I. Глава 22

      Собираясь в "К-стратегию" на день рождения сына, Май был в нетерпении. Пульс грохотал в ушах, а кровь приливала к лицу. Когда Дина рожала, страх перекрывал всё, но сегодняшний день был иным. Дина, улыбающаяся и полная сил, стояла рядом у входа в центр.       В дородовую пускали только взрослых, не больше четырёх человек, с заключением о состоянии здоровья. Май хотел оставить этот момент для них с Диной, она же умоляла пригласить родителей, и он сдался. Дина так надеялась сблизить их с новорождённым… Но Май больше склонялся к тому, что встреча завершится очередным конфликтом. Да и пусть их! Сегодня ничто не способно испортить его радость, а ещё… Он не говорил Дине, но был почти уверен, что они просто не придут.       Узнав издалека энергичную походку Йоли, Май обрадовался и расстроился одновременно — она была одна.       — С отцом всё хорошо? — опустив приветствия, спросила Дина. У неё на лице боролись страх с извращённой надеждой — он не пришёл не потому что он не захотел, а потому что не смог.       — Всё хорошо, Дильямерина, — успокоила Йоли. — Май, добрый день! Очень рада вас видеть, — она почтительно кивнула ему и улыбнулась от всей души.       Май не понимал, чем заслужил такое отношение в обход Дины, но не радоваться было бы странно.       — Паш очень извиняется, что не смог прийти, — сказала Йоли, отведя взгляд. — Просил поцеловать тебя за него, — её губы коснулись Дининой щеки. — Можем идти, да?.. — она покосилась в сторону входа. Май впервые видел эту женщину такой потерянной.       — У вас что-то случилось? — Дина разглядывала мать, не сдвинувшись с места.       — Дильямерина, его срочно пригласили закрыть Карту к ВиВо. Женщина в возрасте, тяжёлая, надо войти в положение, — Йоли спокойно смотрела Дине в глаза.       — К кому? — допытывалась та.       — Ты её не знаешь, это новая семья.       — И кто же вместо тебя даст ей прощение Во?.. — надавила Дина.       — Я — уже, — Йоли опять кивнула на двери центра. — Мы не опаздываем?..       — Но на выписку-то вы придёте, да? — как-то сразу сникнув, спросила Дина.       — Я беспокоюсь, что мы опоздаем, — чуть настойчивее сказала Йоли и умоляюще взглянула на Майя.       — Не опоздаем, без нас не начнут, — вздохнув, ответила Дина и тоже перевела взгляд на Майя.       Несколько секунд они смотрели друг другу в глаза. Дина наконец поняла, что этот день должен был принадлежать только им. Хотя притихшая Йоли вряд ли собиралась портить им праздник. Притянув к себе Дину, Май поцеловал её медленно и нежно, а потом глубже, как она больше всего любила. Обнявшись, они пошли к лестнице. Йоли чуть отставала.       Когда, переодевшись, они получили допуск в дородовую, нетерпение Майя перешло все границы. Он привык к тому, как Флёр росла у Дины в животе, и даже немного скучал по такому контакту. Май не мог дождаться, когда сын окажется у него в руках. Наблюдая за врачами из-за стекла, Май боролся с желанием сделать всё самостоятельно. Он не был неонатологом, но родительский инстинкт игнорировал это. Услышав первый крик Да́ра, Май почувствовал, как восторг заполняет каждую клетку тела.       После рождения Флёр его тоже переполняло счастье, но чувства раскрывались постепенно. Когда акушерка позвала его, розовеющая малышка уже сосала грудь. Пуповину перерезали, но Дине ещё предстояло собраться для рождения последа. Врач контролировал сокращение матки. Май метался взглядом между женой и дочкой. У Дины на лице полопались капилляры; она выглядела очень уставшей, но зачарованно смотрела на Флёр, а потом взглянула на него и улыбнулась.       С ними было всё хорошо.       Тогда Майю захотелось плакать, но больше от облегчения, чем от радости. Радость пришла позже, после сбивчивых слов благодарности. И Флёр — на его руках.       Выныривая из воспоминаний, он повернул голову к Дине: она улыбалась, в глазах стояли слёзы. У Майя тоже подкатил ком к горлу, но на этот раз — от счастья, почти невыносимого. Сбылось всё, о чём он мечтал: дети и любимая женщина, с которой можно быть самим собой. Слёзы уже текли, но ему было всё равно, ведь это были самые лучшие слёзы. Пока Дина доставала платок, Йоли призвала к малышу ВиВо. Май промолчал, понимая, что каждый радуется по-своему, а Йоли очень радовалась внуку. В её лице читались любовь и скорбь одновременно. Было видно, что она уже любит Дара и мучительно боится за его душу. Май помнил, как он боялся за Дину с Флёр. Ужасное, невыносимое чувство. Ему стало так жаль, что он не сможет объяснить Йоли, почему она боится зря! Поэтому Май просто обнял её и поблагодарил за то, что она сейчас с ними. Йоли обняла его в ответ и поцеловала в щёку.       "K-стратегия" рекомендовала обоим родителям провести сутки в центре, пока за ребёнком наблюдают врачи. Это способствовало установлению тактильных и психологических связей. Май хотел бы остаться с Диной, но не мог позволить, чтобы Флёр столько времени провела без них.       Он уходил из "К-стратегии" вместе с Йоли, чувствуя как восторг сменяется умиротворением. Теперь можно было подумать о практических аспектах. Возвращение Жара дало толчок к ускорению третьей фазы. Желающих принять участие стало больше, но Май был там уже не нужен. Пополнение семьи предполагало увеличение расходов, поэтому стоило уделить больше времени знакомству с потенциальными заказчиками. Он пробежал глазами по графику встреч, предложенному Жейви, утвердил его и позволил себе задуматься о чём-то более лёгком.       Май уже скучал по Дине, но поскучать по ней пару дней было даже полезным, будоражащим ощущения. За время беременности он успел соскучиться по-настоящему — её желание стало переменчивым. Май был чувствителен не только к отсутствию секса с партнёром, но даже к тактильному голоду. Последний опустошал физически и морально. Пытаясь восполнить дефицит, Май ложился рядом с беременной Диной, обнимал её и рассказывал что-нибудь, массируя поясницу. Так она легче засыпала, а он подолгу лежал рядом, впитывая кончиками пальцев мягкость губ, щеки или волос. Май воображал Дину испытывающей удовольствие от его действий, и где-то внутри отступал страх, что он ей больше не нужен…       Нет, конечно, в беременности было и хорошее: пяточки Флёр, толкающиеся ему в руку, когда он касался живота. А ещё возможность попробовать грудное молоко. Май из прошлого счёл бы это невозможным, а им с Диной новый опыт очень понравился. Поэтому, говоря, что ему тоже было интересно, Май не лукавил.       Почти…       Дойдя до метро, они с Йоли стали прощаться. Май напомнил время выписки, и она пообещала, что они с Лио обязательно придут. Май не стал уточнять, придёт ли Паш, потому что ещё днём понял — не придёт. И только одна мысль, какую боль это причинит Дине, омрачила ему самый счастливый день.

* * *

      Издали увидев детей у входа в "К-стратегию", Йоли почувствовала тревогу, даже неловкость.       С тех пор как Дильямерина вышла замуж, Йоли не могла нарадоваться, что дочка наконец-то познала женское счастье. Более того, когда та сказала, что беременна, Йоли готова была целовать Майю руки. Не иначе это он образумил Дильямерину и показал, что значит любить мужчину сообразно заветам "Пары".       Любить истово.       Прежде Йоли не сомневалась, что Дильямерина просто торопится, и любовь расставит всё по местам. Единственное, чего Йоли боялась, что дочка влюбится в человека схожих заблуждений. Тогда их дети, зачатые и взращённые без любви, станут жертвами самой страшной неопределённости. Вступив в отношения с Майем, Дильямерина изменилась в лучшую сторону, но это не снимало опасений. Каждый человек в любви становятся мягче и беззащитнее, но избранник не всегда достоин того, чтобы принести ему самое сокровенное. Когда Дильямерина сказала, что Май атеист, Йоли потеряла надежду, а потом увидела его и сразу полюбила. В нём было что-то знакомое, очень тёплое… Йоли даже подумала, что они встречались, но это было просто материнское сердце. Увидев чистую любовь Майя и намерение сочетаться браком, Йоли приняла его, как сына.       Беременность Дильямерины стала для Йоли испытанием. Сначала она просто радовалась, но, глядя, как мучается дочка, Йоли не могла не вспоминать себя. Точнее, она никогда не забывала, хоть и очень старалась. Когда Дильямерина с Майем приезжали просить за Ити, внимание Йоли было приковано к позеленевшей дочери. Йоли решала проблему на автомате, пока со дна желудка поднималась сосущая скручивающая тошнота. В течение двух беременностей её тошнило постоянно, а когда не тошнило, то рвало. Врач пыталась подобрать лекарства, но они не помогали; одно даже спровоцировало анафилаксию. Видеть, что её дочери предстоит то же самое, было больно. Йоли понимала, что своей падшей жизнью Дильямерина заслужила и не такое, но материнское сердце обливалось кровью. Если бы Йоли могла, она бы поменялась с ней местами…       Но…       Допустив эту мысль, Йоли сразу осознала, что лжёт, снова. Мысль звучала правильно, по-матерински... Но если бы Во каким-то чудом даровала ей такую возможность, Йоли отказалась бы, не дослушав. Потому что… Она уже не смогла. Настолько не смогла, что предала и любимого мужчину, и всё, во что верила. Лишь милосердием ВиВо Паш простил её предательство и не перестал любить.       