Часть 8

      Наступали тяжёлые времена. Изменения, которые давно назревали, застали Санеми врасплох. Он не смог предугадать все повороты, и его молодая компания, созданная с такой надеждой и энтузиазмом, начала стремительно терять деньги. Это был не просто финансовый удар — это был сокрушительный удар по его самолюбию и уверенности.       В свои двадцать четыре года Санеми понял, что быть руководителем — это гораздо сложнее, чем он себе представлял. Недостаток опыта и знаний ощущался особенно остро. Гуманитарное образование, которое он получил, казалось бесполезным в этом мире цифр и стратегий. Санеми не мог не сожалеть о том, что не прислушался к предостережениям матери и не выбрал экономический факультет.       Теперь он понимал, что упустил шанс, который мог бы изменить его жизнь.       Дни превратились в серую карусель из совещаний, отчётов и бессонных ночей. Каждая потерянная сделка отзывалась эхом поражения в его сердце, словно трещина, расползающаяся по хрупкому фарфору надежды. Финансовые показатели напоминали зловещую статистику с фронта, где он, капитан тонущего корабля, пытался латать пробоины, но волны обстоятельств неумолимо захлёстывали палубу.       «Ad astra per aspera», — шептал он себе, пытаясь найти утешение в латинской мудрости, но звёзды казались такими далёкими и недостижимыми.       Тяжесть ответственности давила на плечи Санеми, словно свинцовый плащ. Он чувствовал себя голым перед лицом безжалостного рынка, где каждая ошибка каралась моментально. Друзья, ещё недавно восхищавшиеся его смелостью и независимостью, теперь смотрели с сочувствием, которое жгло хуже презрения. Он словно заблудился в дремучем лесу, где каждый шаг мог привести к пропасти.       «L'enfer, c'est les autres», — вспоминались ему слова Сартра, и он понимал, что ад — это не только окружающие, но и собственные страхи и сомнения, терзающие его изнутри.       Санеми начал искать спасение в работе, превратив ее в своего рода наркотик. Он забывал о еде, сне и личной жизни, погружаясь в цифры и аналитику, как в зыбучий песок. Но чем больше он пытался выкарабкаться, тем глубже засасывала его пучина проблем. Каждое утро он просыпался с чувством обречённости, словно приговоренный к вечному труду Сизиф, обречённый катить свой камень в гору, зная, что тот обязательно сорвётся вниз.       В голове звучали слова матери:       «Не всё золото, что блестит, сынок. Учись считать деньги, иначе они утекут сквозь пальцы, как песок».       Теперь Санеми понимал, как она была права, но было уже слишком поздно. Время, казалось, действительно ускользало сквозь пальцы, подобно призрачному песку, оставляя лишь горечь упущенных возможностей.       Впрочем, в семнадцать лет Санеми вовсе не собирался погружаться в бизнес. Его амбициозные планы были связаны с карьерой дипломата. Родители обладали нужными связями, а у него самого был острый ум и аналитический склад ума. Однако за годы учёбы мир изменился: мечты о международной арене остались, но отец настоял, что в нестабильные времена сын должен взять на себя управление семейным делом.       Санеми стоял на пороге новой жизни. Юность осталась позади, и теперь ему предстояло доказать родителям, что он способен управлять небольшой, но важной фирмой. Неудача означала бы не только финансовую неудачу, но и крах его репутации как сильного и решительного человека. Санеми не мог позволить себе подвести родных и разочаровать самого себя.       Санеми несколько месяцев продолжал вести свой небольшой бизнес и накапливал в себе недовольство. Умом он всё понимал, но в глубине души чувствовал, что это не всегда было его целью. У Санеми было всё, но за это всё приходилось платить. Напряжение росло, и парень всё больше раздражался.       Единственной отдушиной для него внезапно стала Незуко. Несмотря на то, что она была молодой, неопытной и алчной дурочкой, для секса чтобы прочистить мозги, она вполне годилась. С ней он мог быть самим собой, не сдерживаясь и не надевая маску. Её можно было унижать и делать всё, что захочется.       Санеми находил в этой порочной связи странное успокоение, словно вырывая клочок тишины из ревущего хаоса своей жизни. Незуко была его личным громоотводом, абсорбирующим накопившееся электричество раздражения. Он знал, что это неправильно, мерзко и эгоистично, но не мог остановиться. Как наркоман, ищущий дозу облегчения, он возвращался к ней снова и снова, погружаясь в этот омут безнаказанности.       