Calor

Архив одновременно отличается от Святилища и схож с ним. Зеленеющая латунь вместо полированной стали, едкая шипящая кислота в колбах вместо белой Души в круглых сосудах, висящий в воздухе липкий туман там, где обычно хлещет дождь. Тем не менее, это места, где привычные вещи разбираются на части и подвергаются изучению, пока не будет найдена сама их суть. Юмы и умы безмятежно парят в тумане, медленно и будто бы сонно. Большие медузы перебирают длинными щупальцами, а малые плюются колючими искрами. Кроме них в Архиве, кажется, больше никого нет, лишь изредка слышны быстрые, торопливые шаги тех немногих архивистов, что ещё остались, не сраженные чумой. Их темные глаза из-под масок глядят мрачно и устало, но они не задерживают свой взгляд надолго, слишком занятые или же не желая случайно вмешаться в чужой разговор. Его просьба ненадолго повисает в воздухе, прежде чем мягкий гулкий голос поднимется к широкому куполу Архива. – Боюсь, я не могу ничем помочь, – щупальца Мономоны не отрываются от множества колб, которые она достает и расставляет только в ей одной понятном порядке, а ее маска лишь слегка поворачивается в его сторону, – Ты должен понимать, что просишь меня пойти против воли Короля. Кислота в трубках шипит и клокочет, как живая, несмотря на то, что он не чувствует того же притяжения, натянутого тонкой паутинкой между ним и всем, в чем плещется Душа. – Запрет касается только исследований и только Святилища, – это очень и очень вольная трактовка королевского приказа, и даже он это понимает, не говоря уже о Мономоне, чей ум был острее всех гвоздей Королевства. Тем не менее, у него – у них – осталось не так уж много возможностей, которые ещё не пересекают границ закона, даже если и балансируют на ней, – Все эти знания не должны пропасть даром, их нужно сохранить. Разве не этим занимается Архив? Вокруг согласно урчат трубы, цистерны и резервуары, которые не просто составляют Архив – они и есть сам Архив. Мельчайшие частицы бегут сквозь потоки кислоты, храня в себе все, что архивисты накопили за годы работы, все знания целого Королевства. Их собственные записывающие машины, конечно, сберегут их исследования – от вечного дождя Города, от неосторожных рук, даже от самого времени – но не от забвения. Если никто не сможет воспользоваться результатами бесчисленных экспериментов, они просто увязнут в забытье, медленно ржавея вместе с механизмами, которые должны были их сохранить. Но Архив не так легко забывает что-либо, Архиву никто ничего не запрещал, Архив всегда движется, всегда растет, всегда исследует. – Это важно, – настаивает он, – Не для Святилища, а для всего Халлоунеста. Чума нанесла нам такие раны только потому, что мы не знали, что делать, а ведь это не единственное бедствие, которое может нас поразить. Все, о чем я прошу, это дать нам шанс избежать того же. Он умалчивает о других возможностях, что может дать им Душа, но сейчас они также далеки от них, как и в начале своего пути, да и что-то подсказывало ему, что далеко не все из их идей Мономона одобрит. У нее мог быть поразительный ум, но ее взгляды на жизнь были довольно тверды. Бледно-зеленые щупальца движутся в непознанном танце, удерживающем Мономону во влажном, тяжёлом воздухе Каньона, пока она продолжает расставлять колбы, несомненно, готовясь к своему вечному сну, если эта синяя накидка вместо привычной золотистой о чем-то говорила. Это тоже не может не разочаровывать. Халлоунест утратил очень многое из-за Инфекции, и Наставница определенно будет одной из самых опустошающих потерь. Архив, конечно, останется и продолжит работать под присмотром других архивистов, но они – не Мономона. – И все же, я не могу, – отвечает та, – Эти знания, без сомнения, могущественны и многообещающие, но они не то, что нужно Халлоунесту, особенно сейчас. Маленькая юма прокладывает свой путь сквозь потоки тумана, комок плоти, тем не менее, блестящий крошечной искрой где-то на краю зрения. Он тихо выдыхает свкозь жвала. – С каких пор Архив стал бояться знаний? – он ещё мог понять такое от Лурьена и ему подобных, тех, кто заботился о делах насущных, о том что происходит здесь и сейчас и чья задача – не вершить перемены, а сохранять все в порядке, но Наставница всегда смотрела на вещи шире. – Я