепелить её, неужели ты хочешь, чтобы она закончила своё дело? — тревожно спросил Визерис. Деймон слушал это, приподняв брови в насмешке. — О, а ты, наверное, тоже с первого раза понравился Балериону? Ну, вот с того первого раза, когда он принял у тебя свинью и даже позволил посидеть рядом. Или с того первого раза, когда начал слушать, как ты читаешь ему? Погоди, я забыл, кажется, это было в другой раз. Не напомнишь? Визерис разозлился, его брови сошлись к переносице. — Деймон, прекращай этот балаган, — он выхватил из его рук Рейниру, и девочка тут же проснулась, в панике цепляясь за руки отца. Визерис намеревался уходить. — А! Наверное в тот раз, когда ты сам попытал удачу с Пламенной Мечтой! — вдруг громко заявил его младший брат, — Да, кажется, эта драконица отлично помнит Балериона, и зла на него по сей день. Это было жестоко — пытаться с ней так поступить. — Жестоко — это пытаться убедить Эймму в том, что она такая же, как и мы, и что ей это удастся! О, и снова эта история. Их таргариеновский шовинизм вызывал тошноту у Эйммы. — Удобно, должно быть, вспоминать об Арренах, когда это на руку. Не напомнить ли тебе, что это было способом привязать Долину к тебе, как наследнику, а не неприятным нюансом, которого ты чурался? Визерис побледнел. По второму брату было неясно, защита это Эйммы или нападка на Визериса. Как бы там ни было, нужно срочно прекращать. — Ты переходишь грань, — заявила Эймма, выставив руку перед Деймоном, но тот сделал шаг вперед и упёрся в неё. — Он боится, — Деймон перевёл взгляд на Эймму, — боится, что ты, его будущая королева, окажешься с драконом, а он, король — нет! Неужели это не очевидно?! Эймма бросила взгляд на мужа и поняла — да, это было причиной. Визерис поморщился оттого, что на их ссору собрались поглядеть посторонние, и явно не хотел выставлять себя с этой стороны. Слабой. Но это не было единственной причиной. Визерис правда боялся за неё. — Если тебе это так претит, почему бы не взять дракона и себе? — голос Деймона вдруг стал тише, — Эймма хочет этого, но твой отказ не должен стать для неё препятствием! Прошло столько лет, и ты мог бы попробовать. Я хочу, чтобы ты попробовал. Вдруг это поможет тебе выздороветь раз и навсегда? Вдруг это то, чего не хватало тебе, чтобы жить? В его голосе была надежда. Но Визерис даже слушать это не хотел. — Ты сам-то понимаешь, о чём говоришь? — спросил у него Визерис, и голос его надломился, — ты хоть пытался представить, что я чувствую? Визерис видел по лицу брата — нет. Он не понимал этого. Ему хотелось сплюнуть. Визерис прижал к себе дочку, успокаивающе поглаживая её, перепуганную, по спине, и ушёл. — Он намерен умереть, — произнёс Деймон, когда они остались в саду одни. С неверием, обидой какой-то. Догадался. Эймма бросила взгляд на кузена и обнаружила, как его лицо напряглось от боли. Деймону казалось, что брата он уже потерял.

***

— Нет! Она противная! Я не буду, нет, нет, нет! Эта, она..! Скучная! — ныла Рейнира, пиная стул от негодования, чтобы тут же взвыть от боли. Рейнира не соизволила даже запомнить имя своей септы. Эймма сделала всё, чтобы эта девушка была по душе её дочери. Никакой семиконечной звезды. Никаких нравоучений, что уж и говорить про телесные наказания. Эймма наняла девицу-бастарда из Простора, которая получила хорошее образование, но сбежала от позорного статуса в септы — и не особенно прижилась, стоит сказать, — тогда ей казалось, что девочка будет отличной альтернативой строгой пожилой наставнице от королевы. Юная, умная, повидала немало в своей короткой жизни — уж точно есть, чем заинтересовать ребенка, а Рейнире очень нравились рассказы о путешествиях. Но в Рейнире не было ни капли интереса. Она даже не попыталась. Эймму это начало раздражать. — Если ты не будешь получать уроки, то не сможешь читать книги о драконах, — наставительно сообщила Эймма. — Меня папа научит! — Ты думаешь, у папы есть столько времени? — Ну... Тогда ты, мам! Рейнира не сдавалась. Её большие светлые глаза смотрели с надеждой, и Эймма понимала — сейчас и она сдастся. В принципе, нет никаких проблем учить её ей самой. Но септа для леди необходима, особенно в возрасте постарше. Это этикет. Рейнире придется привыкнуть к обществу служительницы церкви, и чем раньше, тем лучше. Пока разум Эйммы разрывался от мыслей, что же сделать, в их комнаты постучали. — К вам септа Мирра, — сообщил стражник. Это была та самая женщина, которую избрали для наставления Рейниры изначально. Сухая, несговорчивая, но с довольствием на лице. Видимо, дошли новости о том, что юную девицу, что взамен ей взяла Эймма, отослали тоже. — Пускай проходит. Служительница церкви была не одна. С ней был септон и малютка. Эта девочка была на вид даже младше Рейниры. — Леди Эймма, прошу