Санеми цинично использовал её, не испытывая ни малейшего угрызения совести. Для Санеми это было не про любовь, а про контроль. Ему нравилось видеть её зависимость от него, её готовность подчиняться. В этом он находил извращённое удовлетворение, словно доказывая себе, что он всё ещё способен властвовать над хоть чем-то в этом мире. Он играл с ней, как кошка с мышкой, наслаждаясь её беспомощностью и страхом.       Его бизнес, некогда источник гордости, теперь казался золотой клеткой, в которой он задыхался. Обязательства душили его, словно невидимые удавки, затягивающиеся с каждым днём все туже. Клиенты, партнёры, сотрудники — все они требовали внимания, времени, энергии, а взамен оставляли лишь пустоту и горький привкус разочарования. Он чувствовал себя марионеткой, дергаемой за ниточки чужими желаниями и амбициями.       В редкие минуты просветления Санеми видел в Незуко не просто инструмент для разрядки, а отражение собственной потерянности. Она, как и он, была заложницей обстоятельств, жертвой собственных желаний и чужих манипуляций. Но вместо того, чтобы попытаться вытащить её из этой трясины, он лишь глубже топил её, используя как способ забыть о собственной боли.       Их связь была грязной, уродливой, лишённой всякой нежности и уважения. Это был танец двух сломанных душ, пытающихся склеить осколки своего разбитого мира чужими страданиями. Санеми знал, что рано или поздно этот танец закончится, и расплата будет жестокой. Но пока музыка играла, он продолжал кружиться в этом безумном вальсе, утоляя жажду разрушения и саморазрушения.       Санеми презирал себя за это, ненавидел Незуко за её слабость и одновременно цеплялся за неё, как утопающий за соломинку. В этой запутанной сети лжи и лицемерия он потерял ориентиры и уже не понимал, кто он на самом деле. Санеми превратился в тень самого себя, в бездушного робота, запрограммированного на успех, но потерявшего всякий смысл жизни.       Сегодня была пятница, и осознание этого факта дарило Санеми лёгкое чувство расслабленности. Освободившись пораньше, Санеми ждал Незуко на парковке. Хотя он не сомневался в её честности, решил перестраховаться.       В назначенное время Незуко появилась в своём знакомом спортивном костюме. Она привычно села в машину, но её взгляд был долгим и напряжённым. Санеми заметил, что её лицо выглядело усталым и каким-то побитым. Возможно, она ожидала, что он что-то спросит, но ему было всё равно. Однако через двадцать минут, когда машина уже тронулась с места, Незуко вдруг заговорила.       — Зачем тебе я? — спросила она, устало опустив плечи и отведя взгляд в сторону. — Вокруг полно девушек, которые просто так переспят с тобой. Зачем устраивать этот никому не нужный цирк?       Незуко давно терзала эта мысль, но задать вопрос раньше она боялась. Сегодня же всё было настолько плохо, что ей казалось, хуже уже некуда. Одним унижением больше, одним меньше — какая разница?       Санеми закатил глаза, его голос был полон сарказма:       — Никогда не подчиняй того, кто может тебя послать. Ты мне интересна не больше, чем испорченный стейк. К сожалению, в начале нашего общения у тебя не хватило ума это понять и уйти. Теперь уже поздно.       — Мог бы просто послать меня тогда, — тихо пробормотала Незуко, чувствуя, как внутри всё сжимается от обиды.       — А зачем? — переспросил Санеми, явно забавляясь её наивностью. — Ты сама ко мне полезла. Я дал тебе шанс добиться того, чего ты хотела. Неужели ты настолько глупа, что теперь предъявляешь мне претензии?       Они подъехали к нужному дому, и машина остановилась. Санеми вышел первым, оставив её наедине с мыслями.       — Неприятно оказаться обманутой, — сказал он, обернувшись. — Сочувствую. Но, честно говоря, ты это заслужила.       Незуко вымученно улыбнулась, чувствуя, как внутри всё сжимается от боли. Слова Санеми были жестокой правдой, и она это понимала. Продолжать этот разговор дальше не было никакого смысла, Санеми не хотел видеть дальше собственного носа, не пытался понять её, и это делало весь разговор бессмысленным.       «Если бы только продержаться месяц… Тогда всё снова станет на свои места», — подумала она, пытаясь найти утешение в этой мысли. Но в глубине души Незуко знала, что даже месяц — это слишком долгий срок для человека, который уже потерял себя.       Незуко вышла из машины, словно из объятий ледяного чудовища. Слова Санеми, как осколки разбитого зеркала, вонзались в самое сердце, искажая отражение её глупых надежд и грёз. Она шла за ним, как приговорённая к казни, чувствуя, как земля уходит из-под ног, а реальность расплывается в тумане разочарования.       «Сочувствую. Но, честно говоря, ты это заслужила,» — эта фраза эхом отдавалась в её голове, словно проклятие, от которого невозможно избавиться.

