Глава II. Аффилиация

      — Кавасэ-сан, я знаю, что у тебя происходит в семье, и мне правда безумно жаль, но... — учитель потер переносицу, приподняв очки. — Тебе нужно наладить отношения с одноклассниками. Разлад в классе может сказаться на учебе.       — Разве я стала хуже учиться?       Рури сжала ручку портфеля и уставилась в окно за спиной сенсея. Он лишь изображал вовлечённость, это было очевидно. Подобные разговоры его мало волновали. Беседа ради галочки, ещё один пункт в списке обязанностей, и вот он уже хороший классный руководитель, которому не всё равно. Хотя это было далеко от правды.       Он не прервал урок, когда в её волосы летели мокрые шарики из бумаги. Когда однажды утром на её парте появилась надпись «Сирота», он лишь попросил поскорее стереть её, как будто пятно на доске, а не нож под рёбра.       — Просто попробуй быть... — продолжил он, слегка поджав губы. — Общительнее. Старайся не реагировать на обидные слова. Люди порой бывают… злыми.       Злыми. Хорошее слово для тех, кто пихает в твой шкафчик мусор или прячет сменную обувь. Для тех, кто шепчет за спиной.       Рури почти усмехнулась, но сдержалась.       — Могу идти? — спокойно спросила она.       Сенсей махнул рукой, уже не глядя — обговоренное время вышло. Рури двинулась из кабинета, медленно, не спеша. В коридоре пахло стираными тряпками и чужими духами. Февральское солнце било в окна слишком ярко, как будто назло. И всё равно она шла в больницу. Каждый день. Даже если в классе на неё смотрели, как на странную. Даже если дома никто не ждал.       Рури шла по парку, но перешёптывания одноклассников звенели в ушах. Казалось, она всё ещё сидит за партой, окружённая колкими взглядами и ядовитыми словами. Стоило подумать об этом, и тонкий, еле слышный мышиный писк в голове распухал, превращаясь в какофонию. Голова начинала гудеть, а неясные звуки сливались в четкие слова:       Сирота. Одиночка. Странная. Проклятая.       Рури огляделась. По соседним заснеженным дорожкам шли мамы, ведя за руку малышей. Её ровесники уже мчались в ближайший фастфуд — перехватить бургер, поболтать, сделать домашку вместе.       А она осталась одна.       Давно ли это произошло? Когда мама попала в больницу? Скорее, это стало последней ступенькой. Последним ударом. Когда ушёл дедушка, Рури потеряла первого по-настоящему важного человека. Большая часть семьи её не принимала, но дедушка и бабушка любили искренне. Она была их маленькой гордостью, внучкой, с которой дед обожал гулять по саду и делиться мыслями. Казалось, Рури выплакала все слёзы на его похоронах. А спустя месяц, не выдержав разлуки, за ним ушла бабушка.       Потом — подруга. Та, с кем она была неразлучна с самой начальной школы. Жили по соседству, вместе шли на уроки, устраивали ночёвки, ссорились из-за пустяков и мирились так же быстро. Но всё кончилось, когда отца подруги перевели в Киото. Её семья уехала, и связь оборвалась.       После этого оказалось, что у Рури в классе больше никого и не осталось. Она попробовала наладить отношения, но не вышло. Все уже сбились в группки, и никто не захотел брать её в свою. Осталась одна. А дальше сработало старое правило — слабое звено выталкивают первым. Чтобы сплотиться ещё сильнее, людям легче найти общего врага. Даже если человек не делает ничего плохого. Или, наоборот, особенно если не делает. Реагировать Рури не хотелось, давать повод тем более. Она молчала. Делала вид, что не слышит, не видит. Что это её не касается.       “Руру, не давай волю негативным эмоциям”, — в такие моменты, сквозь оркестр постороннего шума, тихо пробивался ласковый голос матери. — “Я знаю, как может быть тяжело, но ты справишься.”       Он звучал чётко. Всегда в нужную секунду. Будто кто-то включал его в наушниках.       Перед ней бесшумно разъехались автоматические двери госпиталя, и в нос тут же ударил резкий, отрезвляющий запах спирта и хлора. Рури шмыгнула носом и уверенно зашагала по знакомому маршруту — к зоне ожидания. Всё было привычно до автоматизма: тот же слегка облупленный указатель, те же зелёные стулья вдоль стены, та же прохлада, въевшаяся в кафельные стены.       