Atrophia

– В конце концов, тебе придется заплатить за это. Слова обрушиваются резко и тяжело, как вода из переполненного водостока, заставляя отвернуться от металлического корпуса, похожего на огромную сброшенную оболочку, такого же пустого, тихого и холодного. Шаман смотрит на него своими ярко-белыми, чуть синеватыми, глазами, сжимая в руках посох, увенчанный мумифицированной головой дикого аспида. По серебристой раковине скользят тусклые блики, но в остальном он – кусочек темноты, словно случайно забредший под крышу. “Случайно”, ибо в противном случае, Мастер Душ не понимает, что улитка здесь делает и с какой стати ему напоминать об уже данном обещании. – У тебя есть мое слово, – повторяет он сказанное кто-знает-как-давно. На самом деле, вряд ли прошел хотя бы полный сезон, но в их пока ещё проигрышной гонке со смертью это с тем же успехом могли бы быть годы. То, что в какой-то момент им понадобилась бы помощь, было неизбежно – их собственные источники истощались, их знаний становилось недостаточно, а лезвия и иглы затупились от рыжего гноя, почти не принеся пользы. Только где ее было искать, эту помощь? Не так уж много не-Высших Существ во всем Королевстве знало о Душе больше них. Кроме Шаманов-улиток, разбросанных по всем землям Короля, словно обломки чего-то давно забытого. Улиток в Халлоунесте побаивались, зная, что они не поклоняются никому из нынешних богов, а, быть может, не поклоняются никому вовсе, кроме той силы, что в равной степени даёт и забирает – что для обычных жуков было почти непостижимо и слегка еретично. Но в то же время их уважали, как хранителей курганов, куда свозили умерших те, кто не мог себе позволить – или не хотел – хоронить их в Землях Упокоения. Впрочем, их интересовали не обязанности Шамана как стража мертвых (пусть их тут теперь едва ли не больше живых), а те знания, что эпохами хранил его род. И получить его помощь оказалось проще, чем они думали, иногда даже думалось – слишком уж это было просто, но они уже были в достаточном отчаянии, чтобы казалось, что хуже быть все равно не может. “О, я обязательно попрошу об одолжении. Но позже. Это же не будет проблемой, раз мы теперь друзья?” – Я говорю не про себя, хоть мне и лестно, что ты все ещё помнишь свое обещание, – улитка, судя по голосу усмехается, прежде чем вернуться к до странного серьезному тону, – Но нельзя получить такие знания и силу, ничего не отдавая взамен. “Ничего”? – Ничего – это очень громкое слово для многих сезонов и сотен умерших, – замечает он. И ведь эти слова должны звучать с гневом – они так бы и звучали ещё совсем недавно, но с тех пор так много Душ было утеряно в гнилом золоте или прорезано серебром, что на гнев уже не осталось сил, и вместо этого слова выходят пусто-горькими, – Мне кажется, принесенных жертв было уже более чем достаточно. – Правда? Извини, видимо, не заметил за тем, как беспечно и рьяно вы их приносите, – голос Шамана глухой, ровный и мягкий, как и у всех его сородичей, но за этой мягкостью скрывается острота десятки гвоздей, и он смотрит на улитку пристальнее – предупреждающе. Подобные слова уже не были чем-то новым и теперь даже не отзывались ничем, кроме безвкусной досады, но это не означало, что он будет просто игнорировать их. Одно дело, слухи и шепот за спиной, служители могут говорить, что хотят, пока выполняют свою работу, но он не собирается выслушивать обвинения за то, что пытается сделать хоть что-то, пока другие уповают на никем не обещанную милость. И пусть Шаман понимает происходящее лучше прочих, пусть его мнение – это не пустое невежественное сотрясение воздуха, все же не он здесь принимает решение, кто ещё пока стоит усилий, а значит, не ему решать, что для них ценно, а что нет. Улитка чуть наклоняет голову-раковину, благоразумно (впрочем, скорее снисходительно) отступая от этой темы, но тут же вцепляясь в другую. Для существа, обделенного прочным панцирем и острыми когтями, Шаман мог быть крайне упрямым. – Или, может, ты ожидаешь, что эти машины помогут тебе их избежать? Конец посоха небрежно касается синеватого металла. Механизм в углу – результат работы почти четверти сезона и последствие очень долгого разговора о природе амулетов. Очень долгого и почти бессодержательного, потому что найти среди дымки преданий и древних историй то, на чем можно было бы выстроить каркас будущей машины, оказалось очень сложно. Даже без чьей-то смерти у истока, амулеты все ещё произрастали из вспышки желания, настолько сильной, яркой и неуправляемой, что границы мысли и настоящего трескались, ломались и смещались, пока из их обломков не сплеталась оболочка амулета. Подобное нельзя было просто заставить произойти. Оно либо случалось само собой, либо желание так и оставалось всего лишь бесформенным чаянием. – Если и