боюсь не знаний, а жуков, что могут ими воспользоваться, – тонкий, едва различимый намек в ее голосе почти заставил бы его усмехнуться, если бы не уважение, которое нельзя было не питать к Мономоне. – Ты настолько не доверяешь мне? – он наклоняет голову, глядя, как едва заметно колышется синяя накидка, почти не потревоженная движением щупалец. – А ты? – мягкое зелёное свечение становится чуть ярче в чем-то вроде смешка. Он собирает ответить (не то чтобы у него было что: в конце концов, они не бездари и не варвары, неспособные осознать последствия своих действий, и пусть он больше не верит ни одному жуку, связанному с Королем, он все ещё верит Мономоне как учёной), однако короткое движение щупалец заставляет его слушать дальше. Прошло уже так много времени с тех пор, как они были не на равных, и все же он не пытается пререкаться, даже если с отдаленным раздражением понимает, куда идёт этот разговор. Ненадолго Архив поглощает тишина, движение кислоты по трубам опускается до еле заметного шепота (очень похожего… на что-то, царапающее хитини изнутри). Мономона задумчиво парит, поддерживаемая в воздухе мелкими частицами влаги. Она наверняка уже знает, какой вопрос собирается задать, но отчего-то тянет, повернув к нему полностью белую многоглазую маску. – Сколько жизней было утрачено, чтобы вы получили все эти знания? – голос Наставницы, как всегда, мягкий и тихий, как и весь Туманный Каньон, полный своих причудливых бесхитинных обитателей и плотного тумана, глушащего все звуки. В нем нет упрека, нет попытки залезть под панцирь, и, может, поэтому он признается довольно легко, или же, потому что вопрос Мономоны скорее риторический, ведь у нее тоже был доступ ко всем их докладам, или же потому, что с количеством гемолимфы на своих когтях он смирился быстрее, чем с медлительностью их прогресса, – Много, – короткое слово не отражает всей действительности, и сейчас за это его можно было бы только поблагодарить. – Много, – гулким эхом отзывается Наставница, прежде чем продолжить осторожным, вкрадчивым тоном, – И неужели вы так сильно хотите увеличить это число? “Мне кажется, принесенных жертв уже более чем достаточно” – Хотим ли мы? Нет, – и он действительно не желает всех этих смертей, но если они – необходимая цена, за то, чего он на самом деле хочет, тогда это _приемлемая_ цена, – Но у нас нет выбора. Ради исследований погибли многие, но Чума отравила куда больше. Маска наклоняется набок, больше задумчиво, чем любопытно. Так смотрят на неразумного зверя, не зная, собирается ли он напасть или убежать. – Откуда же такая уверенность, что все повториться? Он смотрит прямо в темные провалы маски, гадая, есть ли там хоть что-то похожее на жучиные глаза. – Можешь ли ты пообещать, что нет? Можешь ли ты пообещать, что Чистый Сосуд сдержит Инфекцию? – спрашивает он, вопрос, что все время был где-то на кончиках жвал каждого с тех пор, как было объявлено о Запечатывании. После стольких страданий, одни были рады поспешить поверить в план Короля, все что угодно, только бы ужас последних сезонов прекратился, но были и те, кому уже сложно было представить мир без оранжевого марева и беспокойных сновидений. (Хотя дело, конечно, было не только в Чуме. Было ещё так много всего, что могло навредить им. Например, их собственный панцирь, предающий их все больше с каждым прошедшим годом.) Синие складки тяжело колышутся в тумане. – Я не могу обещать такого, – голос Мономоны тихий и острый, лишенный привычной мягкости, и это даёт ему понять, насколько она сейчас честна, – Я могу лишь сказать, что Король сделал все, что в его силах и принес не меньше жертв, чтобы найти это решение. Если бы только его решение не запоздало на пару сезонов и сотню смертей. Если бы только он смог уберечь их от Чумы раньше. (Если бы только он был настоящим Богом, потому что что за Бог позволит своим последователям умирать в бреду и лихорадке? А они были верны ему, верны, даже когда жуки гибли вокруг один за одним, когда любой другой больше не был бы верен, но почему-то даже этого оказалось недостаточно.) – Уверен, что это утешит семьи погибших. Это поспешно-жестокие, но правдивые слова. Потому что Чистый Сосуд был благословением – и насмешкой над теми, кто так и не смог его увидеть. (И насколько он