Exitus letalis

Дождь стекает по стеклу, срываясь с острых, зазубренных краев, напоминающих открытую рану. Вода постепенно заливает пол, омывая горы тлеющих оболочек и слои и слои многолетнего праха, вычищая его, как давно застоявшийся гной. Тусклый сизый свет едва-едва отражается от капель и осколков, усеивающих все вокруг, серебристое мягкое сияние исходит от белой маски, смотрящей снизу вверх двумя черными глазами-дырами, призрачный золотистый… Откуда он? Он знает только то, что проснулся после очень долгого сна. Мысли, так долго разбавляемые стенающими голосами и обжигающими не-его словами, теперь возвращаются медленно, рывками, цепляясь за все подряд и превращаясь в клочья еще до того, как он успевает поймать их. Густое, непроглядное марево последних лет рассеивается, только чтобы обнажить пыль и руины, пустые и холодные. Рассыпающаяся оболочка, не сохранившая ничего внутри. Грёза, незабывшаяся после пробуждения. Грёза. Что есть Грёза? А что есть Душа? Так много времени, потраченного на исследования, эксперименты, так много бутылей и сосудов, заполненных серебром, так много нитей, запутавшихся между его когтей, так много пролитой гемолимфы, давно уже высохшей и забытой – и он все ещё не знает ответ. Быть может, Душа была лишь субстанцией, поддерживающей их существование, дергавшей за их суставы, как за нити марионетки. Быть может, она был идеальным слепком того, чем однажды был жук, плотной паутиной из воспоминаний, желаний и чувств. Быть может, она была лишь ещё одним сосудом для материи, понимания которой они так и не достигли. Быть может, она была и тем, и другим, и третьим. Быть может, она не была ничем из этого. Все, что они когда-либо знали, это то, что Душа была и что она была могущественнее и драгоценнее всего на свете. (Что не помешала ему разрушить свою собственную). Маленькая маска запрокидывается, чтобы посмотреть на него, ее обладатель не говорит ни слова, но он как будто бы слушает, и слова скатываются сами собой, и хотя он их слышит, как слышит хриплый вой ветра, он не чувствует их на своих жвалах, так что, может, он лишь думает их, может, это лишь его бред, мешающийся с речитативом дождя. – Я видел его в своих грёзах. Спасение Королевства, лекарство от чумы… Души, что движут нашими телами – вот ответ! Он хватается за обрывки воспоминаний, но они ускользают от него, как Душа, как вода, как его давно окончившаяся жизнь. Вокруг них сотни распадающихся оболочек, но он не видит их, как не видит и собственного трупа. Он видит и помнит другое, помнит белизну, опаляющую руки, он помнит ее искры, витающие вокруг крошечными пылинками, помнит звон стекла, когда серебристые вихри ударялись об него, помнит чувство надежды, пронзающие разум гвоздем, он помнит… помнит гнев и разочарование, окрасившие последние дни его почти-жизни. – Но Король… Почему?! Он был против всех моих трудов… Вопрос, который он хотел задать годами, наконец вырывается на свободу, ядовитый и отчаянный, но тот, для кого он предназначался, давно ушел, покинул их, предал их, предал его, и трещины этого предательства тянуться сквозь его истерзанные воспоминания – и даже только их осколки режут также больно, как и десятилетия назад. – Его зависть… Его безумие… Встав у меня на пути, он отнял у меня бессмертие! Злость – или лишь память о злости – вспыхивает поспешно-быстро, как искра, попавшая на сухую траву, она ненадолго становиться всем им, но вдруг также внезапно гаснет, исходя на бесцветный едкий дым, оставляя только угрюмое торжество. Когда отдаешь все, что у тебя есть, когда собственными когтями уничтожаешь все, чем дорожил, даже столь горький триумф будет казаться сладким. – Теперь же Король и его Королевство мертвы… А я… Буду жить вечно. Это было единственное, в чем он все ещё был уверен, единственное, что он ещё помнил четко и ясно, даже когда маленькая тень посмотрела на него своими темными глазами, за которыми плескалось что-то большое и древнее, и краткий миг почти-понимания, не-совсем-прозрения коснулся его, но тут же исчез, испарился бледным туманом, так и не найдя, за что можно было бы зацепиться. Потому что ничего, кроме этих слов, от него и не осталось. Когда простое желание превращается в Грезу? Когда безобидное мечтание начинает пускать корни так глубоко и прочно, вытесняя и заполняя собой все? Когда белый начинает полностью растворяться в золотом? Мысли о том, что будет и что только может быть, заменяют мысли о том, что происходит здесь и сейчас, и настоящее отходит на второй план, становясь блеклым фоном, в котором растворяются все “а что если” и “но”, и остаётся только мечта, только цель, горящая притягательно-ослепительно. И это притяжение настолько сильное и настолько бесконтрольное, оно будто постоянное сжатие, непрерывное давление, удары молота по бледной руде, опухоль, медленно раздувающая панцирь – и то, что когда-то было живым и полноценным, становится искаженным и однобоким. Душа умирает, оставляя лишь раскалённый отпечаток, сплетенный из золотистых снов. Может ли такая Грёза остаться, повиснуть, как разорванная паутина на ветру? Вполне. Но можно ли назвать это вечной жизнью? Быть не жуком, не кем-то, а лишь воспоминанием воспоминания, разводами капель на треснувшие стекле? Можно ли считать эхо голосом и ждать, что оно ответит? Он не знает, но теперь это уже неважно, потому что он сделал свой выбор уже очень давно, и теперь ему остаются лишь эти прогнившие плоды. Он исчезает в золотой вспышке, под пристальным взглядом рыцаря-тени, выдыхая свою последнюю болезненно-утешительную ложь, но Мастер Душ остаётся в пустых темных окнах Святилища, мрачно смотрящих на Город, в коридорах, заполненных пылью, прахом и бледными огнями, в холодной стали машин, которыми уже никто никогда не воспользуется. Много позже, когда дверь Храма далеко наверху откроется, а ржавая слизь будет словно смыта чем-то с камней и хитина, немногие выжившие придут сюда, чтобы избавиться от последнего напоминания о кровожадном Святилище – и даже тогда Мастер Душ будет жить в пепле сгорающих оболочек, в кошмарах тех, кто найдет их уцелевшие записи экспериментов или те Блажи и Просчеты, что не сразил Чистый Гвоздь; он будет жить в тихих голосах, передающих истории о том, что здесь произошло, истории, предупреждающие о том, что бывает, когда ваши Грёзы берут над вами верх. Мастер Душ будет жить вечно. Но тот, кем он был, умер уже очень давно.