Но у дочки всё оказалось не так страшно, вернее, совсем не страшно! Молитвы Йоли были услышаны, и ВиВо послал Дильямерине облегчение. Йоли не могла налюбоваться на дочку, которая стала ещё красивее, мягче и чувствительнее. Именно такой Йоли всегда хотела её видеть, но, в отличие от ласкового Лио, дочка была колючей как ёжик. ВиВо не просто избавил её от телесной немочи — он дал им шанс на взаимопонимание. Для Йоли это было изумительное время! Она проживала эту беременность через Дильямерину, представляя, как было бы чудесно, если бы она могла так же.       К восьмому месяцу Дильямерина снова раскапризничалась, но Йоли старалась отвлекать её от странных мыслей. Она не могла понять, как можно думать о чём-то, кроме ребёнка, при нормальном самочувствии? Дочка сокрушалась то о работе, то о спорте, то ещё о каких-то глупостях. Тогда на помощь снова пришёл Май. Йоли было интересно, как именно он повлиял, но лезть в их отношения она не могла себе позволить. Главное, ВиВо послал Дильямерине просветление через хорошего мужа.       И в тот момент, когда всё стало идеальным, дети объявили, что ждут второго ребёнка.       Через неделю.       Осознав, что они имеют в виду, Йоли с Пашем пришли в смятение. Ещё никогда Йоли так не злилась на дочь! Если бы её беременность была такой же, как у Йоли, это можно было бы понять. Нет, оправдать Йоли не смогла бы, но понять, по-женски… Естественно, Дильямерина хотела ещё детей от любимого мужчины, тем более, Май располагал средствами для большой семьи. Но ведь дочка была взрослым думающим человеком — матерью! — а не маленькой дурочкой, как раньше. Если беременность показалась ей настолько тяжким бременем, Дильямерина должна была отказаться от детей вовсе. Особенно после той непоправимой трагедии… Йоли не представляла, как дочка решилась это во второй раз. Хотя Дильямерина вряд ли осознавала, что этот ребёнок был, и что он был её. Йоли так и не спросила, где похоронен её внук. Вдруг Дильямерина просто сдала его в переработку и забыла о нём. Йоли слишком боялась, что такое она не смогла бы простить даже любимой дочери.       Какая мать способна обречь дитя на существование без веры в перерождение? Но такие женщины были, и одной из них оказалась дочь Йоли. Надо было принять и это, но Йоли так устала принимать! Дильямерина всегда была эгоисткой, выбирала лёгкие пути, а лёгким бывает только неправильное. Сначала Йоли испугалась, что этот поступок оттолкнёт от дочери Майя. Но этот человек широчайшей души смирился с тем, что Дильямерине в тягость носить его дитя. ВиВо послал им с дочерью идеальных мужей, за что Йоли будет благодарить его до самой смерти.       Её удивила не только дочка, но и Паш. Его реакция выглядела странно, хотя он так и не узнал о существовании первого внука. Йоли разделяла его опасения как за душу новорождённого, так и за душу дочери, но таков родительский удел. Что бы не вытворяла Дильямерина, они всегда были с ней.       Когда она оставила Дом ВиВо.       Когда оставила родительский дом.       Когда оставила невинность в постели чужих мужчин…       Теперь даже эти падения казались не такими страшными, но Дильямерина оставалась их дочерью, а мальчик — внуком. ВиВо позаботится об их душах, а здесь, в Младшем мире, они семья, и останутся ей навсегда. Поэтому, когда Дильямерина пригласила их на день рождения внука, Йоли не могла не пойти. Если их с Пашем там не будет, никто даже не призовёт к мальчику ВиВо!       В назначенный день Паш был сам не свой. У Йоли тоже всё валилось из рук. Когда их попросили о срочном "картировании", они не могли отказать, но Паш явно испытал облегчение. Они договорились, что Йоли выполнит свою часть обряда первой и уедет к детям, а Паш останется закрыть Карту к ВиВо и побеседовать с больной.       Но он мог бы успеть.       Впервые Йоли не понимала мужа, но на прямой вопрос Паш сказал, что ей кажется. Тогда у Йоли снова поднялся гнев на дочь. Если бы не её легкомыслие, между ними с Пашем не возникла бы новая недосказанность! Гнев тут же сменился стыдом — ведь малыш уже был и вот-вот придёт в Младший мир! Страшное падение — желать, чтобы его не было. Они с Пашем и Лио вымолят его душу у ВиВо. Обязательно.       