прощения, что мы явились без предупреждения, — сразу начала женщина, — я поговорила с принцем Визерисом о произошедшем, и хочу предложить это решение также вам. Принц, стоит сказать, передал право принять решение вам. Я лишь изложу его. Она подтолкнула ребенка в спину, и малютка шагнула вперед. — Кто это? — сама того не желая, спросила Эймма. В голове появлялось понимание, и это ужасало её. Она до последнего хотела верить, что ошибается. Перед ней стояла девочка лет двух-трёх, сгорбившись. Пугливо озиралась на незнакомых взрослых, но, стоит отдать должное, не пыталась хвататься за юбку септы, что её привела. — Её зовут Эвелин, — и как только имя этой девочки смогло прозвучать нежно из сухих губ септы? — она сирота. Её величество принцесса Рейнира должна получить образование, но для этого нужно смирить её нрав. Нам известен путь, проложенный веками. Наверняка и вы знаете, что в таких случаях сыновьям назначают мальчика для битья. Это воспитывает в детях сочувствие, даёт понять, к чему приведут ошибки, когда те станут взрослыми. Сейчас — это ребенок, их знакомый, которого они могут видеть, спросить. Потом — народ, который нельзя увидеть, но можно ощутить, вспомнив, каково было мальчику для битья. Эймма сама не заметила, как перестала дышать. Она хотела вскрикнуть о том, что это полный бред. Бить ребенка, чтобы не бить другого? А можно просто никому не причинять боль? — Нет, — возмутилась Эймма, — никого бить не будут. Я понимаю важность образования, и понимаю свой долг матери в этом вопросе. Но кем вырастет моя дочь, если будет наблюдать, что не отвечает за свои ошибки? Септа выслушала это со смирением, положенным ей по статусу. Септон же нет. — Такова жизнь, моя леди, — сообщил он, будто с ребенком разговаривал. Эймма и правда была его раза так в два младше. — Юной принцессе предстоит жить в этом мире, и сочувствие необходимо. Иногда только боль может привести к тому, что отрок запомнит урок. У Эйммы дрожали руки от негодования. Она хотела послать их всех вон. Септа посмотрела на ребёнка, а затем на Эймму ещё раз, и в её глазах загорелась искорка понимания. — Эвелин четверо именин. Её подобрали в городе, привели в септу, чтобы накормить, но из-за её юного возраста, места этому ребенку нигде нет, — сообщила Мирра, — мы полагали, что подходящий возраст с принцессой мог бы быть для Эвелин тем самым спасением. Однако мы принимаем ваше решение. Надеюсь, девочка доживёт до возраста, когда её можно будет принять в услужение или сделать послушницей. Эймма посмотрела на Эвелин, которая ничегошеньки не понимала. Она смотрела на женщину в богатых одеждах, на насупившуюся девчонку у её ног, а потом на септона и септу, которые в королевских комнатах смотрелись совершенно инородно. Ей было интересно и страшно. И, похоже, в этом городе беспризорные дети не могли найти себе кров. — Вы правы, — со вздохом сказала Эймма, не отводя глаз от девочки. Собственные слова звучали как поражение, как отказ защищать и дитя, и все свои принципы. Но Эймма не нашла иного пути помочь. А по-другому уберечь не получилось бы. — У неё подходящий возраст, и Рейнире необходимо общаться с другими детьми, чтобы развивать сочувствие. Мы, — со вздохом, — оставим эту девочку. Эвелин ничего не понимала. Она увидела, что септа стала чуть мягче, и улыбнулась ей, но когда та подтолкнула её в спину к этой незнакомой тётеньке в богатых одеждах, ей стало страшно. На глаза навернулись слезы. — Если будешь реветь, тебя выпорют, — буднично сообщила Мирра. Девочка как по струнке вытянулась. Знала, что это значит. Когда служители церкви покинули комнату, Эймма присела к девочке, которая держалась лишь из последних сил. — Что такое "выпорют"? — уточнила Рейнира, позабыв об обиде. Она обошла девочку по кругу, вызывая у той опаску, — почему она такая грязная? Эвелин запихали в золочёную ванну и под её тихие всхлипы начали мыть. Эймма пыталась понять, что ей делать с этим ребенком, чтобы из-за прихотей Рейниры девочку и впрямь не начали бить. — Какая она... противная, — отметила Рейнира, поглядывая за дверь. — Нельзя так, — меж мыслей кинула Эймма. — Она плакса! — Эвелин впервые видит нас. Она напугана. Её щуплое тщедушное тельце было доказательством, что девочку толком не кормили. Эймма отправила служанку, чтобы ей достали одно из старых платьев Рейниры. — Она... она такая грязная, — удивилась Рейнира, когда с ванны начали сливать серую воду. — Эвелин жила на улице. — Улице?! Там, где... фу-у! — Рейнира аж схватилась за нос. — Ты бы тоже плакала, если бы жила там, — с усмешкой заметила Эймма. Рейнира сложила руки на груди и отвернулась к гостье. — Эвелин теперь будет ходить с тобой везде. Не обижай её, а то она будет плакать. Рейнира тяжко вздохнула. — Тогда буду звать её Вейл.