нет, – потому что он уже не строит иллюзий – пока Чума горит неугасимым пожаром, жуки будут продолжать умирать, и разница лишь в том, будут ли они делать это ради будущего лекарства или вопреки ему, – Если и нет, то нам нужна уверенность, что это будет стоить того, – что они не выскребут дочиста ещё сотню жуков в обмен лишь на мелкие тусклые осколки понимания, – Мы не можем полагаться на мифы и домыслы. Не сейчас, не с нависшей угрозой вымирания всего Халлоунеста – да и никогда бы не стали, на самом деле. Святилище было местом надежды, но надежды не пустой. За каждым обещанием исцеления стояли вещи настоящие и осязаемые – инструменты и заклинания, усилия многих жуков и многих лет. Может, они и не могут заставить амулет просто появится, как не могут заставить семя прорасти по прихоти, но они все ещё могут... подтолкнуть процесс, дать для него условия. Все лучше, чем ждать, что им _повезет_. – Жуки Халлоунеста, – Шаман смеётся резким, трескучим смехом, – Вы, похоже, считаете, что создавать амулеты то же самое, что ковать гвозди? Его голос звучит весело, но в угловатом изломе плеч есть и что-то враждебное, так что это, вероятно, должно быть ещё одним упрёком. Впрочем, упрёком смутным, подобным тому, как ворчат рогачи о недавно проложенных трамвайных путях, бессмысленно и бесцельно, ведь корни-рельсы уже проросли по Королевству, и они не исчезнут от их ропота. А потому ответить ему почти нечего. Чтобы Шаман ни видел в точеных изгибах стали, оно явно отличалось от того, что видел он и остальные служители (по крайней мере те, что оставались тут не из страха и чувства вины). – Может и так? – он знает, что звучит вызывающе, даже если у него нет такого намерения, потому что спрашивает он больше из праздного любопытства, чем из желания спорить (в конце концов, они оба все равно останутся при своем мнении). Улитка некоторое время молчит, густая тень скрывает свет в блестящих глазах. – А что если ты ошибаешься? – почти шелестом произносит Шаман, но эта осторожная тишина не делает его слова менее… Острыми. Ужасными. Невозможными. Потому что ошибка означает, что все их труды были ничем, кроме как распавшимся прахом тех, кто навсегда останется в стенах Святилища. Потому что подобная ошибка была бы слишком страшной, слишком дорогой и слишком бессмысленно жестокой. Потому что такую ошибку было бы немыслимо совершить, нет, очень многое указывало на их правоту, а путь, по которому они шли, каким бы трудным и полным гемолимфы он ни был, однозначно существовал, и нечто вело их по нему, они знали это (они _верили_ в это). Потому что если это ошибка, то им, возможно, придется отказаться от куда большего, чем лекарство. Он не мог ошибиться, он бы не ошибся. Не так. – Нет, – он почти не различает собственного голоса, разбившегося о поверхность маски, но что-то подсказывало, что Шаман его слышит прекрасно, – Нет, ошибки быть не может. Тихий вздох мог ему вполне и показаться. Здесь, прямо под сводом пещеры, капли ещё не успевают разбиться на множество своих подобий, а потому ударяются о стекло над ними гулко и редко, словно чей-то мерный пульс. Только это биение разбавляет какую-то мрачную и разочарованную тишину, пока, наконец, белые глаза не посмотрят на него вновь, а бесхитинное тело не обретёт свою привычную мягкость, пусть даже и слишком поспешно. – Тогда... мне больше нечего об этом сказать. Если уж на то пошло, это все равно не мое дело. Жвалы царапают маску в короткой безрадостной усмешке. Шаман не раз и не два давал понять, что беды жуков – не его беды и что он здесь со своими целями и по своим причинам (даже если эта причина, возможно, покинуть Край Королевства, где никто не оказывается просто так). – Просто не жди, что, если вы замените хитин на металл, ничего не изменится, – раковина наклоняется так, чтобы взглянуть "краем глаза", и это даёт понять что следующий выбор слов не был случайным, – Или будет правильнее сказать, _исказиться_? Теперь уже было не понять (да никто и не пытался искать), откуда пришло это название – Искажатели Души – вероятно, из той же шипящей тени, откуда сочились все эти ядовитые порицающие слова, но оно намертво прицепилось к служителям Святилища, почти что назло тем, кто осудил их слишком быстро. – А ты, похоже, считаешь себя остроумным, – сухо замечает он, и Шаман снова улыбается, судя по голосу. – Немного. Он и сам знает, что уже ничто не будет так, как раньше. И дело не только в Инфекции, но и в том, что они успели узнать за эти да-Черв-уже знает-сколько сезонов. Потому что... ...