До посещения оставалось ещё полчаса, и терять время попусту не хотелось. Она достала тетрадь и механически раскрыла её на нужной странице, ведь делать домашние задания здесь было куда проще, чем дома у тёти. Стоило ей переступить порог, как она превращалась в Золушку, исполняющую бесконечные запросы, будь то уборка, готовка и тому подобное. Но есть крыша над головой, так что грех жаловаться.       Она провела пальцем по строчке, запнувшись — цифра была не та. Щёлкнула ластиком, стёрла, снова записала. И в этот момент чей-то резкий голос пронёсся по коридору:       — Я сказал, мне не нужна помощь.       Рури чуть подняла голову, узнавая голос. Через несколько секунд он появился из-за поворота — мальчик в чёрном свитере, с тёмными, растрепанными волосами, со сжатыми губами и злостью, светившейся в глазах. Мегуми быстро шёл в сторону выхода, но взгляд на мгновение зацепился за неё, и он остановился.       — Привет.       — Привет, Фушигуро-кун, — отстранено ответила Рури и опустила взгляд в записи.       Он замер от её неожиданно холодного тона и выражения лица. Встал как вкопанный, ровно на сенсоре, и автоматическая дверь попыталась закрыться… и снова открылась. Звук мотора заскрипел, и Мегуми поморщился, шагнул с дороги прямо к Рури. Он опустился на соседнее место и сложив ладони в замок заговорил:       — Мне позвонили, сказали срочно приехать. Вот я и сорвался сюда.       — Всё в порядке? Как она? — Рури наконец отложила свою тетрадь.       — Оказалось, ничего серьезного, — Мегуми выпрямился. И добавил чуть тише: — Главное, чтобы хуже не стало.       Кавасэ поджала губы и осторожно положила ладонь ему на плечо, заставив посмотреть на себя. Простой жест куда лучше тысячи успокаивающих фраз. Она знала, потому что проходила через то же самое. Она знала, каково это — ждать и бояться. Именно поэтому они и встретились. Именно это их и сблизило.       — Ты сегодня позже пришла, — произнёс он, словно возвращая разговор к чему-то более привычному. Безопасному.       — Задержалась в школе. Помогала учителю.       Фушигуро был единственным, с кем она могла перекинуться хотя бы парой слов без страха быть осмеянной или отвергнутой. Он выслушал, когда она впервые, сбиваясь и сжимая пальцы, рассказала про жизнь у тёти. Он не жалел, не давал советов, не задавал лишних вопросов. Просто слушал. Этого было достаточно.       Но дальше идти она не могла. Внутри словно стояла чёткая граница. Всё, что касалось школы, её одиночества, презрительных взглядов и злобы вокруг, должно было остаться там. Ей не хотелось, чтобы Фушигуро знал об этой стороне её жизни. Она боялась, что он увидит в ней ту самую «странную девочку», с которой никто не дружит. А дружить ей хотелось.       Мегуми не стал копать глубже, хотя по Рури, как по раскрытой книге, легко было читать, по крайней мере, ему. Она выглядела огорчённой, но не спешила делиться. Возможно, стеснялась. Возможно, боялась, что разговор только сильнее расковыряет рану.       — У меня тут… — он залез в мятый бумажный пакет, доставая небольшую коробочку. — Сладости из Хиросимы. Пробовала когда-нибудь момидзи-мандзю? Мне тут привез…       Фушигуро замялся. Рури смотрела прямо на него, с лёгким любопыством в глазах. Он пытался подобрать подходящее слово для Годжо, но буквально ничего не ушло на ум. А если и шло, то такое точно не стоило произносить вслух.       — Знакомый, — выдал он наконец, откашлявшись. — Просто… знакомый. В общем, угощайся.       Рури молча взяла одну из сладостей, поблагодарив лёгким кивком. Аккуратно поднесла к губам и откусила. Мягкое тесто с начинкой из бобов распалось во рту — вкус оказался неожиданно сладким и обволакивающим. То ли от угощения, то ли от его жеста на её лице появился румянец. Она прикрыла рот рукой, чтобы проглотить, и, опустив взгляд, улыбнулась.       — Очень вкусно. Спасибо.       — Правду говорит, что сладость — лекарство от плохого настроения.       — Кто говорит? — Рури быстро стёрла крем с щеки и посмотрела на него с прищуром. — Твой тот самый "знакомый"?       Мегуми улыбнулся. В груди неожиданно поселилось облегчение, и он спокойно выдохнул.       — Ага.

