Delirium

Дождь в Городе Слез никогда не заканчивается, он идёт, и идёт, и идёт. Его шелест – постоянный аккомпанемент разговорам и городской суете, белый шум, никогда не меняющий ни ритма, ни интенсивности, ни громкости, всегда одинаковый и неизменный. Дождь стачивает камень улиц, чернит гнилью ракушечные вывески и проедает металл механизмов, почти такой же неумолимый как и само время – и столь же вездесущий. Его холодная, ознобная влажность ощущается даже здесь. (Холод металла на хитине, холод, которого он не может знать, но который он знает, холод, просачивающийся внутрь, заменяющий собой все, пока холод не начинает идти изнутри. Комната темная, лампы погасли или, может, разбились, и только яркие вспышки освещают ее, как прерывистый пульс агонизирующего сердца. Холодно и темно, обжигающе и ярко, он одновременно и оболочка, бьющаяся в оковах, и тот, кто стоит напротив нее, и ему нужно время, чтобы скинуть липкую паутину этих навязчивых образов) Впрочем, с высоты Святилища, из-за окна, дождь не кажется такой уж большой силой, бессильно разбивая капли о гладкую прозрачную поверхность. А когда внутри шелестит белесое и яркое, не кажется значимой силой и время, из потока, смывающего всех и вся, превращающееся в неподвижную, как стекло, гладь, по которой сложно определить сколько дней прошло, и прошли ли они вообще (он уже почти не спит, хотя ощущение грёзы, дымка сна постоянно чувствуется в воздухе). Что-то хрустит, практически незаметно. На когтях – стеклянная крошка, серебрящиеся капли и разводы гемолимфы. Кусочки стекла застряли меж хитиновых пластин, но он это только видит, не чувствует (на самом деле, он много чего перестал чувствовать в последнее время, то, что раньше было жжением и зудом, сменилось холодным онемением, и это из-за него, наверное, так легко отмахнуться от этих изменений, и ведь что-то есть в том, как благословенное серебро смешивается с почти бесцветной гемолимфой). (Белые капли не стекают вниз, вопреки логике, они взлетают вверх, словно множество светомух, их рваный свет дёргается и извивается, словно пламя на ветру, и они холодные, они обжигающие, они шепчут тихими плачущими голосами, которые не смолкают, даже когда светлые искры испаряются в воздухе. Шелест в голове похож на шум дождя, такой же нескончаемый, такой же бессмысленный, бессильный, и все же, он ловит себя на мысли, что пытается оттолкнуть голоса подальше, туда, где он не сможет разобрать ни слов, ни имен) Впрочем, видеть теперь тоже непросто, не с той неравномерностью, заполняющей зрение. Все, чего коснулась Душа – пиршество цвета и объема, но все остальное – тусклое и хрупкое, как крыло самого невзрачного мотылька. И, верно, потому ему даже не нужно оборачиваться, когда края виденья касается очередной такой яркий всплеск. – Что тебе нужно? – слова хриплые, но сухие и пресные, будто мумифицированные (с кем он вообще говорил в последнее время?). – Немного твоего благоразумия, может быть? – чужой голос пытается звучать с насмешкой, но куда лучше в нем слышится усталость. Он все же отворачивается от окна (сколько он уже здесь? когда он сюда пришел? как он сюда пришел?) и с сомнением смотрит на Шамана, своевольного, непочтительного по меркам Города Слез, чьи глаза – опять – блещут синевой вместо белого. – Не тебе говорить мне о благоразумии, – отрезает он. – Но больше-то некому, – возражает улитка, делая шаг ближе, и чернильная оболочка будто отделяется от тьмы вокруг. Его посох стучит по полу, вторя не то ритму слов, не то дождя, не то чему-то другому, куда более глубокому, – Помнишь, когда я согласился помочь с исследованиями то сказал, что позже попрошу об ответном одолжении? – И ты, конечно, хочешь попросить о нем сейчас, – он никогда не сомневался, что у улитки есть и свои интересы во всем этом, однако все это… очень не вовремя. Да и Шаман уже некоторое время не принимает участия в этих самых исследованиях, не с тех пор как… С тех самых пор… Как… – О, не волнуйся, это сущий пустяк, – на этот раз Шаману удается вложить в голос достаточно, чтобы в нем чувствовалась усмешка, – Просто выслушай, что я скажу. Он не отвечает, однако и не уходит, и улитка воспринимает это как неохотное согласие. – Я думаю, что эти изыскания нужно прекратить, Мастер Душ. Смешок прорывается сквозь жвалы, едкий и недоверчивый. Прекратить? После всего, что они уже сделали (после всех жертв, после всей гемолимфы на их руках и всех Душ, клокочущих внутри или извивающихся в сосудах)? И это говорит тот, кто прошел большую часть этого (проклятого) пути вместе с ними? – Уже немного поздно, тебе не кажется? – поздно поворачивать назад, поздно сожалеть, поздно раскаиваться, поздно для всех них, для всех, кто умер или не-живет, уже слишком поздно, поздно… …откуда взялись эти мысли? – Может быть. Но лучше я скажу сейчас, чем промолчу совсем, – улитка кажется почти обеспокоенной, что странно для него, – Мы не найдем лекарства. Не так. Может, мы никогда и не могли, может, мы где-то ошиблись. Теперь уже неважно. Если не остановимся, дальше будет лишь хуже. Хор голосов умоляет послушать улитку, но он отмахивается от них. Шаман или лжет, или заблуждается, потому что он ещё не чувствовал себя лучше, а