Часть 7

      Незуко осознавала, что во всём произошедшем виновата лишь она сама: её меркантильность, самоуверенность и глупость. Ведь только такая недальновидная особа, как она, не желала признавать, что её план с самого начала был обречён на провал.       Она допустила ошибку, и несколько часов назад ей пришлось заплатить за это высокую цену: она лишилась чести, достоинства и, кажется, даже здоровья. Незуко чувствовала себя настолько плохо, что едва могла двигаться: каждый шаг отдавался болью внизу живота, а каждый вздох давался с невероятным трудом. В её голове всё ещё звучал холодный и пронизывающий голос Санеми.       Его слова, словно осколки льда, продолжали терзать её сознание, каждое из них — удар кнута по израненной душе. Незуко съёжилась, словно загнанный зверь, пытаясь укрыться от этого шторма ненависти, бушующего в её голове.       Её тело — поле битвы, истерзанное и опустошённое. Боль, словно голодный зверь, рвала на части её внутренности, лишая сил.       Незуко чувствовала себя сломанной куклой, выброшенной на свалку, забытой и ненужной.       Горький привкус поражения заполнил её рот, словно яд. Она, наивная мечтательница, вообразила себя великим стратегом, способным перехитрить мир. Но мир оказался безжалостным учителем, преподавшим ей жестокий урок: «Не строй замки на песке, ибо море смоет их в одно мгновение». И море действительно смыло всё: её надежды, мечты, её саму.       Незуко одолевали воспоминания, от которых хотелось укрыться, но скрыться от самой себя было невозможно. Нервная дрожь, охватившая её, грозила перерасти в истерику, но при появлении родителей ни один мускул на лице Незуко не дрогнул.       Ни мать, ни отец, глядя на неё в этот момент, не могли и предположить, что совсем недавно их дочь, пережив болезненное лишение девственности, сидела на асфальте возле незнакомого многоэтажного дома, её тошнило, и прохожие всерьёз собирались вызвать скорую помощь.       Однако в той девушке, корчащейся от боли и унижения, сложно было бы узнать Незуко, которая в этот момент сидела за семейным столом. Она очаровательно улыбалась, шутила, рассказывала истории о своих приключениях в университете, без умолку говорила, стараясь развеселить близких. Со стороны могло показаться, что день Незуко прошёл просто восхитительно весело, но только она знала, что за её натянутой улыбкой скрывалось нечто иное.       … — В общем, это был какой-то фарс, — подытожила Незуко, с трудом проглатывая кусок мяса под пристальным взглядом матери. Её горло будто сжималось от напряжения, но она продолжала улыбаться, хотя внутри всё кипело. — Зато спать буду как убитая.       Мать и отец не могли сдержать улыбки, наблюдая за Незуко. Её искренняя радость и умение находить повод для смеха всегда приносили им утешение и тепло. Каждая её улыбка, даже самая мимолетная, была для них драгоценным светом в серых буднях. С детства Незуко знала, что её дар — это не просто талант, а способ подарить близким счастье, поэтому она с лёгкостью и азартом освоила искусство лицедейства.       Эти вечера после долгого рабочего дня стали для их семьи настоящей отдушиной. Незуко, словно сказочная фея, врывалась в дом с ворохом историй, полных приключений и неожиданных поворотов. Её смех был заразительным, и даже самые серьёзные моменты превращались в беззаботные моменты радости. Родители слушали её с улыбками, а младшие братья и сестра затаив дыхание, а потом не могли удержаться от смеха.       Но теперь, когда Незуко поступила в университет в большом городе, эти вечера стали лишь далекой мечтой. Расстояние и суета студенческой жизни отдалили их друг от друга, и теперь такие моменты тепла и близости были редкостью.       Для Незуко было истинным наслаждением поднимать настроение своим родителям. Она видела, как они устают, и хотя не могла избавить их от всех забот, старалась помочь хотя бы таким способом. Сегодня поддерживать привычный уклад жизни оказалось особенно трудно.       Незуко сидела на краешке стула, стараясь не шевелиться лишний раз. Ноющая боль внизу живота не давала покоя, словно напоминая о том, что её тело не в порядке. Она изо всех сил пыталась улыбаться, чтобы родители не заметили её состояния. Но иногда боль становилась невыносимой, и Незуко чуть не вздрагивала, но тут же быстро прикрывала это жестом или смехом.       