***

Сердце стучало где-то в висках. Перед глазами Эйммы всё еще стояла картинка, как огромная пасть захлопнулась прямо перед ней, а жар дыхания напомнил — перед тобой дракон. Казалось, это было последнее предупреждение Пламенной Мечты. — Ты как? — дернул её за локоть Деймон. Эймма отмерла, озираясь. Они стояли поодаль, руки до боли сжимали потухший факел, потому что с той дрожью, что прошила её тело, Эймма бы выронила его. Не то, чтобы ей он был нужен. Нет. Она не думала о факеле, она пыталась хвататься за свою жизнь. Словно сомкнутые пальцы удержали бы её душу в теле. Она попыталась отдышаться. Страх всё ещё стучал в ушах, а голос кузена звучал где-то на фоне. Она не ошиблась в первый раз — Мечта против. Сочувственное лицо Деймона делало только хуже. Внутри жгло от осознания — она проиграла эту битву. Поверила в себя, словно не было прежней попытки. Словно Эймма также, как и свою смерть, могла предсказать свою драконицу. Но дело было в том, что Эймма даже не настоящий Таргариен. Она лишь прячется под личиной одной из них. Не по фамилии, по крови. Может, крови просто недостаточно? Может, Эймма переоценила себя?.. Да, она, будто маленькая девочка, переоценила себя. Подумала, что рядом с Деймоном ничего не страшно, а то, что закованная полвека в цепи драконица могла бы и его за компанию съесть — ну, это она тактично забыла. Принц не был ни бессмертным, ни каким-то уникальным в этом роде. Драконы позволяли Таргариенам больше, чем другим, но для этого нужно было иметь связь. Которой не было. Пока Эймму пожирали собственные чувства, Деймон отчего-то решил пошутить. — Это было опасно, — заметил он, — в следующий раз буду принимать ставки. В Блошином конце явно найдется немало людей, кто поставят на то, что Таргариена сожрёт дракон. — Опасно? Да она меня сейчас почти сожрала. Другого раза не будет, — как только страх отступил, пришла злость, в первую очередь — на саму себя. Деймон долго смотрел на неё, выжидая что-то, а затем усмехнулся. — А чего ты хотела? Это огромная огнедышащая драконица, старше нас в два, а то и три раза. Обозлённая на весь мир — десятки лет жила здесь, в потёмках пещер. Упрямства ей не занимать. Она не из тех, кто решит поразвлекаться. Предупреждает, что пока ты её не устраиваешь. "Пока". Будто бы это что-то меняет. Будто она ещё раз подумает. — Я думаю, это было её последнее предупреждение, — призналась Эймма, — я боюсь её. Она совсем другая. Эймма никогда не думала, что будет бояться дракона. Нет, она осознает их опасность, но не боится их иррационально. Эймма помнит Сиракс и любит её. Но Сиракс совсем не пугает. Сиракс ленива, как большая кошка. Сиракс нравится внимание и любовь, а не насилие, кровь и убийства. Она ведь даже не охотилась, хотя в её возрасте это было нормальным. Сиракс наслаждалась сытой и комфортной жизнью. А эта... А Пламенная Мечта хочет, чтобы её оставили в покое. Или сожрать всех — кто ж её разберёт. — Если боишься, выходит, что последнее, — согласился Деймон, — Не показывай страх. Возможно, их берет упрямство, может — сила. Но никак не страх. Деймон резко перехватил ладонь кузины, вывернув запястьем вверх и надавил на вены, заметные под кожей. Эймме показалось, что чуть сильнее, и сосуды лопнут, а кровь пойдёт наружу. Внутри всё сжалось, словно разочарованный в её страхе принц сам начнет дышать пламенем на неё. Но ему не нужно было: Эймма желала сама себя сжечь той ненавистью к собственной слабости, что охватила её в этот момент. Она знала: винить было некого. Только себя. — У нас есть договор на крови, но для того, чтобы дракон посчитал его действительным, тебе нельзя его бояться. Если боишься, значит ты — добыча. Эймма усмехнулась горько. Вот она и провалила свою проверку на вшивость — её страх за собственную жизнь был слишком велик, чтобы бездумно рисковать. Даже если это изменит её жизнь. Это обстоятельство раздражало только больше. Она не дракон, нет. Она только пытается быть им. Но... зачем? Не быть раскрытой? Или... Или она не хочет, чтобы Деймон в ней разочаровался? Эта мысль была оглушающей. Эймма не могла себе позволить чувства к этому человеку. Это было не просто предательство, это была погибель. Но от взгляда этих глаз внутри всё переворачивалось. Эймма уже попалась, просто не хотела верить, что она окажется одной из многих. Подмечала, как юноша рос, а теперь очаровалась, будто это всё ещё был какой-то персонаж из книжки, безопасный в своей жестокости по своей выдуманной природе. И вот он, рядом, во плоти: но вместо того, чтобы вспомнить, что за фасадом смазливой мордашки и безрассудно насмешливыми шутками стоит вполне реальный человек, который не побрезгует военными преступлениями, Эймма думает, как ей повезло, что в этом отвратительном мире еще осталось место для Деймона. А теперь ей больно от одной мысли о том, что после той похвалы в небе она снова упадёт в его глазах. Станет одной из многих. И Деймон спросил. — Ты боишься драконов? — это был даже не вопрос, а удивление, — Я думал, что всё иначе. Эймма скоро обнаружила, что показалась