Sepsis

Стены в западном крыле покрылись бурыми разводами ржавчины. Гладкий серо-голубоватый камень, отполированный временем, теперь испещрен болезненными коростами, тянущимися гнилыми лозами к белым с серебристым гербам Святилища, которые отмечают стены почти повсюду. Это не то чтобы проблема – не сейчас, когда есть вещи куда важнее. Дело все равно, скорее всего, в проводах и шлангах, извивающихся то здесь, то там и сплетающихся в чревах машин, которые точно никто не будет разбирать из-за чуть попорченной обстановки. Святилище может вынести куда больше – в отличие от жуков. Синеватая сталь путается и закручивается изощренее любой сети Ткача, коконом свиваясь вокруг заражённого, что-то вязко бормочущего себе в маску, по которой текут грязные слезы, хотя едва ли это из-за впивающихся под хитин проводов – заражённые могли продолжать двигаться со сломанными конечностями или без некоторых конечностей вовсе. А вот короткие, рваные судороги, сотрясающие чужое тело в такт белоснежному мерцанию на сером панцире, явно значат куда больше. Эти корчи заставляют Искажателей предусмотрительно отступить назад, а Воина Душ – обнажить булавку отточенным движением. – Какова насыщенность? – спрашивает он, наблюдая, как потрескивает чужая маска, но все же не сдается под напором инфекции. – Три деления, – тихо бормочет Искажатель, стоящий ближе всех к машине, проверяя крошечные колбы на ней. – Должно быть пять, – и это в лучшем случае. Они раз за разом пытались напитать заражённых Душой, рассчитывая, что это если не исцелит их, то хотя бы замедлит развитие болезни, давая им ещё немного времени, но те умирали быстрее, чем удавалось достигнуть рассчитанных пределов. Ни увеличение скорости введения, ни дробные инъекции не меняли результата – либо инфекция, напротив, начинала течь ещё быстрее, будто подстегнутая чем-то, либо оболочка жука не выдерживала и распадалась в слизь. Позади слышится ропот, слишком тихий, чтобы можно было разобрать слова, но отчетливый и темный. Никто не спешит запустить машину вновь. И дело даже не в ужасающей демонстрации, к которой служители Святилища привыкли – или, по крайней мере, притворялись привыкшими. В последнее время этот приглушённый шепот слышится все чаще и чаще. Говорят, что Святилище изменилось, перестало быть тем, чем задумывалось изначально. Говорят, что Святилище становится чем-то ужасным. И это, конечно, ложь, но останавливать слухи у него нет ни желания, ни времени. Святилище Душ старо, его камень древний, израненный и заласканный дождем, местами сливающийся со стенами пещеры, а местами – царапающий ее свод. Святилище Душ выросло почти одновременно с Городом Слез, символично расположившись в самом его сердце, между двух различных в своем благополучии районов. Святилище Душ пахнет древними знаниями, силой и смертью. Оно хранит в себе все, что жуки знают о силе Души, о том, как плести заклинания и как ловить белый эфир, вдыхая его, как воздух. И все же, Святилище – это не Архив. Архив сохраняет, изучает и учит, а Святилище – чтит, уважает и бережет. В конце концов, жукам надо во что-то верит, надо чему-то поклоняться, иметь хоть что-то ценное, святое и незапятнанное. И если Короля видел далеко не каждый, его идолы – вещь недешевая, а сила, власть и гео никогда не распределялись равномерно, то Душа пульсирует под хитином даже самого последнего жука Королевства. Да и разве можно относиться без трепета к тому, что буквально вдыхает в тебя жизнь? Никто не обращался легкомысленно с тем, что могло как оборвать жучиное существование, так и скрепить разорванные сочленения. И служители почитали эту силу, а есть ли что-то более почтительное, более_священное_, чем сохранять и беречь выбранное ею в виде жучиного панциря пристанище? Когти зацепляют рычаг, опуская вниз, белые искры взвиваются в воздух, заражённый выкручивается с воплем и хлюпающим треском, а любое ворчание испуганно затихает. Вот только вопреки тихим протестам, изменилось здесь вовсе не Святилище. Изменился сам Халлоунест. В Королевстве, охваченном чумой, больше нет места для полумер. Другие жуки могут считать его – их – действия кощунственными, оскорбляющими и жизнь, и смерть, и Душу, но для Мастера Душ кощунство – это упускать меж когтей шанс на исцеление. Если не для всех, то хоть для кого-то. Заражённые ведь могут быть уже обречены, и неважно, поглотит их чума, пронзит ли булавкой Воин Душ или они распадутся на бледную слизь. И если Халлоунест выживет их жертвами, никто уже не станет судить служителей Святилища; если же Халлоунест падёт – судить будет просто некому. Святилище все то же, оно все также чтит Душу и уважает ее силу. Да и разве будь иначе, стали бы они искать в ней спасения, не считай ее такой могущественной и драгоценной? Просто теперь их почтение измеряется не срощенным хитином и вправленными сочленениями, а количеством тех, кого удалось _не_ возложить на стальной алтарь из игл, шлангов и труб. Серебро идёт у жука горлом, и вопли превращаются в тяжёлые, влажные хрипы. Ржавчина течет по хитину и ползет по стенам. И кто-то из Искажателей все же отворачивается, кто-то возиться с машиной, кто-то записывает очередной провал. Очередной – но впереди ещё десятки заражённых, у которых может быть шанс на исцеление, и они будут его искать, как и всегда, как и раньше, задолго до чумы и задолго до него самого. Потому что святилища стоят не на камнях. Они стоят на жуках и их вере. И пока они верят в то, что делают, в то, что их цель важна, их цель священна, Святилище Душ продолжит существовать несмотря ни на что, несмотря на ржавчину и гнилую слизь, несмотря на шепчущие сплетни и затаенный ропот, несмотря на трусливую клевещущую ложь. Святилище Душ устоит – таким, каким оно и должно быть.