Переступив порог репродуктивного центра, Йоли почувствовала себя предательницей. Она столько сил положила на то, чтобы убрать информацию об этих центрах хотя бы из школьных учебников. Но деньги решали всё, и у неё ничего не вышло. "К-стратегия" продолжала искушать не только взрослых, но и чистые души подростков. Прийти сюда по собственному желанию значило — поддержать... Возможно, Паш потому и не смог? Это Йоли оказалась не достаточно предана заветам Во, уже в который раз. Паш наверняка презирал её за это, хотя, скорее, жалел… Но не прийти — значило отказаться от собственного ребёнка. И пусть Дильямерина падёт ещё хоть сто раз, Йоли никогда не оставит её одну! И уж точно она не отвернётся от чистой крошечной жизни. Пусть гены мальчика изменили до неузнаваемости, в нём всё ещё была частичка самой Йоли. Она же просто обожала маленьких детей, пока они не начали навлекать на себя падения. А ещё ей было… любопытно. Стыдно сказать, но это не имело никакого негативного подтекста — чистый интерес.       Наблюдая за тем, как малыша отключают от каких-то трубочек, Йоли в ужасе задержала дыхание: что-нибудь пойдёт не так, мальчика поранят, или он подавится!.. Но всё прошло настолько быстро и слаженно, что Йоли не могла в это поверить. Процесс рождения занял не больше пятнадцати минут. Йоли перевела взгляд на дочку с Майем и догадалась — это был их общий выбор. Даже если инициатором была Дильямерина, Май поддерживал её. Йоли поняла это, потому что между ними с Пашем было такое же единодушие. Май поцеловал Дильямерину в висок, как будто хвалил, и Йоли почувствовала себя преданной. Она так любила его, а теперь выяснилось, что он тоже на другой стороне. Йоли на пару секунд прикрыла глаза.       Она мать.       И она Мать Дома.       Она должна принимать всё.       Главное, чтобы Дильямерина была с ним счастлива.       Йоли снова перевела взгляд на внука. Чудо рождения ничто не способно преуменьшить, даже искусственная утроба! В воздухе ощущался благоговейный трепет, словно ВиВо озарил их каким-то особым светом… Йоли хотелось снова и снова обнимать детей, скорее взять на руки внука, нежить и баловать его. Младенцы всегда были её слабостью. Тайком (чтобы Дильямерина не ругалась) она призвала к мальчику ВиВо за себя и за Паша. Сейчас она ещё больше жалела, что мужа тут нет. В их семье накопилось так много сложностей! Сегодня часть их растворилась бы в чистой истовой любви. Но он не пришёл, значит, всё станет ещё сложнее.       А потом Йоли не справилась с собой. Даже не она, а её тело. Йоли снова лежала в дородовой: кто-то кричал, кто-то бранился. Йоли молилась. Изредка забегали акушерки. Боль, накатывающая с каждой схваткой, растеклась по телу жидким свинцом: тяжёлым, давящим, раскалённым.       Неумолимым.       Другим женщинам, по требованию, делали анестезию. После этого они быстро успокаивались, некоторые даже засыпали. Но у Йоли в анамнезе стояла анафилаксия, поэтому ей отказывали снова и снова. Только потом она узнает, что это не было противопоказанием. В больнице либо не захотели брать ответственность, либо не располагали квалифицированным персоналом. Йоли ещё только предстояло научиться говорить командным тоном и продавливать соблюдение законов. Она была совсем юной и чувствовала себя беззащитной. Боль продолжалась бесконечно, и Йоли боялась, что она просто умрёт, а вместе с ней — долгожданная девочка. В какой-то момент Йоли догадалась, зачем на окнах установлены решётки, и ужаснулась самой себе. Её удерживала только мысль о том, как Паш будет один.       С момента поступления в роддом её трогали и осматривали столько врачей… Йоли не была фанатичкой, но ей всё равно было неловко; тело сжималось против её воли. Никто не объяснял ей, зачем нужны те или иные манипуляции, от которых становилось ещё больнее.       Рожавшая соседка уверяла, что нужно просто дождаться потуг, и всё быстро закончится. Йоли не знала, что это, а, когда узнала, поняла: для неё — не быстро. Она помнила, как гадко бранилась на неё акушерка: у той заканчивалась смена, и ей не хотелось отвлекать врача. Если бы не вера, что ВиВо сохранит их с дочерью, Йоли не знала, как пережила бы эти роды.       Спустя вечность врач таки пришел — взмыленный, с синяками под глазами — и тоже не выбирал выражения. Странно, что в этом кошмаре Йоли могли ранить слова, но она помнила их: от тембра голоса до боли и унижения, которые они наносили. Она старалась быть благодарной — врач сделал надрез и помог ей родить за несколько потуг! — а Йоли чувствовала только ненависть. Врач был очень уставший, но ей казалось, что он нарочно "забыл" про обезболивание.       