Деймону бесстрашной. И теперь он не хотел верить, что показалось. Эймма не знала, почему он даёт ей шанс. Может, у него просто была такая манера, и Эймма лишь больше вязла в силках. Следовало ответить, и Эймма решила, что не хочет думать над этим. Она скажет, как есть. А там уж — что будет, то будет. — Караксес не страшный. Я понимаю, что это — другое. Но всё-таки. Рядом со всадником можно было не опасаться дракона. Наверное Эймма доверяла не зверю, а всаднику, и тому, что он убережёт её и Рейниру от опасности. Иначе не ступила бы на крыло дракона, и даже не попыталась прикоснуться. Что и говорить о её маленькой дочери, которую она бы не подпустила к незнакомому дракону и на шаг. Но это был Деймон и его Караксес. Им можно было верить. — Нет, я его не отдам, — наигранно возмутился Деймон, — только через мой труп. Я надеюсь, ты не задумала меня убить? Эймма опешила. Она не ожидала такого ответа, оттого глаза её округлились, а рот сам начал тараторить что-то. — Что? Нет конечно. Просто... Деймон насладился её замешательством. Разочарование в самой себе вдруг пропало, и досада сменилась непониманием. Вразумительные слова у Эйммы не находились, и тогда он вставил свои. — Просто Пламенная Мечта может ждать своего всадника. Она напугала тебя, и может, это подсказка, что нужно попробовать с другим драконом. Вот и всё. А может, ей просто не дано. Но почему-то он об этом не думал. Всё ещё смотрел так, будто она может стать достойной. — Не слушай Визериса. Он болван, — Деймон заметил, как кузина снова поникла, — Кровь дракона густа. Кем бы ни был твой отец и фамилия, где бы ни прошло детство, а волосы твои валирийские, и полеты тебе по душе. Может, он хотел так считать. — Возьми урок у Сиракс. Эта наглячка хорошо знает, как навязываться драконам и не получать за это. Эймма горько усмехнулась. — У тебя есть, чем вытереться? — попыталась отвлечься от скверных мыслей Эймма, отряхивая сажу и песок с одежды. Она получила один из старых костюмов королевы Алисанны, и хотелось вернуть его в сохранности. Выделка кожи была дорогой, и наверняка кому-то этот костюм ещё пригодится. Кажется, одежда не пострадала, просто запачкалась. Деймон вынул платок из кармана, но, вместо того, чтобы отдать его Эймме, он перехватил какого-то рыцаря и позаимствовал у него флягу с водой и протянул мокрый платок. — У тебя всё лицо в саже. Не удивительно. Эймма привычно улыбнулась на помощь и принялась вытираться. В прошлый раз сажа из её волос вымывалась всю неделю — они пахли гарью даже когда следов не осталось. — Ты всё размазала, — констатировал Деймон, нахмурившись, — теперь точно никто не поверит, что ты ездила на рынок. Она фыркнула — то ли от раздражения, то ли от облегчения. Эймма хотела посмеяться, но получалось не очень. Он ведь пытался её подбодрить, по-своему. Только вот всё внутри всё скребло. Будто если бы она даже не пыталась претендовать на Мечту, было бы легче. Эймма знала, что нет. Лучше знать, чем гадать. Когда они вернулись в замок, Деймон нагнал её у ворот. — Постой. Эймма обернулась. — Помнится, ты любишь занимательные находки. Кажется, у меня одна завалялась. Эймма нахмурилась, не понимая, о чём он. — Рог, подчиняющий драконов? — съязвила она. — О, если тебе не претит мысль о том, что дракон тебе не друг, а всего лишь подчинённый магией зверь, то конечно, надо отыскать этот рог... Она видела усмешку в глазах Деймона. — А если нет, то кое-что получше. Идём? Эймме не хотелось отказывать, но и причин не находилось. Они вышли в восточный двор, и Эймма решила, что они идут к себе в комнаты, но у самой башни десницы Деймон резко сменил направление. Эймма посмотрела на знакомые окна. Тот самый ход, что показывала она ему! — Что? — она хотела спросить про этот ход уже давно, но теперь слова не собирались в предложения, — это он? — Да, идём. — Но там Отто! — напомнила Эймма принцу. Деймон фыркнул. — О, он нам не помешает. Камень под его рукой дрогнул, и плита начала сдвигаться. Он поддел край пальцами, отворяя проход. — После вас, — хитро улыбнулся он. Эймма всё ещё не понимала, зачем он ведёт её сюда. Как только дверь захлопнулась, и они оказались в полутьме, Деймон указал ей рукой идти вглубь. — Вперёд. Если Хайтауэр кого-то заметит, будет лучше, если тебя. Как я ему объясню, что не намеревался избавить это королевство от очередного десницы? Эймма чуть усмехнулась. — Он мог бы подумать, что это же задумала я. Зачем ты меня так подставляешь? — Это не подстава. У тебя есть причина здесь быть, — и снова говорил загадками, — может, теперь ты станешь лучше спать. Они спускались всё ниже, следуя одному единственному узкому коридору, что блуждал меж комнат, пока не оказались у лестницы наверх. Эймма порадовалась, что была в штанах — в платье забираться было бы попросту невозможно. И она полезла наверх, цепляясь за ржавые ступеньки руками. Руки скоро стали рыжеватыми, но стало очевидно — лестницей пользовались. — Ты бывал здесь раньше? — тихо спросила Эймма. — Да, отец показал мне это место, когда я рассказал о проходе. Он просил