Lysis

Тихий выдох срывается с чужих хелицер, заглушенный простой белой маской, и жук просто… затихает. Нет ни предсмертной агонии, ни яростных судорог, ни попыток цепляться за ускользающую жизнь. Вытягиваемая из-под безопасного убежища хитина Душа забирает с собой силы бороться и двигаться, жуки просто опустошаются, будто выскобленные изнутри, и беззвучно, окоченело умирают. Эта смерть не похожа ни на одну другую из всех тех, что видели стены Святилища. Она почти… милосердна, особенно для жуков вроде этого. Тех, кого до него уже иссушили нищета и невзгоды, не оставив ничего, что можно было бы спасти. Тех, до кого мало кому было дело и кого не будут искать. Тех, кто, тем не менее, ещё мог послужить Королевству. С тех пор, как было объявлено о Сосуде и его миссии, их исследования были… отложены на неопределенный срок. И кто-то из служителей, может, и вздохнул с облегчением, но те, кто действительно понимал ценность того, что они узнали, протестовали – пусть и не вслух. Они и без того были на очень острой кромке гвоздя и предпринимать что-либо в открытую означало лишь обречь Святилище и всю их работу. Работу, которую они до сих пор продолжают, скрытно и осторожно, не привлекая внимания ни Хранителя, который, готовясь к вечному сну, стал ещё внимательнее и жёстче, ни Рыцарей, ни чрезмерно любопытных граждан Города. Даже если для этого и приходится проверять свои теории на случайных бродягах, как этот. И на самих себе. Он фокусируется, в очередной раз за этот день (несколько дней? сезон? сезоны?). Где-то между одним моментом и следующим внутри образуется бесцветный глухой вакуум, прежде чем избыток потянется к недостатку и белый свет не хлынет туда, заполняя пустоту. Мир становится чётче, плотнее, ярче, реальнее, как отражение в зеркале, вспышки несуществующих цветов танцуют по краю зрения, и собственная оболочка ощущается до последней хитиновой пластинки. Прилив чужой Души всегда чувствуется на грани между болью и не-болью, ее поток одновременно наполняет силой и отнимает ее тем больше, чем дольше приходится контролировать всплески серебристо-белого. Эфемерные частицы, извиваясь, скользят между когтей, просачиваясь под оболочку, и сворачиваются там, пульсируя и жаждая вырваться. Что-то шелестит на самом крае осознания, но тут же затихает до лишь белого шума. Это привычно, это знакомо. Это не то, что им нужно. Все ещё недостаточно, слишком многое ускользает, не задерживаясь ни на хитине, ни в стекле сосудов, драгоценные капли, которые могли бы склонить чашу весов в их сторону. Их Фокус все ещё недостаточно чистый. О том, что есть Фокус, можно спорить долго, но он точно нечто большее, чем просто способность ощутить и впитать силу чужой Души. Фокус – это первое, чему учат новоприбывших в Святилище, и одновременно самое сложное. Потому что Фокус требует отбросить все, кроме одной-единственной мысли, одной-единственной цели, он требует сжать, стянуть свой разум до тех пор, пока он не станет лишь призмой для яркого белого света. И этому нужно отдаваться без сомнений, дабы не упустить его, не испортить заклинание случайной посторонней мыслью, которая перекосит, изуродует его тщательно выверенный узор. Подобное, конечно же, нелегко. Разум жуков не приспособлен быть подчинённым лишь одной цели или воспринимать то, чего глаза видеть не могут, он не терпит границ, какими бы тонкими и недолговечными они ни были. Свобода жучиного разума – его главное ограничение, не позволяющее Фокус удержать. И чтобы сохранять эту сосредоточенность как можно дольше, нужно быть либо чем-то меньшим, чем простой жук… либо чем-то намного-намного большим. Когти царапают прямо под маской, лёгкий зуд все ещё чувствуется на жвалах, как ожог кислотой. Подобное происходит все чаще и чаще. Ощущение изменений, метаморфозы, похожее на чувство приближающейся линьки, но все же иное, более… полное, как будто меняется не только его оболочка. Мысли крутятся вихрем, слишком громоздкие и чужие, они ударяются о границы разума, как светомухи о стекло, пытаясь их разбить. Он скорее чувствует, чем осознает, образы, быстро сменяющие друг друга, образы, для описания которых в языке Халлоунеста – да и в жучиных языках вовсе – не существует слов. Но так и должно быть, верно? Стать кем-то меньшим или кем-то большим, чем жук, означает в первую очередь перестать быть жуком вовсе. Мастер Душ смаргивает белесую пелену и отстраненно смотрит на опустошенную оболочку, начинающую коченеть. Вид смерти уже давно его не тревожит. Работа в Святилище день за днём означает, что чужие страдания и боль быстро перестают трогать и превращаются просто в рутину, а инфекция и вовсе заставляла радоваться, что эта шелуха мирно лежит, а не пытается вцепиться челюстями в неистовой ярости. И все же, вместе с тем, раз за разом глядя, как умирали, умирают и наверняка будут умирать жуки, он осознает, насколько же они хрупкие существа. Их жизнь зависит от паутины случайностей и удачи и может оборваться вместе с любой ее нитью, и никто ничего не сможет с этим сделать. И разве это честно? Бледный Король дал им разум, возвысив над другими существами, но какой в этом смысл, если ни один мудрец не может жить без своей гемолимфы? Но если они возвысились однажды, то что мешает им сделать это ещё раз? В этом и есть Совершенный Фокус, пока недосягаемый, но желанный. Изменить, расколоть и пересобрать свой разум таким образом, чтобы ничто не помешало чистой силе Души сконцентрироваться внутри, позволив перешагнуть через острую грань к другому – высшему – пределу. И плата за это, естественно, выше, чем за простое плетение заклинаний, выше, чем слабые искорки Душ неразумных созданий, выше, чем то малое, что скапливается в тотемах. Плата за это – жизни тех, кому вознестись все равно не дано, кто своим существованием простого жука вполне доволен – а простые жуки, так случается, умирают – и их полные невостребованного потенциала Души. И то, что с этими потерянным Душам гибнет его собственная, он уже не замечает.