был близок к подобной участи?) Резкая, дисгармоничная волна прокатывается по лиственно-зеленым щупальцам. – Не знала, что служитель Святилища может быть настолько циничен, – холодно и разочарованно (или это было печально?) замечает Наставница, – Когда-то вера в лучшее была твоим главным качеством. – И я верю, – цедит сквозь жвала он, задетый этим предположением больше, чем любыми другими словами, сказанными ему за последнее время, – Что наши эксперименты необходимы. Я верю, что мы на правильном пути. Я верю, что так будет лучше для Халлоунеста. Это может быть уже не просто лекарство от Чумы, а решение всего! Жуки могут вознестись до высот, которых и представить не могли! Его голос хрипит больше, чем обычно, жвалы скрежещут о внутреннюю поверхность маски, а в глазах горит от странного густого жара, но он не замечает этого, потому что знает, что прав. – Может быть, – задумчиво тянет Мономона, глядя куда-то в сторону, далеко-далеко за пределы Архива – И что же за Королевство это будет? Королевство, что может лишь брать и пожирать? Которому нужны жертвы и только жертвы? Так останется ли в конце хоть кто-то, чтобы оценить плоды ваших стараний? Думаешь, такой Халлоунест будет достоин спасения? Его ярость сходит на нет, оставляя пепельный привкус безразличия. – Всегда Наставница, – усмехается он. Всегда сложные, неудобные вопросы, заставляющие задумываться над каждым своим словом, всегда думать-за-рамками и за рамками рамок, всегда искать правду, какой бы болезненной она ни была. Возможно, поэтому он нашел свое призвание в Святилище Душ, а не в Архиве. Мономона была права. Он умел верит, а вопросах тела и Души не всегда можно было рассчитывать на ясное, как стекло, истина, иногда приходилось колебаться на тонкой паутинке веры в то, что то, что ты делаешь – правильно, что это принесет пользу, что это будет к лучшему. Впрочем, сейчас это был не вопрос веры. Под знаменем Короля Халлоунест достиг много, пустив свои корни во всех направлениях, строя дороги, тоннели и рельсы, но ничто из этого не обошлось без пролитой гемолимфы. Шахты Кристального Пика полны трупами тех, кто эти шахты прокладывал, и, тем не менее, конвейеры дробят недра горы и по сей день. Городу Слез было скормлено достаточно жуков, как вечно голодной личинке, прежде чем его величественные шпили начали царапать свод пещеры. И он прекрасно понимает, что безмолвные существа, похожие на жуков, но ими не являющиеся, не могут просто так появится из воздуха. Знает это и Наставница, если ее прошлые заверения, что исследованиями тотемов теперь занимается она, что-нибудь да значат. Все это было создано с помощью, из-за и во имя Короля. И если даже Бледный Бог не может обойтись без жертв, то был ли вообще какой-то иной путь? Если и был, то его ещё предстояло найти. Если нет – то все, что они могут, это продолжать. – Значит, ты не согласишься взять наши исследования? – спрашивает он больше из вежливости. Желания и намерения Монономы уже были понятны им обоим. – Надеюсь, однажды ты поймёшь почему, – говорит Наставница тем самым голосом, который заставляет вспоминать, какого это, стоять всеми четырьмя ногами на земле и смотреть в белую маску снизу вверх. Ту самую, что сейчас отворачивают в сторону, из-за чего он едва слышит очень тихие слова, – Раньше бы ты понял. И это, вероятно, правда. Раньше он бы понял опасения Мономоны куда лучше, когда он ещё не знал, что иногда и смерть может быть милосердием и что не каждая жизнь может быть (и должна быть) спасена. Когда смотреть на больного жука можно было с состраданием, а не с настороженным ожиданием, набросится ли тот с ужасающей яростью или мирной угаснет, затянутый оранжевыми лозами. Когда одна жизнь ещё не стоила десяти других. Только вот никакого “раньше” больше не было. Чума прошлась по их Королевству своими когтями, превратив прошлое в смутное недосягаемое воспоминание. Сейчас им предстояло жить в мире, где каждый знал, что нигде, даже в собственных грёзах, не было безопасно. Беззаботное время под опекой Короля закончилось вместе с первым ядовитым сном, и теперь им нужно было вырастить собственные когти и клыки. Стоит ли спасать такое Королевство? Такое Королевство не нужно будет спасать – оно спасет себя само. Спасет без чьих-либо шатких милостей.