умолчать об этом. Ты знаешь, он был десницей, и ему требовалась приватность. Эймма понимала его. Она бы тоже не захотела, чтобы кто-то мог пробраться её в подполы. — И думаешь, никто не знал об этом месте больше? Эймма оказалась наверху и ожидала, когда принц заберётся за ней следом. — Так было бы спокойнее. Сейчас узнаешь, почему. Они прошли вперёд, и тут Деймон начал ступать медленней и тише. Сбоку светил слабый свет из расщелин, но шли они почти наощупь. Рука опустилась на плечо Эйммы, и она остановилась. — Здесь, — шепнул Деймон. Он указал на пол. Эймма не сразу поняла, на что смотреть, пока не увидела блеск осколков. Там лежал бутылёк, раскрошенный чьей-то неаккуратностью. Запах жёг ноздри: терпкий, горький, будто старый миндаль и мокрая зола. Между осколками иссохшие тёмные листья. — Это тот яд? — догадалась Эймма, — яд, которым убили принца Бейлона? — Он. — И... почему ты думаешь, что было бы лучше, не знай никто? Думаешь, что не отравили бы, не зная хода? — Я видел его прежде. Отец думал, что это лекарство. Кажется, он сам отравлял себя. У Эйммы не нашлось слов. В темноте тайного хода было сложно разглядеть эмоции принца, но Эймме думалось, что ему сейчас очень горько. — Сам? — переспросила она. — Думаю, он не знал, что там есть яд. Ему помогало. Помогало. Прям как с мазью. — Это безумие... — Когда на кону королевская семья, ничто не кажется столь уж безумным. Эймма вздохнула. Внутри она соглашалась со словами кузена, только вот верить не хотелось. — Может, это не оно, — прошептала она с надеждой, — может, это и правда всего лишь лекарство? Яд тот, должно быть, выглядит иначе. Запах определённо похож. Но верить не хотелось. — И как ты проверишь? Предложишь опробовать на Отто? Эймма нахмурилась и одёрнула Деймона. — Почему же так радикально. Здесь есть реактив, который мог бы удостоверить нас в том, что яд есть. — У Отто это есть? — удивился Деймон. — Он сам его мне принёс. Я думаю, у него могло остаться немного. Они глянули в сторону двери вдалеке. Там, должно быть, вход. — Тогда чего же мы ждём? — заинтересовался Деймон. У двери было тихо. Деймон убедился в этом, заглядывая поверх — там, где в расщелине камней можно было разглядеть книжные шкафы. Дверь со скрипом поддалась, и Эймма уже было подумала, что следовало просто спросить. Но поглядела на энтузиазм в глазах Деймона, и поняла, что нет. Она хочет его добыть именно так. Узкая комната хранила бумаги. Такие двери обыкновенно запирались на ключ — документы очень ценны, — но им повезло. На ручке висел ключ. — А как, ты думала, отец попадал внутрь? Эймма вдруг положила ладонь на его руку с ключом и оглядела комнату. Это прикосновение отчего-то придало ей уверенности. — Это единственный архив здесь? Нам нужно отыскать письмо, там был свёрток с реактивом. — А если его унесли к мейстеру? Всё-таки, вещь полезная. — Отыщем и поймём. — Что за реактив, всё-таки? — Он проявляет яд. Если в том лекарстве действительно цианид, которым и убили твоего отца, то оно окрасится синим. Но я думаю, что ты просто пытаешься отыскать ответ сейчас, когда он уже мёртв. И это просто лекарство. — Ты думаешь, мне станет легче, если я узнаю, что сюда пробирались крысы? Ну уж нет, если мой отец и правда травил себя сам, по собственной глупости, так будет проще. Но это уже было дело чести. Эймме никто не хотел верить, даже король не интересовался тем, чем и как убили его сына. — Ты не хочешь проверять? Деймон отвёл глаза, будто прощупывал эти решения, и Эймме казалось, что она застала что-то слишком личное. Это чувство грело. — Я не хочу думать. Я хочу знать. Его взгляд стал ясен, и решимости в нём было хоть отбавляй. Эймма принялась рыться в бумагах. — Это всё? — шепнула она, перебирая печати. Знакомые дома, вестеросские. Никакого намёка на их целителя. Деймон поглядел на ящик, который она раскрыла и принялся двигать соседний — там тоже было полно пергаментов писем, и со сдвигом дерева уши пронзило резким звуком. — Там кто-то есть?! — послышалось из-за дверей. Эймма в попыхах чуть не выронила ключ. "Они не зайдут же?" — понадеялась она. Деймон выставил руку вперед, призывая быть тихой. — Лорд десница! Лорд десница! — голос удалялся. Деймон всполошился в одно мгновение, когда понял, что служке отвечают, и одним махом захлопнул ящик обратно. Он схватил Эймму за плечо и потянул куда-то вглубь, за полки — не к дверям в тайный ход, нет. Эймма шмыгнула к стене, где стояла тумба и принялась забираться на неё. Вдоль стены стояли шкафы — кто поперёк, кто как, но между ними был промежуток, и именно туда Эймма пыталась пробраться. Когда она шагнула вниз, раздался скрежет металла в скважине замка. Она отошла внутрь — было очень узко, — и Деймон шагнул за ней. Дверь распахнулась. Эймма боялась вздохнуть. Осторожные шаги и молчание были хуже обвинений. Деймон, этот проклятый заговорщик, боялся показать ход Хайтауэру, но не боялся спалиться тем, что оказался в башне в обход единственного входа. Эймма обнаружила, что не вернула ключ на место и у неё перехватило дыхание. Их не должны