Она рассказывала истории, стараясь наполнить дом светом и радостью. Её голос звучал бодро, хотя внутри всё сжималось от боли. Но Незуко не могла позволить себе слабость. Она должна была быть сильной, чтобы поддержать родителей. Ведь они так много делают для неё, и она должна отплатить им тем же, даже если это стоит ей больших усилий.       Незуко едва-едва выдержала ужин, не выдав ни единой эмоции. Это было невыносимо, но она справилась. С трудом добравшись до своей комнаты, она рухнула на кровать, свернулась калачиком и тихо заплакала, не в силах сдержать слёзы. Ночь превратилась в бесконечный поток горьких рыданий, и она не могла успокоиться, чувствуя, как внутри разрывается от боли.       Незуко осознавала, что сама позволила Санеми причинить ей столько боли, сама бросилась в пасть тигру. Но это осознание не приносило облегчения, а только усиливало чувство вины и беспомощности.       Тело Незуко содрогалось в конвульсиях отчаяния: руки тряслись, а глаза болели от слёз. Незуко не знала, что предпринять, и это осознание доводило её до состояния крайнего отчаяния. До последнего момента она не могла поверить, что Санеми окажется способен на столь гнусный поступок, хотя разве ей было говорить о низости и подлости?       Несмотря на угрозы, высказанные им в машине, Незуко, войдя в квартиру, до последнего надеялась, что он просто поднимет её на смех и отпустит. Но он не только не отпустил её, но и напоследок не преминул поглумиться над уже поверженным противником. Незуко чувствовала себя глубоко униженной, но не могла ничего предпринять, поскольку с самого начала их общения усвоила непреложное правило: таким, как Санеми, не отказывают.       Её душа, словно хрупкий цветок, истоптанный грязными сапогами, увядала под гнётом унижения. Каждое слово Санеми врезалось в память отравленным кинжалом, оставляя кровоточащие раны. Незуко чувствовала, как её мир рушится, словно карточный домик, сметаемый ураганом.       В голове пульсировала мысль: «Неужели это конец?» Неужели её жизнь, полная надежд и мечтаний, превратилась в жалкое подобие существования? Слёзы, словно раскалённые капли лавы, обжигали щёки, но не могли смыть въевшуюся в сердце боль. Незуко казалось, что её крик застрял в горле, не в силах вырваться наружу.       Она словно бабочка, попавшая в паутину безжалостного паука. Её крылья, ещё недавно такие яркие и сильные, теперь беспомощно трепетали, обречённые на гибель. Незуко чувствовала себя преданной, обманутой и сломленной.       В этот миг отчаяния в ней проснулось глухое, тлеющее пламя ненависти. Ненависть к Санеми, к его жестокости, к его безнаказанности. И вместе с этой ненавистью зарождалось робкое зёрнышко надежды. Надежды на то, что когда-нибудь она сможет вырваться из этого кошмара и отомстить за все свои унижения. Надежды на то, что она сможет снова взлететь, расправив свои опалённые, но не сломленные крылья.       Хотя Незуко и лелеяла мечту о мести, она также осознавала, что один звонок Санеми способен разрушить её репутацию и лишить возможности продолжить обучение в престижном учебном заведении. Потерять это Незуко не могла себе позволить, ведь в противном случае она не имела бы морального права смотреть в глаза своих родителей, полные надежды.       Страх и ощущение справедливого возмездия смешались в душе девушки, превратив её в безвольную марионетку. Однако теперь уже не было смысла искать оправдания своим действиям, пришло время признать горькую истину: она — ничтожное, бесполезное и неспособное к самостоятельным поступкам существо.        И вот, едва Незуко смирилась с этим, как глубокая ночь внезапно нарушилась резким звонком телефона. Этот звук заставил её вздрогнуть. Она ненавидела такие звонки каждой клеточкой своего существа, потому что они всегда означали что-то ужасное. В такие часы телефон звонил только для одной причины — чтобы сообщить о трагедии. Но в этот раз что-то было не так. Интуиция подсказывала ей, что причина ночного беспокойства скрыта в чём-то ином, и это предчувствие лишь усиливало её тревогу.       С трудом преодолевая боль, которая, казалось, пульсировала в каждой мышце её тела, Незуко заставила себя подняться. Её шаги были медленными и осторожными, чтобы не разбудить родителей. Она направилась на кухню, где телефон мог не потревожить их сон. На дисплее высветился незнакомый номер. Незуко на мгновение замерла, её сердце забилось быстрее. Однако, собрав волю в кулак, она всё же нажала на кнопку ответа. Но уже через секунду, услышав голос на другом конце провода, она пожалела о своём решении.       — Через час у меня самолёт, — произнёс Санеми, и его голос звучал ровно. — Внеплановая поездка. Приеду через пару дней, так что будь готова к встрече. Время и место сообщу позже. И не советую тебе пытаться что-либо предпринять, поскольку…       — Хорошо тебе долететь, — обречённо прошептала Незуко и тут же сбросила вызов, ощущая, как её тело вновь сковывает напряжение.       «Тебе долететь, а мне — не разбиться», — подумала она.       В тишине комнаты эхом отдавались последние слова Санеми, словно приговор, вынесенный без суда и следствия. Незуко чувствовала себя вновь бабочкой, но теперь приколотой булавкой к картонной стене, трепещущей в тщетной попытке освободиться от невидимых нитей, связывающих её по рукам и ногам. «Не советую тебе пытаться что-либо предпринять…» — фраза висела в воздухе, подобно дамоклову мечу, угрожая обрушиться на её и без того израненную душу.       В груди разрастался ледяной цветок отчаяния, пуская корни в самое сердце. Каждый лепесток был пропитан страхом и безысходностью, заставляя Незуко чувствовать себя песчинкой, затерянной в безбрежном океане, брошенной на произвол судьбы. Она знала, что Санеми не бросает слов на ветер. Его обещания всегда были исполнены, а угрозы — реализованы с пугающей точностью.       «Время и место сообщу позже…» — это звучало как приглашение на казнь, где Незуко предстояло сыграть роль жертвы, без права на защиту и оправдание. Она представляла себе его холодный, непроницаемый взгляд, словно ледник, сковавший всё живое вокруг. В этом взгляде не было ни капли сочувствия, лишь безжалостная решимость.       Незуко прикрыла глаза, пытаясь укрыться от надвигающейся бури, но тщетно. В голове роились обрывки воспоминаний, словно осколки разбитого зеркала, отражающие лишь боль и разочарование.       Она измученно выдохнула, опустилась на пол, по-детски притягивая колени к груди и отрешённо посмотрела в ночную пустоту. Просто так Санеми её не отпустит. В эту секунду Незуко поняла это слишком отчётливо.

***

      Санеми не давал о себе знать целую неделю. Казалось бы, можно было перевести дух, но Незуко понимала, что это всего лишь очередная психологическая уловка. Санеми никогда не был сторонником простых решений, и ему всегда нравилось устраивать целое представление, поэтому вряд ли его поведение с ней было бы исключением.       Он, несомненно, приехал несколько дней назад, но не спешил появляться, очевидно, решив дать ей время окончательно взвинтить себя. И в целом, ему это удалось, поскольку, несмотря на здравый рассудок и понимание его намерений, при мысли о Санеми Незуко охватывала паника.       Его молчание было подобно тишине перед бурей, тягучей и зловещей. Каждая секунда, вырванная из его присутствия, была наполнена не облегчением, а предчувствием неминуемой грозы. Сердце билось как пойманная в клетку птица, отчаянно стремясь вырваться на свободу, подальше от этой давящей неопределенности.       «Ожидание смерти хуже самой смерти», — всплыли в памяти слова старой пословицы.       И Незуко чувствовала, как эта истина прорастает в ней, пуская корни страха и сомнений. Санеми был словно хищник, играющий с жертвой, медленно затягивающий петлю вокруг её шеи, наслаждаясь каждым её вздохом отчаяния. Незуко знала, что он наблюдает, чувствует её страх, питается им, как демон питается человеческой кровью. И эта беспомощность опьяняла его, даря ему власть, которой он так жаждал. Незуко оставалось лишь ждать неминуемого удара, зная, что он будет точным и болезненным, как удар клинка.       И хотя Незуко, как обычно, посещала университет и общалась с однокурсниками, она в глубине души продолжала ожидать появления Санеми. Она знала, что он не оставит её в покое, и оказалась права. Примерно через неделю Санеми дал о себе знать, отправив ей короткое сообщение:       «В 4 часа на парковке», — гласило оно.       Одна короткая фраза, казалось бы, ничего особенного, но она мгновенно выбила Незуко из колеи. Первым её порывом было сбежать, но, поразмыслив, она лишь горько усмехнулась. Провоцировать Санеми явно не было выходом из ситуации. Это как подливать масла в огонь бушующего пожара. Возможно, он скажет, что она ему надоела? Как говорится, надежда умирает последней, словно тонкий лучик солнца, пробивающийся сквозь плотные тучи. Но поговорить им было необходимо. Это был неизбежный шторм или шквал, который нужно было пережить, чтобы вновь увидеть чистое небо.       