***

      В этот раз секс был продолжительным и насыщенным. Незуко не могла бы сказать, что сам процесс доставлял ей удовольствие, скорее, это было просто унизительно. Санеми не был плохим любовником, было видно, что у него есть опыт. К счастью, он использовал достаточное количество смазки, поэтому боли она не чувствовала. Оргазм Незуко его, естественно, не заботил, но в целом всё прошло не так плохо, как могло бы быть.       Санеми же чувствовал себя невероятно хорошо: напряжение, скопившееся в висках, постепенно отпускало, а по телу распространялась приятная истома. Удивляло то, насколько хорошей любовницей оказалась Незуко: она неплохо целовалась, откликалась на его прикосновения и, когда это было нужно, раскрывалась и давала ему всё, что он хотел. И не скажешь, что недавно он лично лишил её девственности, в общем, девочка оказалось способной.       После того, как Санеми отстранился, Незуко ощутила себя марионеткой, чьи нити внезапно обрезали. Она лежала, устремив взгляд в потолок, словно пытаясь найти там ответы на вопросы, которые мучили её душу. Внутри зияла пустота, как после опустошительного урагана, вырвавшего с корнем все чувства и эмоции. Она чувствовала себя выпотрошенной, словно из неё выжали все соки, оставив лишь пустую оболочку.       Санеми же, напротив, чувствовал прилив сил. Он посмотрел на Незуко сверху вниз, свысока оценивая её хрупкую фигуру. В его глазах читалось удовлетворение охотника, который заполучил свой трофей. Он прикурил сигарету, и едкий дым заполнил комнату, словно затягивая пеленой произошедшее.       — Неплохо, — бросил он небрежно, словно оценивая качество мебели.       Незуко вздрогнула от этих слов, как от пощёчины. Внутри неё закипала ярость, но она сдерживала её, словно дикого зверя в клетке. Она понимала, что любое сопротивление будет бесполезным, лишь усугубит её положение. Ей оставалось лишь молча терпеть, пока буря не утихнет. Она чувствовала себя животным, попавшим в капкан, который тщетно пытается вырваться на свободу.       Санеми выпустил клуб дыма и откинулся на подушки, погрузившись в свои мысли. Он не замечал, как его слова ранят Незуко, как они оставляют кровоточащие раны на её сердце. Он был поглощен лишь собственным удовольствием, словно эгоистичный король, правящий в своём маленьком королевстве. Незуко же оставалась лишь бесправной подданной, вынужденной подчиняться его воле.       Санеми докурил, откинулся на подушки и закрыл глаза, пытаясь хоть на мгновение избавиться от усталости. Он чувствовал себя измотанным, хотя и постоянно занимался в спортзале.       Шум, похожий на шелест одежды, заставил его открыть глаза. Незуко, бесшумно одеваясь, уже собиралась уходить.       Санеми приподнялся, наблюдая за ней. В её движениях была уверенность, но он чувствовал, что что-то не так.       — И кто сегодня тебя так расстроил? — лениво спросил он, поворачиваясь на бок. — Очередной несостоявшийся жених?       Незуко бросила на него короткий взгляд, но ничего не ответила. Её лицо оставалось непроницаемым.       — Мне пора. Вечером я должна быть дома. Дверь сам закроешь, — холодно произнесла она.       Санеми усмехнулся, но его улыбка была натянутой.       — До пятницы, — бросила Незуко, отворачиваясь.       Санеми встал и, не говоря больше ни слова, накинул на себя чёрный халат, который лежал на кресле.       Незуко почти добралась до двери, оставалось всего пару шагов, когда внезапная острая боль пронзила её плечо. Сначала она не поняла, что произошло, но затем осознала: только Санеми мог так болезненно схватить её в этот момент.       Она обернулась. Санеми стоял, словно сытый кот, растянувшийся на солнце. Однако в его глазах читалось явное недовольство. Возможно, пару дней назад Незуко попыталась бы разобраться в причинах его раздражения, но сейчас ей было всё равно. День казался бесконечным, и Санеми, как будто наслаждаясь этим, продолжал затягивать его ещё больше.       