заметить. Они стоят за ящиками, но если посмотреть со стороны бойницы можно было бы увидеть это узкое местечко. В глаза бы бросились их светлые макушки. И даже если бы заметили — ну подумаешь, пробрались. Можно сказать, как есть. Она скосила взгляд на принца, и поняла — нет. Придется отмалчиваться, говорить полуправдой. Единственное, что действительно будет нехорошо — давать Отто заподозрить Эймму в симпатии к кому-то кроме мужа. Это явно не на руку. Отто может подобраться к тайне Эйммы ближе всех, и если эту глупую симпатию к принцу посчитают её мотивом убить мужа... Она хорошо постаралась, чтобы так не вышло. Но Визерис... Визерис мог бы всё рассказать другу. И про ритуал мог бы сказать, их отношения неравные, и Визерис позволяет себе больше, уверенный, что Хайтауэр принцу не навредит и не станет перечить. Даже если внутри не согласен, а ритуал этот считает глупостью. Но Отто и не дурак, чтобы не заподозрить Эймму. Женщин любили подозревать в ведьмовстве, и как откреститься, если всё так и было?.. Страшнее всего то, что Эймму сожрёт собственная вина. Она не могла приказать своим глупым чувствам, но могла поступить уважительно по отношению к Визерису, и не дать посторонним узнать об их разладе. Особенно — так. Отто вышел к проходу, из которого они залезали. Деймон протянул руку к дрожащей ладони Эйммы и та почувствовала, как на его лице появляется ухмылка. Эймма не видела его лица, но хорошо знала Деймона, чтобы знать это наверняка. Его руки были теплые, и её пальцы перестали подрагивать, когда он их сжал. Отто развернулся и прошагал обратно. — Эта дверь заперта, — напомнил он служке, — если ты слышал звук, то должно быть, это мыши. Убедись, чтобы крысоловы пришли их убрать. Сегодня же. Как только дверь хлопнула, а ключ в замке провернулся два раза, Эймму отпустило, да так, что колени задрожали. — Он прошёл в футе от меня, — шепотом отметил Деймон, — слепой дурак. Принц взобрался на тумбу и протянул руку Эймме. — И слава всем возможным богам, что он ничего не увидел. Так спокойнее. Как только Эймма забралась на тумбу, чтобы перелезть обратно, Деймон спрыгнул и потянул её за собой. Дрожащие колени едва не уронили Эймму за ним, и заметив это, Деймон подставил руки, чтобы кузина не грохнулась на пол. Это было бы слишком громко после столь успешной попытки скрыться от глаз десницы. Эймма шагнула вниз сама, и Деймон поймал её — со своей обольстительной улыбкой. Ему нравилось, что она так доверяла ему, но ещё более ему нравилось, что она раскраснелась и глядела на него с каким-то восхищением, не пытаясь выбраться из его рук. Потому что знала, что удержит. А сама Эймма не догадывалась, как выглядит со стороны. Её поглотило какое-то наваждение. Принц хотел что-то сказать, но вместо этого продолжил глядеть на неё. Деймон слишком долго не отводил взгляд, чтобы притвориться, что не понял. Он мог бы отступить, отвернуться, — что угодно! — но он лишь ждал. Позволял, да только согласия так и не выразил. Ни на миллиметр не сдвинулся. И стало слишком тихо. Как в момент совершения греха. Эймма могла бы тянуть и на что-то надеяться. Могла бы быть тактичной, понимающей, к чему это приведёт Деймона. И вообще, ей следовало бы устыдиться в том, что она балансирует на грани измены мужу, и отступить. Но сейчас Эймма могла это все закончить так, как хотела — на мажорной ноте. Пока её чувства не сделали её пострадавшей стороной. Эймма дернулась вперед, к его распахнутым губам. В тот момент ей казалось, что если она не сделает так сейчас, то не сможет вдохнуть полной грудью. Она знала — все это лишь минутная слабость, но именно её всегда не хватало. Эта мимолётная свобода выбора быть той, кем она есть. Он ответил, сразу, в пылу неугасшего авантюризма. Эймме хотелось распробовать его авантюризм на вкус. Он был сухой и горячий, но за губами — влажный и сладкий. Эймма судорожно вдохнула от переизбытка чувств. Их авантюризм пах вековой пылью и сажей, а ещё чуть-чуть — смрадом драконов. Эймме показалось, что она стала частью чего-то большего, чем когда-либо была. Она уже знала, что этот мимолётный поцелуй будет последним, и оттого не удивилась, когда отстранилась и увидела страх в глазах Деймона Таргариена. Его страх был не из-за неё — он, как всегда, думал о лишь себе, и о том, кем стал в этот миг. Эймма глядела довольственно, пускай и не осознавала этого. Ей незачем было делать вид, что это какая-то ошибка — глупо и недальновидно бросаться с поцелуем, а затем что-то выдумывать. В животе растекалось приятное чувство, от которого всё трепетало. Такое было впервые. Следом возникло разочарование, и Эймма смаковала его. Она знала, что он сбежит — и принц отшатнулся, как будто обжёгся. Глаза метались, как у зверя, загнанного в ловушку. Он не сказал ни слова — просто торопливо отвернулся, будто иначе не смог бы уйти. Это выглядело как позорный побег. Разочарование сменилось насмешкой и толикой жалости. Потом будет стыд, вина — но сейчас? Сейчас Эймма могла себе позволить распробовать все эмоции, что захватили её вместе с поцелуем.