Однако Санеми вновь сумел её удивить. В назначенное время Незуко пришла на парковку, где было не так много машин, и довольно быстро отыскала нужную. Увидев Санеми за рулём, она вздохнула, открыла дверь и села рядом с ним.       Санеми выглядел мрачным и заметно осунувшимся. С их последней встречи прошла всего неделя, но по его лицу можно было подумать, что прошёл целый год. Возможно, будь они в иных отношениях, Незуко спросила бы, что случилось. Но сейчас она молчала, ожидая, что будет дальше.       Санеми некоторое время хранил молчание, а затем внезапно схватил её за шею, притянул к себе и впился в её губы своими. Незуко осознавала, что таким образом Санеми снимает напряжение, и понимала, что необходимо расслабиться, иначе ситуация может ухудшиться, но сделать это было крайне сложно.       Преодолев себя, она разомкнула губы и попыталась представить нечто менее унизительное, чем происходящее. В конце концов, поцелуй — это всего лишь физиологический акт, который не обязательно должен быть наполнен любовью и светлыми чувствами. Незуко подалась вперёд, постепенно расслабляясь и выполняя то, что от неё требовалось.       Поцелуй завершился столь же внезапно, сколь и начался. Санеми мгновенно отстранился, и в его глазах промелькнуло нечто недоброе, что Незуко тотчас же уловила, но не смогла истолковать должным образом. Она осознавала лишь одно: Санеми был в ярости и требовал от неё безоговорочного подчинения.       — И что же дальше? — спросила Незуко охрипшим от волнения голосом. Мысли в голове путались, и она не знала, как продолжить разговор.       Санеми, казалось, не собирался отвечать на её вопрос.       — Послушай, давай поговорим как взрослые люди, — начала Незуко. — Я думаю, что…       — А ты разве знаешь, что такое взрослость? — перебил её Санеми, его голос звучал холодно и цинично. Он резко развернулся к ней, и его глаза, обычно скрытые за маской безразличия, теперь пылали раздражением. — Не стоит строить из себя того, кем ты не являешься. Ты не умеешь думать, Незуко. И не пытайся обмануть меня своими высокопарными и фальшивыми речами. Я слишком устал, чтобы тратить время на бессмысленные разговоры.       Услышав его желчный комментарий, Незуко почувствовала, как её сердце сжалось от обиды. Слова, словно холодные иглы, пронзили её душу, оставив болезненный след. Она понимала, что заслужила эти обидные слова, но от этого боль не становилась меньше. Каждое резкое замечание ранило её глубже, чем она могла себе представить, и выбивало из равновесия, заставляя чувствовать себя уязвимой и беспомощной.       — В таком случае, чего же ты от меня хочешь? — всё же выдавила Незуко из себя.       — Того, на что ты способна, — Санеми усмехнулся. — Для тех, кто мыслит меркантильно, поясню: секс.       Незуко прикрыла глаза, пытаясь подавить раздражение. Ей приходилось выслушивать эти унизительные слова и сдерживать подступающие эмоции.       — Каждую пятницу месяца, — продолжил Санеми. — Стабильно, о встречах вне плана я буду предупреждать заранее. Отработаешь месяц и свободна. Не советую обманывать меня и пытаться уйти, иначе будет только хуже.       — Я не буду обманывать, — прошептала Незуко, стараясь скрыть дрожь в голосе. — Я выполню все условия.       Санеми кивнул, его ухмылка стала шире.       — Отлично, — произнёс он, и в его голосе прозвучало удовлетворение.       Незуко закрыла глаза, пытаясь сдержать подступающие слезы. Она знала, что впереди её ждет долгий и трудный месяц, но надежда на освобождение давала ей силы.       — Я…       — Тебе пора, — Санеми решительно кивнул в сторону двери, его взгляд был холодным и непреклонным. — Не стоит меня задерживать, — добавил он, впиваясь глазами в Незуко.       Девушка почувствовала, как её сердце сжалось. Она поспешно вышла из автомобиля, стараясь не смотреть на Санеми, и направилась к выходу с парковки. В воздухе витало напряжение, которое невозможно было игнорировать. Всего лишь месяц — и она снова будет свободна. Или нет? Незуко не могла отделаться от ощущения, что этот месяц станет лишь началом чего-то гораздо более страшного.       Тогда она и представить себе не могла, что её жизнь больше никогда не станет прежней.