Infectio

Последняя светомуха ударяется о стекло, прежде чем упасть на дно лампы и погасить свой свет. Светомухи могут спать – им не страшна чума, не так, как жукам. Заразятся они или нет, светомухи так и будут день за днём парить в своих стеклянных клетках, звеня тонкими крыльями. Тем, кому в своей излишней сознательности повезло меньше, сейчас не до сна. Таблички беспорядочно навалены на стол, испещренные символами, которые он уже почти выучил наизусть. Он принес сюда все, что у них было об исцеляющих заклинаниях, о заклинаниях вообще и о Душе. За годы существования Святилища, задолго до того, как он встал во главе, жуки собирали и копили все, что знали об этой силе – истории, суеверия, обрывки шёпота, и нынешний Мастер Душ тщательно изучил эти записи вдоль и поперек, до тупой вязкой усталости, до размытия изящной халлоунестской вязи в искаженные петли, до бессмысленного глухого шума. Так почему же этого недостаточно? Почему кажется, будто есть нечто, чего они не понимают, что ускользает, стоит только попытаться задуматься об этом чуть пристальнее? На эти вопросы некому ответить – Святилище Душ торжественно-мрачно молчит. Большинство обитателей либо дремлет, стараясь не провалиться в губительные грезы, либо уже спят вечным, ядовитым сном. Заражённых привозят со всех уголков Города Слёз и даже из мест за его пределами. Жуки не знают, как справиться с преследующей их чумой, у которой нет оболочки, чтобы пронзить ее гвоздём, а потому они цепляются за любую надежду, которую могут найти. Залы с заражёнными далеко отсюда, и все же, кажется, можно расслышать их хрипы и пульсирование оранжевой слизи под оболочками. Хрип, пульс, стук, звук скребущихся когтей, тихий, бормочущий шепот, едкое тепло на кончиках лап, _слушай слушайслушайнасслушай_ Он скидывает дымку сна. Спать нельзя, и не только потому, что это опасно. За половину сезона они не смогли даже облегчить состояния заражённых. Они применили почти все известные им заклинания исцеления, одно за другим, одно за другим, но рыжее свечение не исчезало из прорезей маск, пузыри и трещины на хитине не затягивались, а голоса оставались надломленными, будто что-то в горле мешало жукам говорить. А сколько времени они провели, пытаясь выяснить, как вернуть оболочкам целостность, как вытащить жуков из бреда лихорадки или хотя бы опустошить полные слизи кисты, которые всегда, всегда разрастались обратно? Он уже не помнит. Помнит лишь белые нити заклинаний, тщетно пытающиеся скрепить хитин, да блеск серебряных инструментов, вонзающихся в горячее и склизкое, с трудом выкорчевывая, выдирая чумные лозы. Дни теперь были полны этого оранжевого, полны хрипения и воплей, агонии и судорог, а ночи – строчек символов на табличках и отчаянных попыток не спать. День за днём, ночь за ночью, но все безрезультатно. Заражённые не выздоравливали, им не становилось лучше, а нескольких пришлось убить, когда их окончательно раздуло от инфекции, и жуткая, не-жучиная ярость вспыхнула в них, как золотое пламя. Горячее, жгущее, плавящее хитин насквозь, разъедающее глаза до тяжёлых чумных слез, тлеющее внутри, пока не найдет путь наружу, _ты чувствуешь, как горит, горит горитчувствуйчувствуй_ Когти в полусне тяжело ударяются о стол, таблички печально гремят, а лампа звенит, заставляя светомух испуганно вспорхнуть и забиться. Их белый свет панически мерцает, вспышки пляшут на серебре и стали, как искры, как обрывки Души, вырывая из дремы и приковывая внимание к себе. Неровные тени извиваются по углам комнаты, по блеклой поверхности маски, чьи прорези в полумраке превратились в зияющие провалы, сквозь которые едва видно блеск – ещё пока – живых глаз. Душа. Душа – загадочная и странная субстанция, холоднее и ярче бледной руды и мягче и лёгче шелка Ткачей. Душа заставляет тело двигаться, даёт жизнь и исцеление. И они знают, как творить из нее заклинания, они знают, как фокусироваться, но сама ее суть, ее структура до сих пор от них ускользает. Душа может быть для жуков также обыденна, как гемолимфа или дыхание – и все равно оставаться загадкой, чей свет влечет и манит к себе. Мастер Душ смотрит на затихающее сияние светомух, снова начинающих оседать вниз. Такое белое, такое чистое. Можно столько раз видеть, как хлопья Души падают с хитина, но при этом с трудом осознавать, что она действительно бьётся где-то там, под его оболочкой, также, как пульсирует эта проклятая чума своим золотым светом. Золотой свет, яркий, яркий до слепоты, до боли в глазах, _смотри, смотри, смотри, смотри, как ярко, так ярко, что золото почти бело белое белоебелыйсветбелыйсвет_ Белый свет. Его голова тяжёлая и мутная, и все же, он цепляется за этот образ, будто кончиками когтей, не желая отпускать. Белый, белый, спасительный свет. Если белый свет лечил оболочку, разве не может он исцелить и разум? Сияние этой мысли (идеи? наваждения?) болезненно-яркое, до острого, как гвоздь, жжения, до безумия, до тянущего напряжения разума, не способного осознать столь яростное свечение, но он не может отстраниться, потому что, иначе, что ему делать? В его ремесле быстро привыкаешь к боли и смерти, но последние полсезона – сплошная липкая мешанина из страданий, лихорадки и не-сна, от которой уже основательно воротит, ведь даже он – особенно он? – не хочет заражения, не хочет смерти, от чумы ли, или от гвоздя, которым кто-то милосердно оборвет его жизнь, и поэтому он тянет эту мысль к себе – или она тянет его? – и повторяет, повторяет, повторяет. Исцеление в Душе, исцеление в Душе, исцеление в Душе. Табличка падает на пол, тонкая трещина бежит поперек текста, и этот хрупающий звук заставляет поднять голову. Он… спал? Короткий, острый страх ненадолго пробирается под хитин, но он не чувствует тепла, не чувствует бессвязности мыслей и не видит оранжевого в полированной серебряной подставке лампы. Он не заражен, не заражен. Напротив – он смотрит на начинающих уже просыпаться (как долго он спал?) светомух, распространяющих свой чудесный белый свет. У него есть решение. У него есть лекарство. Никто больше не заразится. Никто больше не умрет. Лучезарность смеётся в своих золотых Грёзах отчаянно-злобно.