***

Рейнира цеплялась за платье матери, пытаясь выпросить у неё пирожное. Дети не понимают, что для них полезно, а что нет. К тому же, у Рейниры был дурной пример отца, который позволял себе больше, чем нужно. Иногда следовало потребовать, чтобы обед был съеден. — Лимонное! Моё любимое! Ну дай! — подпрыгивала она на месте, — не хочу мясо! Девочка отказывалась от обеда, но ей очень нужно было это пирожное. — Ну хотя бы лимо-ончик дай! — Рейнира сложила руки в мольбе, как её учила септа, и даже пустила слезу для пущей убедительности. Эймма отвела поднос с пирожными в сторону, как вдруг он пропал из её рук. Эймма обернулась и обнаружила Визериса, который взял пару пирожных и склонился к девочке. Рейнира тут же схватила оба и убежала, едва не спотыкаясь. Думала, что догонят и отнимут. — И что это? — нахмурилась Эймма, — если позволять ей такие вольности, она одними пирожными начнёт питаться. Визерис глядел с извинением. Ему не становилось лучше. Визерис болел уже шестую луну, и сомнений не было — это результат действия обряда, и он сведёт его в могилу. Визерис знал свою судьбу лучше многих, и хотел насладиться тем, что ему отмерено. У Эйммы от этих мыслей стал ком в горле. — Прости, — всё-таки сказал он, — мне хочется, чтобы она запомнила не только лекарства, но вкус пирожных. Если это последнее, что он может дать — так и будет. Рейнира выбралась из своего укрытия — за обеими щеками были сладости, а на руках — крем. Она подскочила к отцу и чмокнула его в щеку с благодарностью. Визерис улыбнулся. Эймме стало стыдно. — Это ты прости, — призналась она. Хотелось попросить прощения за всё, что она сделала, но как его просить, если её милостью он теперь умирает? Визерис тяжело разогнулся и поднялся на ноги. Дышал медленно, но тяжело, каждый вздох — как испытание. Он устал уже от того, что встал с постели, но не хотел проводить время в кровати. Лицо его стало бледнее обычного, а грустный взгляд упал на кулон на груди дочери. — Она будет помнить меня? — вдруг спросил он у жены. Визерис знал, что умрёт, но никогда не произносил этого вслух. Он лишь надеялся, что протянет подольше. Эймма должна была заверить его, что он не умрет, но не могла. Она знала, что с ним будет, и не могла лгать. Но она не могла и ответить на его вопрос. Рейнире не было и четырех. Ещё совсем малютка. Будет ли она помнить своего отца? Останутся ли эти мгновения в её памяти? Эймме эгоистично хотелось, чтобы не осталось ничего. Она отбирает у неё отца, и знает, что однажды Рейнире придётся всё рассказать. Простит ли Рейнира её, если будет помнить его руки, его любовь? — Пожалуйста, прошу... не говори об этом, — "мне страшно" осталось невысказанным. Визерис горько улыбнулся и отвернулся, подыскивая, куда бы присесть. Он очень устал. — Я знаю, что умираю. И, знаешь, жалею лишь о том, что моё тело не позволило мне побыть с вами дольше, — он протянул руку к жене, и Эймма приняла её. Его руки были не просто холодными, они были ледяными. Они никогда не были холодными, ведь драконы, как это бывает, теплы. Казалось, что жизнь уходила из самого его тела. Эймма прикрыла глаза, пытаясь сдержать слезы. Ей было стыдно перед Визерисом, перед Рейнирой, но более всего — перед собой. Она уже не могла ничего отменить — всё сделано, и сделано давно. Кажется, будто здоровье Визериса пошло под откос так сильно, что теперь никакая магия не поможет ему. Врачи опускали руки, и надежда была лишь на чудо. Поэтому Деймон предлагал ему заполучить дракона. Возможно, это дало бы ему силы жить? Визерис отчаянно не хотел этого. И Эймме было горько. — Не вини себя, — попросил Визерис, — прошу, не позволяй Деймону распорядиться судьбой Рейниры. Она доверяет ему, и он позаботится о том, чтобы так оно и оставалось... но я не могу. Тебе придется стать щитом для неё, понимаешь? У него нет ничего святого... и никогда не было. Его глаза закрывались, и дышал он тяжело. — Тебе плохо? Я позову мейстера? — спохватилась Эймма. Визерис схватил её за руку — слабо, устало, но она послушалась. — Нет. Всё хорошо, — ложь, — позови Рейниру. Рейнира, занятая игрой, навострила ушки и пришла сама. Она была напугана состоянием отца — он никогда не выглядел так странно. — Садись ко мне, — попросил Визерис её. Девочка взобралась на тахту и прильнула к его боку. Её сердечко быстро стучало отчего-то, но она не могла понять, отчего. — Слушайся маму и береги её, — Визерис положил руку на сердце, — она позаботится о тебе, а ты — позаботься о ней. Он перевёл взгляд на Эймму. — Я не могу тебя винить, — сказал он, — но, признаться, я не хотел верить. Думал, ты сама желаешь умереть, но теперь. Теперь я знаю, что ты хотела жить. Пускай талисман этот оберегает Рейниру. Он закрыл глаза и вздохнул особенно тяжело. Эймма не выдержала, и слеза стекла по щеке. — Будь с папой. Я быстро. Эймма подхватила юбки и поспешила через все комнаты к страже. — Мейстера, срочно! — приказала она, хлопая дверью. Стражник убежал, а Эймма вдруг обнаружила, что боялась и шагу ступить назад. Она знала, что её ждут в этой комнате, но в спину будто бы дышала смерть. Путь обратно вдруг оказался таким длинным, а комнаты — огромными. В ушах стоял стук сердца. Возвращаться было страшнее, чем отстраниться и не знать. Когда она вошла в спальню, Рейнира гладила отца по животу, а он её — по макушке. Его