Её взгляд был холоден, как зимняя река, и отражал лишь усталость и раздражение. Незуко не собиралась тратить ни секунды на его капризы. Каждый мускул её тела кричал о желании вырваться на свободу, вдохнуть свежий воздух за пределами этих стен, но Санеми, словно якорь, удерживал её на месте, в мутной пучине его недовольства.       — Что тебе нужно? — слова сорвались с её губ, словно ледяные осколки. Голос Незуко был лишён всякой теплоты, лишь хриплое эхо прожитого дня. Она вновь ощущала себя марионеткой, которую дёргают за нитки, и Санеми явно наслаждался своей ролью кукловода. Его взгляд, словно острые иглы, пронзал её насквозь, выискивая слабость, уязвимость.       Санеми молчал, словно выжидая, пока напряжение достигнет своего пика. Он был подобен хищнику, играющему со своей добычей, прежде чем нанести смертельный удар. В его глазах плясали искры злорадства, и Незуко понимала, что этот день ещё не закончился. Ей предстояло пройти через его тернии, прежде чем она сможет вкусить плоды свободы.       Его молчание давило, словно многотонная плита, и Незуко чувствовала, как внутри неё зарождается ярость. Ярость, которую она так долго подавляла, вырывалась наружу, словно лава из вулкана. Она готова была сбросить оковы терпения и обрушить на него всю свою ненависть, но понимала, что это лишь даст ему то, чего он хочет.       — Я жду, — процедила Незуко сквозь зубы, её голос звенел, как натянутая струна, готовая вот-вот лопнуть.       Санеми усмехнулся, и эта усмешка была похожа на лезвие бритвы, готовое вспороть тишину.       — Ты берега не попутала? Разве так говорят со старшими? Где почтение, мелкая бестия? — проговорил он, внимательно следя за реакцией Незуко.       Незуко почувствовала, как в её груди вновь закипает ярость. Его слова были словно соль на свежую рану, раздирающую её душу.       — Почтение осталось там, где твоя доброта, — огрызнулась она. — И…       — Я задал вопрос, — перебил Незуко Санеми, сильнее сжимая её плечо.       — А я ответила, — устало произнесла она, но не стала спорить. — Мне сказать на другом языке? Хотя, знаешь, я не сильна в английском. На паре мне посоветовали сменить специальность. Теперь я могу идти?       — Согласен с твоим преподавателем. Твоё произношение ужасное, — сказал Санеми с усмешкой. — И это не единственный твой недостаток. Ты даже на родном языке говоришь плохо.       — Я знаю, — резко ответила Незуко, не желая слушать его дальше. — До пятницы.       Санеми убрал руку с её плеча, тем самым позволив уйти. Незуко быстрым шагом направилась к выходу, не оглядываясь. Оскорбления и унижения, сыпавшиеся на неё весь день, достигли своего пика. Она была истощена морально и физически, её тело ныло от усталости. Ей хотелось только одного — вернуться домой, укрыться в тишине и покое. Всего три пятницы, и она сможет забыть об этом кошмаре.       Улица встретила Незуко прохладным ветром, который, казалось, пытался смыть с её кожи прилипшую грязь чужих слов. Фонари бросали на тротуар бледные, дрожащие пятна света, словно жалкие попытки рассеять окутавшую её тьму. Она шла, как раненый зверь, крадущийся в свою нору, чтобы зализать раны. Каждый мускул её тела протестовал, каждая клеточка памяти взрывалась воспоминаниями о пережитом.       «Три пятницы,» — шептала она про себя, как будто слова могли магическим образом приблизить избавление. Три пятницы, и этот ад закончится. Три пятницы, и она сможет снова дышать полной грудью, не оглядываясь, не ожидая удара в спину. Три пятницы, и она сможет забыть лицо того, кто так охотно вытирал о неё ноги.       Но даже мысль об освобождении не могла полностью заглушить тошнотворное ощущение собственной ничтожности, которое ей так усердно навязывали. Слова, словно ядовитые стрелы, уже вонзились в её сердце, и требовалось время, чтобы вырвать их оттуда. Время и исцеляющий бальзам забвения.       Дом, как маяк в бушующем море, манил её своим теплом и безопасностью. Она представляла себе мягкий свет в окнах, тишину, в которой можно раствориться, как сахар в чае. Дом — единственное место, где она могла снова стать собой, где её не судили, не унижали, а просто любили. Туда она и стремилась — туда, где можно было залечить раны и собрать осколки разбитой души.