Когда Йоли подумала, что всё закончилось, акушерка в спешке стала накладывать ей швы — так же, на живую. В ответ на мольбу об обезболивании та сказала, что Йоли просто не умеет рожать и сама во всём виновата.       На следующее утро Йоли изумлялась, что соседка, которая кричала громче всех, весело болтала с мужем по телефону, говоря, что уже готова идти за вторым. Остальные женщины тоже воодушевились и, несмотря на слабость, с энтузиазмом занимались новорождёнными. Йоли тоже не могла насмотреться на Дильямерину и каждый раз с трудом отдавала её после кормления. Сначала Йоли думала, что во всём виноваты швы, а потом оказалось, что их наложили не только ей. Почему же она чувствовала себя такой несчастной и сломленной?       Как будто её изнасиловали.       Она не представляла, как теперь сможет раздеться перед Пашем, но любовь оказалась сильнее пережитого. Даже сейчас для Йоли не было более желанного и безопасного места, чем его объятия.       Она схватилась за мысли о муже, пытаясь выкарабкаться из воспоминаний, но тщетно. Как будто эти роды всё ещё продолжались, только у неё в голове. Даже спустя столько лет, если что-то напоминало об этом, она снова оказывалась там, умирая от боли и беспомощности. Йоли знала, что если попадёт в Низкий мир, её будет ждать именно это. Снова и снова.       Про вторые роды она старалась не вспоминать, и это получалось лучше. Смерть сына была ужасна, и роддом был тот же, но с ней был Паш и не позволил никому даже грубого слова в её адрес.       А третьи роды оказались совсем другими. Случайность, в которой никто не виноват, чуть не приведшая к трагедии. Токсикоз был ужасен. Ближе к концу беременности Йоли тошнило просто от ходьбы. Однажды, когда она поднималась по школьной лестнице, подкатил такой приступ тошноты, что голова закружилась, и Йоли оступилась. Роды начались преждевременно и сразу пошли неудачно, хотя в них был один плюс — они прошли без её участия. Йоли не знала, спасут её сына или нет, но сказала себе — это последний ребёнок, которого ей придётся носить. Страшное, непростительное решение. Но даже оно было лучше того, что измученная Йоли стала надеяться на выкидыш. Эта вина перед Лио жгла её всю жизнь, и Йоли больше никогда не хотела её испытывать. Восстановление после кесарева шло долго и болезненно, а уродливый рубец продолжал напоминать каждый день... Когда Май предложил убрать его вместе с новым, она не смогла отказаться. Должна была оставить как наказание и опять не смогла. Возможность не вспоминать об этом каждый раз, когда она раздевалась, или когда Паш трогал её живот, стоила любого стыда. ВиВо не мог не знать, как она устала.       Йоли не знала, что с ней не так, но, очевидно, что-то было. Ни молитвы, ни любовь к детям и к Пашу не смогли исцелить эти видения. Когда один из Сыновей ВиВо — боец штурмового отряда — вернулся из Вирсеки, почти сразу обратился за помощью к ним с Пашем. Тогда Йоли впервые прочла о посттравматическом расстройстве. Симптомы показались ей до боли знакомыми: навязчивые яркие воспоминания, фантомные боли, прошлое, которое так и не стало прошлым… ПТСР часто диагностировали у военных, прошедших плен и пытки, но сравнивать себя с ними казалось Йоли стыдным и глупым. Беременность и роды — самое природное состояние женщины, единственно верное! Дело было не в родах, а в Йоли. Стыдясь собственной слабости, она никогда не рассказывала ни Пашу, ни кому-то другому об этих вещах.       Дильямерина же была нормальной здоровой женщиной, а Май мог дать ей всё: от доброжелательного и квалифицированного врача до лучших обезболивающих. Йоли не понимала, почему дочка не захотела дать Младшему телу прожить лучшую жизнь.       Не понимала до того момента, пока не увидела рождение внука.       Это было так просто.       А Дильямерина любила всё упрощать. Йоли приложила это на себя и ужаснулась, что искусственная утроба всё меньше кажется ей противоестественной. Страшные мысли. Они уже запятнали её душу, на которой и так столько падений! Хотя, если отбросить эмоции, тут не было ничего нового. Искусственная утроба — очередное "слишком простое решение слишком сложного вопроса". Сколько их ещё будет? Йоли не сомневалась в том, что — много, как и в том, что она не сможет этому воспрепятствовать. Но ВиВо дал ей свободу воли, чтобы научиться выбирать правильно. Как и Дильямерине.