там ведь есть и что-то ещё. Он не знает этого, но чувствует, что за всеми этими такими привычными заклинаниями и знакомым Фокусом есть нечто большее, также, как шахтеры чувствуют, что за пустой породой скрывается блеск кристаллов и холод бледной руды. Сила, куда более могущественная величественная, чем они могут представить, та сила, что ближе к существам, подобным Королю, плещущаяся за своей стеклянной гранью, и кто знает как много – или как мало – потребуется, чтобы ее разбить. Он ловит себя на этой мысли каждый раз, как смотрит на заражённых, на краткий миг успокоившихся после инъекций, пока оранжевые кисты спали, а хрипы улеглись (что никогда не продолжается долго, но все равно подталкивает к новым идеям). Или когда он просматривает записи, беспорядочные, сделанные торопливым, небрежным почерком, и что-то проглядывается в извилистой вязи. Тогда он понимает – они не знают всего. Они, вероятно, не знают очень многого, и тревога бьётся под панцирем, когда он понимает, что ответ может быть где-то там, так близко, но всё ещё в недосягаемости для них. От этого он чувствует себя слепым грязекопом, который по дрожи камней пытается найти свою жертву и даже не может представить себе, что существует свет. И все же они пытаются понять. Тянутся, нащупывая и вырывая кусочки знаний когтями, запачканными белесым и рыжим, кусочки, которые они складывают вместе, никогда не зная, что обнаружат в следующий раз. Какая-то часть его понимает, что это уже не только об исцелении, но… никто никогда и не говорил, что это все, к чему они должны были стремиться. Чума, несомненно, угаснет – с той скоростью, с которой их исследования набирают обороты, это неизбежно, но знания, добытые сейчас, вполне могут послужить жукам и после Инфекции. Эта жажда знать больше, понимать лучше медленно распространяется по Святилищу, становясь все сильнее и сильнее, и тихий взволнованный шепот, похожий на шепот Душ, отражается от стен в предвосхищении новых пределов. Она находит отражение в хрустально-прозрачных сосудах, в шлангах, проводах и трубах, пропускающих сквозь себя сверкающую белизну, в машинах, излучающих треск, гул и шелест, в серебристых инструментах, разрезающих и пронзающих хитин, чтобы что-то забрать или, напротив, оставить, в молчаливых тотемах, спрятанных в самых дальних уголках после недавнего запрета на изучение странных темных статуй. Это похоже на лихорадку – не вялую чумную, но будоражащую до последней хитиновой пластинки. И пусть амулет, покоящийся в гнезде машины, создан их собственными руками из бледной руды и стекла, но желание, стоящее за ним, настоящее, яростное и отчаянное, так что есть ли в самом деле разница, каким образом оно ожило? Потому что, если уже на то пошло… – Где бы мы были, без этих изменений? Мертвы, вероятно. И ещё до того, как Чума расправила над Королевством свои гнилые крылья. И это должен понимать даже хранитель кургана, могильщик-по-рождению, для которого, перемены или нет, любая жизнь имеет одинаковый конец: прямо в куче тлеющих оболочек. (И как это до горечи обидно, как опустошающе – знать, что все их старания, так или иначе, все равно уйдут впустую, рассыпятся в горстку праха, разве что только они не… Можно ли даже думать о таком? И все же он думает. Не о лекарстве от проклятой болезни, но о белых искрах, скатывающихся по его хитину – просто избыток Души, оставшийся после очередной малоуспешной попытки – и о медленно исчезающих, затягивающихся обесцвеченных трещинах, что до этого всегда оставались даже после линьки.) Шаман тихо хмыкает, но, очевидно, и правда не собирается больше спорить, бесшумно ускользая в темноту, не разбавленную ни лампами, ни слабым светом из окон, уронив напоследок почти беспечно. – Что ж, у меня есть твое слово, у тебя есть мое предупреждение. Так что оставлю тебя с твоими машинами – и твоими намерениями, какими бы они ни были. Дождь мрачно стучит по стеклу, темный механизм в углу безразлично молчит, зияя чернотой внутри, готовой принять живой белый свет. Однажды Инфекция окончится, и все эти бесконечные (и вовсе не бесцельные) жертвы обретут смысл. Однажды тайны Души неизбежно откроются им, также неизбежно, как разрывается кокон, дав им возможность на что-то большее, чем безропотный страх перед очередным бедствием. Однажды амулет внутри машины оживет, по той же злой иронии став – не больше, не меньше – Искажателем заклинаний. Однажды он зазвучит десятком голосов, перемежающихся с голодным перестукивания жвал, жаждущих большего и большего, с протяжным воем отчаявшихся, истерзанных Душ, и со слабой, хрупкой, как крыло мотылька, надеждой на что-то такое же смутное и неясное, как отражение в неспокойной воде. И те, кто услышат эту песню, обнаружат, что двигаться стало легче, что острые белоснежные искры под когтями больше не жгут так сильно, а сложный узор заклинания уже не кажется настолько непостижимым, сходу сплетаясь в руке. Однажды они воплотят свои грёзы, безрассудно позабыв, как опасно нынче стало грезить и что из нутра панциря вырастают отнюдь не только амулеты.