Abscessus

Этот жук уже едва дышит. Оранжевая слизь капает между хелицер все обильнее, разрастаясь в жирные пузыри, и с каждым хрипом они все плотнее и плотнее, больше похожие на опухоли. Такие же пузыри ползут меж хитиновых пластин, отгибая и раздувая их, превращая панцирь в уродливую аморфную массу. Глаза жука – сплошное свечение, безумное в самом прямом смысле этого слова, ни мыслей, ничего, лишь первобытная ярость и инстинкт. Этот жук на последней стадии заражения. Он едва ли доживёт до завтра. Мастер Душ повторяет себе это снова, и снова. Ничего не измениться, если он сделает это сейчас. Ни жуку, ни его родичам не будет разницы, от чего окоченела его оболочка. Он обречён, но Душа, все ещё бьющаяся под грязной ржавчиной, может сберечь жизнь кому-то другому. Одна из первых горьких истин, что узнает служитель Святилища, гласит: нельзя спасти всех. Как бы ни хотелось, как бы сильно ты ни пытался, иногда судьба просто берет свое и ничего с этим не сделаешь. И если жук совершенно точно обречён, то ты не имеешь права тратить на него силы и время, когда есть кто-то, кому ты ещё можешь помочь. Жесткий и непреложный закон Святилища в разгар чумы, когда у них уже не хватает рук на всех заражённых, горячая слизь льется по полу, а сладко-гнилой запах не выветривается даже вечным дождем – этот закон становится ещё жёстче и суровее. Тех, кого чума уже коснулась так глубоко, проще убить, чем пытаться сдержать их немыслимую ярость, убить и постараться не дать утонуть в том же оранжевом мареве тем, кто пока ещё осознает себя. И он пытается убедить себя, что это такая же сортировка, привычная и необходимая. С одной лишь небольшой разницей – он не собирается ни лечить, ни убивать этого жука. Они только начали свои исследования, но даже сейчас становилось очевидно, что обычного количества Души просто не хватает, чтобы преодолеть инфекцию, ни неразумные твари, ни тотемы не давали достаточно, чтобы организм жука начал бороться с болезнью. Но, как известно, чем разумнее существо, тем больше Души оно несёт в себе – а у них, как назло, под боком десяток тех, кто по крайней мере когда-то таковым существом был, прежде чем запутаться в чумных лозах. И вот как оно получается – на одной стороне те, кто жив только благодаря все той же заразе, паразитом извивающейся под хитином; на другой – жуки, что ещё говорят, пусть путаясь и забывая все подряд, ходят, хоть и шаткой, опьяненной походкой, и сохраняют свой первозданный облик, даже несмотря на рыжину в глазах. Густые тяжёлые капли падают на каменный пол. Густые тяжёлые капли падают на чаши весов, медленно склоняющихся то в одну, то в другую сторону. Вот только забрать Душу у жука почти преступление. “Почти” – потому что никто раньше такого не делал, никто раньше даже и не думал делать этого, а потому нигде и никогда не обозначали подобного запрета. И это можно счесть ещё одной лазейкой, ещё одной каплей, тянущей весы в одну из сторон, ещё одним аргументом в торговле с собственной совестью (а в этих торгах в ход идет почти все). Но можно подумать и иначе – ведь если до этого такое было даже немыслимым, то кто дал ему право стать на этом пути первым? Но, в конце концов, он не делает это ради собственного удовольствия. Он делает это ради всех этих жуков, ради Города Слёз, ради Халлоунеста (и, быть может, немного ради себя, потому что он не хочет даже представлять себя на этом самом месте). И в том, чтобы выбирать, кому жить, а кому умереть, довольно мало веселого (разве что есть немного гордости – не всем подобное позволено и не все на это могут решиться). Но так нужно, по-другому просто не бывает. Нельзя спасти всех. Он повторяет это ещё раз, и ещё раз, и ещё. Заражённый тихо, протяжно воет на одном выдохе, так, как живой жук не может. Его конечности, накрепко зафиксированные, все же мечуться, неестественно похрустывая и щёлкая, изредка разбрызгивая из сочленений оранжевую смолу. Его раздутая оболочка сейчас едва ли даже напоминает жука – и снова, он может притвориться, что так оно и есть, что это уже и не жук вовсе, а что-то совершенно другое, искаженное, изуродованное, потерянное. Отработанный материал, труп, ожидающий бальзамирования. Он может притвориться, он может придумать тысячу полуправд, которые будет повторять себе раз за разом, пока слова не сольются в одну бессмысленную мантру, а Душа будет высекаться из одного жука за другим почти без раздумий в их погоне за исцелением (а затем и за чем-то большим). Потом, когда источник болезни запрячут в живую тюрьму из фарфорно-белого и черного, заражённых сменят другие, не менее болезненные и обречённые – заблудшие, обнищавшие, забытые, те, кого он будет отбирать, руководствуясь целесообразностью другого рода, не расчетом сил, а тем, насколько быстро стража заметит их пропажу, если заметит вовсе. Их блеклые, невзрачные жизни исчезнут с лица Города Слёз бесшумно и бесследно, как их и не было, и эта их незначительная серость вперемешку с опьяняющим белым смоет любое чувство вины, которое ещё могло у него возникнуть. А когда в глубине темного храма что-то тонко треснет, выпуская чуму вновь, когда не станет Короля, способного остановить их, когда серебро и ржавчина затопят разум до краев, не останется даже подобия отбора. В пасть Святилища будет попадать каждый, кто по глупости, неосторожности или незнанию приблизиться к его стенам. И тогда никому больше не нужны будут ни притворство, ни хрупкая ложь, ни шаткие сомнения. Но к каждой пропасти, заполненной трупами, ведут очень маленькие шаги. Уступка за уступкой, самообман за самообманом. Каждый раз позволить себе чуть больше, чем раньше, закрыть глаза на чуть большее количество того, на что закрывать вообще-то не стоит, шагнуть ещё немного ближе к краю. Никакая оболочка не разлагается за одну ночь, она гниёт медленно и постепенно, пока все внутренности не изойдут на темную слизь, оставив только тлеющий в пыль панцирь. И даже если сейчас все его тщательные отговорки и малоутешительные оправдания разбиваются и стеклянно хрустят на жвалах, он все же делает свой первый шаг в никуда, когда указывает Искажателям на корчащегося в агонии заражённого. – Этот подойдёт. И последние капли падают.