* * *

      Новорождённого вместе с родителями размещали в небольшой отдельной палате. Раздевшись, Дина лежала под тонким одеялом и прижимала к себе Дара — кожа к коже — пока тот причмокивал бутылочку с синтеризованным молозивом. Она боролась с желанием дать сыну грудь, но в этом уже не было смысла. После инцидента в квартире Жара у Дины резко упало количество молока, и, устав от неудачных попыток продолжать лактацию, она сдалась. Благодаря наличию образца, "К-стратегия" синтезировала молоко со вкусом и запахом, привычным для Флёр. Качество в чём-то стало даже лучше, но раннее отлучение далось тяжело. Хорошо, они уже это пережили.       Материнство Дина воспринимала как приключение. Флёр стала тем ещё "шилопопом", и Дина успела соскучиться по контакту с новорождённым. Сейчас она смаковала единение с Даром. Его кожица была тонкой, бархатной, почти прозрачной. Крошечные пальчики, ушки и носик зачаровывали… Дина полюбила Дара ещё с тех пор, как они с Майем начали приходить в центр. Сначала Дина боялась, что эти визиты растревожит старую боль. Нет, воспоминания никуда не исчезли. Дина по-прежнему любила Ара и скорбела о нём, но это не мешало ей любить других детей. Они с Майем много говорили об Аре. Муж разделял её грусть, словно это была и его потеря. Только благодаря ему Дар наполнил жизнь радостью предвкушения, а не горечью и страхом. Приходить сюда об руку с любимым, мечтать, делиться мыслями тоже стало новым прекрасным опытом.       И вот их мальчик наконец-то здесь, у неё на груди, засыпает под привычный стук сердца, только теперь это было сердце его мамы. Дина давно освоилась с Флёр, и каждое движение стало автоматическим. Теперь казалось таким странным, что после родов она боялась уронить малышку или повредить ей. Когда мальчик уснул, Дина продолжала поглаживать его.       Поверх смарт-очков всплывали поздравления. Среди пожеланий был риторический вопрос от Эры: "Гадаем с девчонками, что вы же придумаете с третьим?". О третьем они с Майем не задумывались. Достаточно времени они смогут уделить только двоим, и теперь у них были обязательства перед Жаром. Но смысл вопроса Эры был в другом. Дине выпала уникальная возможность завести детей разными способами. Теперь можно было сделать выводы.       Ей вспомнился момент, когда эмоции были не просто сильными, а захлёстывающими, болезненно-яростными. Это был первый день Флёр. Малышка только поела и завозилась в поисках более удобного положения. Дина чуть не разрыдалась, узнав эти движения. Флёр точно так же, в то же самое время устраивалась в животе и затихала после того, как Дина обедала. Осознание, что это её ребёнок, тот самый, который был с ней столько времени, и которого она вчера родила, оказалось фантастическим.       Она создала нового человека! Ну как?! Невообразимо!       Впервые увидев Флёр, Дина ощутила почти то же самое, что и к Дару: любовь, трепет и восхищение. Почти — потому что сейчас не было истеричной, болезненной яркости, но по ней Дина скучала меньше всего. Эмоциональные качели отпустили её лишь полгода назад, тлько любовь от этого меньше не стала. Поглаживая Дара по спинке и по ручкам, Дина чувствовала, что это её мальчик. Он даже пах чем-то родным, и Дина готова была, не задумываясь, отдать за него жизнь.       После родов Дину засыпали вопросами. Она не запугивала сослуживиц, которые хотели рожать сами. Даже если бы Дина захотела это сделать, воспроизвести ощущения в родах она не могла. Ментально Дина помнила, что было очень больно, но как именно, вспомнить не получалось. С ней было подобное, когда связка порвалась с болезненным "хлопком". Но что именно это была за боль, Дина давно забыла, словно мозг превратил ощущения в бестелесные воспоминания.       А вот своё удивление после родов ей запомнилось хорошо. Дина боялась, что её ожидает нечто ужасающее, а по итогу всё оказалось достаточно терпимо. Возможно, она просто не успела вымотаться? Стремительное развитие ситуации её больше напугало, чем обрадовало — ведь это несло дополнительные риски. Май тоже это знал. Всегда рассудительный и спокойный (даже слишком!), он впервые потерял критику и самообладание. Дине было больно видеть его таким из-за её прихоти. Хорошо, что она заранее придумала схему с пирожными и выпроводила его. Прежде они ей не слишком нравились, но, когда врач разрешил съесть одну штучку после питательного супа, вкус показался божественным.       