***

      Сатору чихнул.       И именно в этот момент гудки сменились раздражённым женским голосом:       — Годжо, это ты, что ли? Издеваешься?       — И тебе доброе утро, Утахиме-чан! — бодро отозвался он. — Для справки: я не нарочно. Стой, а у тебя мой номер не записан что ли? Как жестоко!       Он почувствовал, что она была очень сонной, а внутри потихоньку скапливалась злость.       — Что ты хочешь?       — Вообще-то, — он прочистил горло и добавил: — С днём рождения тебя! Я первый позвонил, да?       В трубке повисла короткая, подозрительная тишина. Как говорится, затишье перед бурей. Понимал ли Годжо, когда звонил? Разумеется.       — Ты… — медленно начала Утахиме, — ты сейчас серьёзно?       — Абсолютно! Такой вот небольшой сюрприз.       Голос на другом конце провода резко сорвался на крик:       — Годжо, ты звонишь мне в пять утра в мой выходной, чихаешь в трубку со всей дури… Какой к черту сюрприз!       Сатору отстранил телефон от уха и удовлетворённо кивнул. Дальше он не разобрал и не особо вслушивался в её гневные речи.       — Ну вот, — вздохнул он. — А я хотел пожелать тебе здоровья, счастья и крепких нервов.       — У меня они были до твоего появления в моей жизни!       — Не каждый так сможет, — самодовольно заметил Сатору. — Согласись же.       — Годжо, я вешаю трубку!       — Много не пей, Утахиме-сенсей!       Несмотря на очень ранний звонок и колкости Годжо, глубоко внутри Утахиме была ему благодарна. Ей было приятно. Но ни за что в жизни она не дала бы Сатору об этом узнать.       Он отключился, всё ещё улыбаясь, и откинулся на спинку кресла, закинув ноги на край стола. Словесная перепалка немного отпустила напряжение, но бумаги под подошвами предательски зашуршали, напоминая о работе. На обложке верхней папки жирным шрифтом значилось: «Дело №606».       То самое дело, которое Масамичи всучил ему поздним вечером, велев к утру прийти хоть с какими-нибудь, пусть даже самыми малейшими, догадками.       Годжо лениво пролистал несколько страниц до звонка. Фотографии, сухие отчёты, опросы родственников, даты. Дело о самоубийствах. Разные районы Токио, разный возраст, разный социальный статус. Никаких пересечений. Ни родственников, ни общих мест, ни совпадающих обстоятельств, если не считать одного.       Следы проклятой энергии.       Один случай — офисный работник. Второй — домохозяйка. Третий — подросток. У всех одна и та же картина: внезапный приступ агрессии, потеря контроля, летальный исход. И слабый, но отчётливый след проклятия, будто кто-то аккуратно прикоснулся и исчез.       — Не люблю я такое, — пробормотал он.       Скорее всего, проклятие питалось людским недовольством собственной жизнью. Слишком уж закономерным был итог. Но где они могли пересечься? Оно перемещалось? Оставляло метку, которая срабатывала позже? Или внутри человека что-то пускало корни, медленно срастаясь с ним и подталкивая к этому?       Годжо стал необычно скептичен и даже немного параноидален. Ему повсюду мерещились его следы. Он знал, что с группой проклятых духов покончено. Знал, но в сознании упрямо всплывало слово «вроде», и за ним тянулись сомнения. Он где-то промахнулся? Совершил ошибку?       В дверь постучали, от чего он выпрямился и убрал свои длиннющие ноги со стола.       — Входи.       В проёме показалась чёрная шевелюра. Юта поклонился, вошёл внутрь и закрыл за собой дверь. Он выглядел чуть напряжённым — плечи собраны, взгляд усталый, под глазами залегли заметные тени.       — Годжо-сенсей, вы звали?       — Ага. Извини, что дёрнул так внезапно, — он лениво махнул рукой. — Что, разница во времени даёт о себе знать?       — А, ну… — Юта неловко потянулся к глазам, будто пытаясь стереть пальцами мешки. — Есть немного. Ничего, потом отосплюсь.       — Загляни к Сёко, найдет тебе что-нибудь для сна, если что. — Сатору кивнул на стол.— Поди, глянь. Что думаешь?       Юта подошёл ближе и пробежался глазами по материалам. Чем дальше он читал, тем сильнее хмурился.       — Люди не связаны между собой… — тихо произнёс он. — Совсем.       — Так, — кивнул Сатору. — Именно. Ни единой ниточки. А энергия есть.       — Значит, это не случайность.       — Всё верно, мой ученик, — Сатору скрестил руки. — Кто-то очень старается, чтобы выглядело как обычные самоубийства, но при этом не подчищая полностью за собой след.       Юта поднял взгляд. Осмысленный, сосредоточенный. Он включился в дело быстро, что не могло не радовать самовлюбленную натуру Годжо.       — Думаете, это проклятие высокого уровня?       Сатору чуть наклонил голову.       — Думаю, это тот случай, когда тот, кто стоит за этим, опаснее самого проклятия.       Он на секунду замолчал, затем добавил уже легче:       — И мне это не нравится. А если мне что-то не нравится, значит, скоро у всех появится ещё одна головная боль.       Юта кивнул, сжав пальцы на папке.       — Что вы хотите, чтобы я сделал?       Сатору улыбнулся широко, почти беззаботно. Но в глазах, скрытых очками, мелькнул холод. Он поравнялся с Оккоцу и похлопал по папке.       — У меня есть ощущение, что это только начало. Это капкан.       — И мы в него попадемся?       Годжо наклонился к Юте и совершенно серьёзно ответил:       — И мы в него попадемся.

***

      Её руки были тёплыми. Рури помнила их прикосновения так ясно, будто всё это было вчера. Как она тискала её щёки, мягко гладила по голове, давала пять.       Веки Кавасэ Наоми вот уже третий месяц оставались закрытыми.              Почти никто её не навещал. Только собственная дочь. Порой Рури могла до боли в глазах всматриваться в её лицо и ждать — вдруг что-то изменится. Что угодно: дрогнут веки, шевельнётся палец, приоткроются губы. Первые недели она даже ходила в храм, цепляясь за любую надежду, но после нескончаемых насмешек тёти о пустой трате времени оставила эту затею.       В какой-то момент ей показалось, что лучше просто проводить это время здесь. С ней.       Рассказать, что нового она увидела и выучила, как проходят будни. Про школу вскользь, про жизнь у тёти осторожно. Про Фушигуро... При упоминании его имени голос становился тише и робее, будто в любой момент он мог пройти и услышать. Но сегодня он действительно был рядом. Пришёл вместе с Рури в палату и познакомился с мамой. Когда Мегуми вошёл и, чуть сконфузившись, поклонился, назвавшись её другом, Кавасэ залилась краской. Хорошо, что успела отвернуться. Если бы Наоми была в сознании, она бы непременно улыбнулась и задала пару слишком прямых вопросов. Смутила бы окончательно. Если бы.       Задержался он, впрочем, ненадолго.       Телефон завибрировал у него в кармане неожиданно. Фушигуро взглянул на экран и почти сразу нахмурился. Извинившись, он вышел из палаты и до Рури донеслись обрывки диалога:       — Ичиджи-сан? Да, ещё в больнице. Оккоцу-сан? Какой артефакт? Ещё и палец? Я понял. Скоро буду.       Он вернулся быстро.       — Мне… — он замялся. — Мне нужно ехать.       — Что-то случилось? — Рури подняла на него взгляд.       — Да, и лучше не медлить, — он вздохнул, забирая сумку с тумбочки. — Прости.       — Ничего, — она качнула головой. — Всё нормально. Удачи тебе.       Он поколебался ещё секунду, словно хотел сказать что-то ещё, но лишь кивнул и скрылся за дверью.       