лицо побледнело, на лбу выступил пот. — Тебе нужно лечь, — Эймма быстро опознала, что у Визериса что-то с давлением. — Нет, мне ничего не нужно. Только вы. Вторая слеза стекла по её щеке. Эймма глянула на дверь, но мейстер стар, и ещё нескоро придёт. Рейнира сидела, будто напряженная струна. Её глаза были пустыми и напуганными, а прикосновения отца заставляли вздрагивать. Она тоже что-то чувствовала. — Мне хотелось быть большим, чем я был. Будто бы это изменило мою суть. Воином, всадником самого великого дракона, наследником, королём, — всё то, что было не для меня. Я не родился воином, и дракон не мог поднять меня в небо во второй раз. Но забрав у отца титул наследника я будто бы и разделил его судьбу. Не думаешь? Эймма помотала головой. — И то правда, — горько согласился Визерис, — Я ведь и сам знал, что давно умер внутри, просто тело живо. Это судьба — Балерион был моей душой, и как его не стало, у меня исчезла жажда жизни, а внутри... погас огонь и никогда более не загорался. Мне казалось, что смерть моего Балериона — не конец, и став отцом, королём всё изменится. Отец твердил — тебе двадцать, двадцать... какое там? Но мне хотелось верить, что ж было делать? И вот родилась Рейнира, и я был счастлив, — безмерно счастлив! — но это было не то. Нет. Никакого огня. Страх, непонимание. Её крики, она всё спит, и всем недовольна, и я думал, что ничего не знал о том, чтобы быть отцом. Хотелось быть большим, будто мир... великим и вечным. Как мой Балерион. Думалось, что корона сможет... придаст смысла... и я стал наследником. Но мне было так горько, что уже и не нужно это всё — ни наследование, ничего. Мне нужен был отец, но он был мёртв, а мы... мы с Рейнис... Ах, мы думали не о нём, а о троне... чёртовом троне. А ведь в день, когда на мою голову легла бы корона, я оплакивал бы деда. И я не хочу этого. Боги... как я не хочу этого... Визерис поцеловал Рейниру в макушку и она посмотрела на него с ожиданием. Будто понимала, что он говорит им. — Я хотел остаться на страницах истории, как наш дед, но застрял в прежней эпохе. И мне суждено умереть вместе с ней. Вместе с ней... Порывом ветра распахнуло ставни, и прохладой окатило всю комнату. Шторы затрепетали. Казалось в комнату зашло нечто неживое. Кулон на груди Рейниры блеснул неестественно в свете камина, и пламя вдруг стало меньше. Эймме стало зябко. — Кто это? — спросила Рейнира испуганно, вжав голову в отца, — мама, пусть они уйдут... они потушат огонь! Визерис, будто что-то почувствовав, поднял глаза на Эймму. — Дед... дед думает выдать тебя за Деймона, — признался Визерис, вынимая платок, чтобы утереть лоб, но руки его не слушались. Подрагивали. Эймма перехватила вышитую салфетку и провела по бледному, мокрому лбу. Вблизи она увидела, как лицо принца истощало. Во впалых глазах читался вопрос, невысказанный — что думаешь об этой новости, Эймма? В других обстоятельствах она бы испугалась этой новости, но не теперь. Нутро давно похолодело. Казалось, они не одни в этой ужасной спальне. Она не могла думать ни о чём, кроме того, что происходило здесь. — Возможно, так и правда будет лучше, — признался Визерис, глядя ей в глаза. Он пытался улыбаться, но не выходило, — Скажи, ты согласишься? В его глазах была надежда. Визерис открыл рот, чтобы рвано вдохнуть. — Он — всё, чем я не стал, — с горечью. — Ты и не должен был, — выпалила Эймма, — ты — другой, и так правильно. Визерис покачал головой. — Нет, я должен был. Как старший... первый... Иногда мне кажется, ты будешь с ним счастливее, — он прикрыл глаза, собираясь с силами, а затем внимательно посмотрел на жену, — Но я не хочу, чтобы это было правдой. От его признания вина начала давить виски. Руки задрожали, внутри пекло — кажется, стыд пытался пожрать Эймму. — Скажи, ты согласишься? — спросил Визерис с ускользающей надеждой. Дыхание становилось слабее, тише. Эймма принялась мотать головой из стороны в сторону. — Нет конечно, — в её голосе проскочила истеричная нотка. Она даже не думала. Ей не нужно было. Эймма всегда знала ответ. Визерис наконец улыбнулся. Искренне. Тяжесть дыхания спала, будто ему стало легче, но лицо оставалось мертвецки бледным. Эймма развернула платок, попытавшись обмахивать принца, но не в силах понять, что может сделать для него сейчас. А Визерис глядел на неё и всё трепал макушку дочери, пока его рука вдруг не замерла. В комнате вдруг стало пусто. Ветер прекратил трепать шторы, а дрова — потрескивать. Она подумала — затух, и повернулась к очагу, но увидела в нём слабое пламя. Словно бы погребальное, неживое — оно больше не грело. Время остановилось в этой комнате, оставляя их с Рейнирой в глухой тишине. Настолько глухой, что Эймма слышала шелест юбок и собственное дыхание. Рейнира встрепенулась, напуганная этим наблюдением и посмотрела на отца с ожиданием каких-то слов. Как он делал всегда. А он смотрел вперед, на жену, но больше не видел. — Визерис? — позвала Эймма тихо. Страх сковал горло. Голос отдавался от стен. Он не отвечал. На его добром лице замерла улыбка. Эймма протянула руки к запястью мужа, но пульса не ощущалось. Он больше не дышал. Рейнира видела панику на лице матери. — Папа спит? — спросила она тихо. С надеждой. Будто всё понимала. Эймма сглотнула комок в горле. Она не могла сказать ей правду. Ей просто не хватит сил на правду. — Спит.