Сегодня Дина впервые задумалась о том, через что проходит в родах не женщина, а ребёнок. Дару было так неприятно и страшно, когда его отключали. При том, что в родовой поддерживалась комфортная температура, и всё было сделано быстро, мальчик явно испытал стресс. Дина чуть не разрыдалась в понимании, как трудно было Флёр проходить через родовые пути. При том, что Дина случайно могла сдавить или сдвинуть мягкие косточки, а вокруг шеи могла обвиться пуповина… О чём она только думала, подвергая дочь травматичному бессмысленному риску?! О том, что ей любопытно? Май, должно быть, решил, что она чокнулась. Мать всегда говорила, что Дина неисправимая эгоистка. Теперь с ней было трудно не согласиться. Хорошо, что Дина не задумывалась об этом во время беременности, иначе не смогла бы так чётко отработать в родах. Странно, ведь раньше это была одна из причин, почему ей хотелось детей через "К-стратегию". Если у Майя критика отключилась на один вечер, то у Дины — на целый год.       Беременность она помнила гораздо лучше, и, если роды стали неприятным, но коротким эпизодом, то вынашивать ребёнка снова ей хотелось меньше всего. Самым трудным стало время перед декретом. Сейчас Дина понимала, что причиной была усталость: моральная и физическая. Готовясь к рождению Ара, Дина шла в декрет полная сил и энтузиазма, с ясной головой. В начале беременности она впервые ощутила ограниченность и хрупкость собственного тела. Бессилие. Страшно, ведь именно в этот момент, когда она перестала доверять себе, от неё зависела жизнь дочери. Один Май знал, что происходит с её телом. Доверившись ему, она смогла найти равновесие хотя бы на несколько месяцев. Но когда живот вырос, стало тяжелее, во всех смыслах. Дина чувствовала, что ей нужен отпуск от самой себя, а впереди ждали роды и неизвестность. В пользу усталости говорило ещё и то, что с появлением Дара декрет пролонгировался на год, но сейчас Дину это совсем не огорчало.       Благодаря Майю и "Мехатрону" после родов она смогла полностью сосредоточиться на себе и дочке, узнать малышку и подружиться с ней. Когда Флёр впервые сказала "ма", это было сродни чуду! Все последующие дни Дина учила её говорить "па", чтобы сделать приятное Майю. Примерно тогда же к ней вернулась потребность в знаниях, словно никуда и не уходила. К тренировкам Дина вернулась, как только позволил врач. Причина была не только в фигуре — Дина до зубного скрежета соскучилась по активности. Спорт был её источником энергии и хорошего настроения. Дина радовалась, что становится самой собой. Она всегда хотела двоих детей и, понимая, что погодкам будет вместе интереснее, решила не затягивать. Ко дню рождения Дара её самочувствие было отличным. Как бы она себя чувствовала, если бы стала матерью погодок через беременность, Дина не хотела даже представлять.       Но самым противным была не боль и не усталость. После родов ей совсем расхотелось секса. Да, первое время всё равно было нельзя, но Дине до такой степени не хотелось прикосновений, что они стали ей отвратительны! А для того, чтобы давать ласки, она постоянно чувствовала себя слишком уставшей. Дина обожала чувственную сторону жизни, и не представляла себя без неё. Такое с ней было впервые, и она перепугалась, что это навсегда. Май же знал, что так будет, успокоил её и ничего не ждал для себя. Он полностью сосредоточился на Флёр и на том, чтобы Дина больше отдыхала. Май никогда не наседал, если не видел в ней энтузиазма, но раньше это расстраивало. Нет, каждый раз он так щедро одаривал её удовольствием, что у неё до сих пор бегали мурашки, стоило только представить… Он отдавал столько, что стыдно было требовать больше, даже просто сформулировать… Май не понимал, о чём она, а Дина боялась заронить в его голову идею, будто он плохой любовник. В конце концов, Майю сорок три, и странно было бы ждать от него подростковой озабоченности, да и