заражение до сих пор не коснулось его (даже если иногда кажется, будто белизна превращается в золото, а холод онемения граничит с обжигающим жаром). – Ты не можешь знать наверняка, – они слишком близко, они уже слишком много нитей оборвали, и, даже если захотят, их не пришьешь обратно, и тогда останавливаться смысла просто нет, – Я не остановлю исследования только из-за того, что тебе что-то кажется. – Мне не кажется, я знаю, – Шаман шипит, незримая ярость клокочет в темноте раковины, – Как думаешь, почему улитки не используют весь потенциал Души? Думаешь, мы не знаем о нем? – болезненно-синие глаза чуть тускнеют, а голос стихает, гулкий и неожиданно древний – Мы знаем. Мы знаем о ее мощи, но избегаем ее. Она не для нас, не для жуков, ни для кого из тех, кто рождается и умирает. Попытаться завладеть этой силой – значит раствориться в ней, стать меньше, чем мертвым, стать просто частью чего-то слишком большого Едва ли это то, чего ты ищешь. Что-то чувствуется в самом воздухе Святилища от этих слов, что-то безмолвное, что-то такое старое, что сам камень под ними и над ними кажется юным. Тени становятся гуще и тяжелее, придавая чужим словам вес. Да, Душа действительно опасна, он знал это уже давно, ещё когда первый заражённый распался в блеклую слизь (позже один такой сгусток, бывший когда-то Искажателем, с хрипом и бульканьем начал ползать по полу, бессмысленно таращась слепо-белыми глазами). И Шаман как будто бы знает, о чем говорит, но почему он не сказал об этом с самого начала? Из безразличия или из-за того, что не верил, что они дойдут до этого, или же просто потому, что это… ЭТО ЛОЖЬ. ШАМАН ЛЖЕТ. – Но раньше это тебя, видимо, не беспокоило, – резко замечает он. (Что-то теплое разрастается внутри, и становится трудно дышать. Мир расплывается, слишком затуманенный, слишком эфемерный, прямо как город за покровом дождя, лишь силуэты, в которых можно угадывать знакомые образы.) – Зато тебя беспокоило, – отвечает улитка, и мягкость в его голосе неожиданно впервые не показалась притворной и будь это хотя полсезона назад, он бы придал этому большее значение, – Я думал, этого хватит. Ты был настроен так решительно, что казалось, этой воли будет достаточно. Но, видимо, нет воли, которую нельзя было бы сломать. Послушай, послушай, послушай его, плачут голоса. Но что это значит для него? Что все было зря? Что нужно оставить, бросить все, как бросил их Король, потерять надежду на исцеление и упустить меж когтей то, что так давно мерцало совсем рядом? Упустить _его_ бессмертие? (Мысль кажется неприемлемой, почти противоестественной, будто ему предлагают отказаться от собственного сердца.) – Я _не_ остановлю исследования, – хрипит он, и что-то обжигает изнутри, расплавляя то последнее, что осталось от его рассудка и, может, от него самого, – И не тебе мне мешать. – Но больше-то некому, – горько повторяет Шаман. Для улитки он быстр. Даже если ему не надо быть таковым, чтобы оставаться опасным, резкий рывок все равно оказывается неожиданностью. Миг – и он распознает формирующееся Опустошающее Пике, любимое заклинание Шамана. У него есть только полмгновения, чтобы прорезать пространство и уйти из-под удара. Часть его хочет задуматься над тем, что происходит (и что этого не должно быть), но другая его часть может думать только об одном. ОНИ ВСЕ ВСТАВАЛИ НА ПУТИ. КОРОЛЬ. ХРАНИТЕЛЬ. ТЕПЕРЬ ШАМАН. НО КОРОЛЬ ИСЧЕЗ. ХРАНИТЕЛЬ В ВЕЧНОЙ ГРЁЗЕ. И ШАМАН ДОЛЖЕН ПАСТЬ. Болезненно-синие глаза снова вспыхивают, когда улитка поднимается, готовясь к следующему удару, и он в ярости, разгоревшейся слишком быстро, словно что-то с удовольствием подкармливали ее, тянется к Душе внутри, заставляя ее скручиваться и искажаться в заклинание. Янтарная сфера вспыхивает, как маленькое солнце, оранжевое свечение пламенем пляшет по стенам, золотые искры текут по серебру (откуда он знает это заклинание, почему оно пришло так легко, что он делает?). – Ох, друг мой, ты… – Шаман замирает, держа посох между ними, будто отстраняясь, решительный синий ненадолго проясняется сочувствующим белым, и этого промедления достаточно. Сфера ударяется о темную оболочку со снопом искр и брызгами черного, серебряного и голубого, но вместо привычного треска хитина слышится только короткий удар раковины о стену. Вряд ли она разбита, но Шаман больше не двигается. Он оказывается ближе, рассматривая улитку. Там, куда попало заклинание, виден ожог, но явно не такой сильный, каким должен был быть – Живокровь сделала свое дело, и ее синие капли теперь медленно сочатся из чернильной плоти и мешаются с чем-то таким же черным, но эфирным – из чего бы ни состояли эти улитки. И, конечно, там есть белое, тонкими жилками выступающее на ране. Что ж, значит, они ещё что-то могут получить от Шамана. Искажатели всегда поблизости – если не по-настоящему, то по крайней мере в том разряженном пространстве между двумя точками. Не говоря уже о том, что их бой должен был быть довольно заметным. – Подготовьте экстрактор, – командует он, отворачиваясь от Шамана. Две вспышки чужого перемещения подтверждают его приказ. Голоса внутри скребуться и скорбно, пронзительно воют, но в Святилище Душ не осталось никого, кто мог бы их услышать.