Она посидела ещё немного, досчитала до круглого времени, а затем поднялась. За окном уже начинало смеркаться. Свет менялся, становился мягче, и тени вытягивались по полу палаты.       Рури аккуратно взяла коробку со сладостями, которую дал Фушигуро, и направилась к выходу. Домой не хотелось нести. Кузина с кузеном всё равно отнимут: «поделись», «чего ты жадничаешь», «не заслужила». В том доме не было понятия, что вещи могут быть её.       Лучше съесть по дороге. И эта мысль была почти утешительной.       В коридоре она замедлилась, услышав разговор у стойки медсестёр.       — Да тебе показалось, — отмахнулась одна.       — Нет, говорю же, — возразила другая, понижая голос. — Это была та самая актриса. С ней ещё фильм недавно вышел. Ну, про…       Рури невольно замедлила шаг и оглянулась. Любопытство кольнуло где-то внутри. Она посмотрела в сторону, куда кивнула медсестра, и в этот же момент в кого-то врезалась. Коробка выскользнула из рук. Раздался глухой звук, крышка приоткрылась, и сладости посыпались на пол.       — Ой… — выдохнула Рури, тут же присев. — Простите, я не…       — Ничего страшного, — раздался спокойный, мягкий голос.       Перед ней стояла женщина. Высокая, аккуратно одетая, с тёмными локонами, свободно лежащими на плечах. В руках у неё была небольшая бумажная сумка, из которой выглядывала упаковка знакомой кондитерской.       — Ты не ушиблась? — спросила она, тоже опускаясь на корточки.       Когда их лица сровнялись, Рури заметила её ярко-зелёные глаза. От женщины исходил лёгкий аромат мускуса, тёплый и ненавязчивый, с едва уловимой сладкой нотой. Он не сочетался с запахом лекарств вокруг и оттого запоминался сильнее. Рури на секунду растерялась, забыв ответить.       — Я… нет, — она покачала головой, спохватившись. — Всё в порядке.       Женщина кивнула и перевела взгляд на рассыпавшиеся по полу сладости.       — Я… не хотела их домой нести, — вырвалось у неё, прежде чем она успела подумать.       Фраза прозвучала слишком грустно и до боли по-детски. В груди кольнуло, оставляя неприятную, тянущую досаду. Это был первый подарок от Фушигуро, и пусть слова были правдой, ей совсем не хотелось, чтобы у бедных момидзи мандзю был такой конец. В тот же момент ей стало стыдно и за свои слова, и за испорченный подарок.       Незнакомка на секунду замерла, а потом раскрыла сумку и достала два аккуратно упакованных пирожных с ленточкой.       — Тогда возьми вот это, — она протянула их ей. — Кастелла. Я от голода купила больше, чем смогу съесть.       — Что вы, не стоит... — Рури растерянно подняла взгляд.       — Мне так будет спокойнее, — мягко ответила женщина. — А эти лучше выбросить.       Рури осторожно взяла упаковку, всё ещё борясь с сомнениями.       — Спасибо…       — Не за что, — женщина легко улыбнулась.       Она первой поднялась и, не спрашивая, протянула Рури руку. Ладонь оказалась тёплой и бархатистой. Затем незнакомка наклонилась и аккуратно собрала рассыпавшиеся сладости, сложив их обратно в коробку, прежде чем отправить её в урну неподалёку. Потом она посмотрела на Рури. Чуть дольше, чем требовала простая вежливость. Взгляд был внимательный, изучающий, словно женщина хотела запомнить или убедиться в чём-то. Кавасэ это слегка смутило. Она опустила глаза и сжала пальцы, всё ещё ощущая тепло чужой ладони.       — Что ж, приятного вечера. И не грусти.       Она развернулась и пошла дальше коридору. Рури проводила её взглядом до самого поворота, прежде чем опомнилась, будто упустила что-то важное, не успев понять что именно. И тут её слух снова уловил обрывок разговора медсестёр:       — Точно, вон она! Миямото Асами.