порывистость была не в его характере. Дина же просто хотела потешить женское эго, и вот это как раз отдавало подростковой дурью. Зато после родов его пресловутый контроль впервые оказался кстати. Не чувствуя давления, Дина просто общалась с Майем и любовалась тем, как он возится с малышкой. Май не воспринимал дочку ни как наследницу, ни как возможность потешить гордыню, ни как игрушку. Он видел в ней маленького человека, которого предстоит научить буквально всему. Говоря, что он хочет ребёнка, Май ждал от отцовства именно этого. Дина не знала — сыграло ли роль то, что он старше, или это была его личная особенность, но Май был однозначно готов. Однажды, любуясь мужем, который ещё не до конца проснулся, Дина случайно обнаружила себя ласкающей его, а Майя — плавящегося от наслаждения. Прежде она любила это больше всего — видеть, как его контроль наконец исчезает под её руками и губами. Это новое-старое открытие оказалось настолько возбуждающим, что к Дине постепенно вернулось желание получать его ласки в ответ. Со временем всё вернулось на круги своя, но Дина больше никогда не хотела бы оказаться в таком же ледяном теле. Это было одно из самых мерзких переживаний, которые она испытывала. Только благодаря помощи Майя и какой-то природной чувственности этот период не затянулся надолго.       Несмотря на все вышесказанное, Дина знала, что ей досталась "подарочная" беременность. Сейчас она была даже в лучшей физической форме, чем до родов, а для груди и живота не потребовалась пластика. Ей было не на что жаловаться, но, оглядываясь назад, она видела не себя, а уставшую нервную женщину. Как будто Дина смотрела заключительный кадр фильма с потрёпанной героиней. И это не был фильм о любви, где герои уезжают в закат с ребёнком на руках. Это была многосерийная драма с кучей неприятных физиологических подробностей, которые лучше бы и вовсе не показывать зрителю, а ещё — с отсутствующим сюжетом. В этом фильме не было смысла, а Дина не любила, когда её заставляют сопереживать героям, которые страдают без причин.       Когда она объясняла матери, почему не хочет рожать, на задворках сознания ворочалось сомнение: "А вдруг мама права, и я лишаю себя чего-то особенного?".       Больше сомнений не было.       И пусть сейчас её убеждение стало объективнее, Дина не посоветовала бы никому получать этот опыт, чтобы сравнить. В том, что касалось беременности, не было счастливых билетов — разнился только процент ущерба.       Дина вспомнила, как они с Майем ездили кататься на лошадях. Ей больше понравилось наблюдать за прекрасными животными, чем кататься на них (не говоря о том, что она знатно намяла себе мягкое место). Интересный опыт, но если найдутся те, кто сочтёт лошадей "природнее" автомобилей, большинство выберет машину и, если повезёт, беспилотную.       Встретив Майя, Дина была близка к тому, чтобы изменить мнение об искусственных матках, но оно не просто вернулось в исходную точку, оно стало осознанным. Чувства, которые она испытывала к Майю, не стали от этого менее красивыми или значимыми. Дина по-прежнему ощущала любовь и страсть, желание растить общих детей, но это всё было про любовь к Майю. И эта же любовь помогла ей вернуться к самой себе.

* * *

      Сначала его мир состоял из Тепла: безопасного, приятного, временами чуть сладковатого. Порой оно насыщало, давая силы наблюдать Свет или слушать Тук-Тук, а порой — умиротворяло, помогая обрести Сон после приложенных усилий. Тогда он снова видел эти загадочные пятна, только во Сне. Тепло казалось чем-то незыблемым, пока оно вдруг не исчезло.       Теперь его мир состоял из Холода и Страха, а от него как будто требовалось делать то, для чего он не приспособлен. Свет и Звуки больше не вызывали интерес: Свет казался болезненно ярким, а Звуки — пугающими. Все его части с мучительным трудом пытались приспособиться, чтобы не перестать быть. Тепла больше не было, внутри что-то распирало. Казалось, этот Ужас никогда не закончится, а потом раздался ещё один Звук, новый, как будто вышедший из него самого. Быть стало чуть легче. Затем он почувствовал Запах, очень похожий на Тепло, и рванулся к нему. Вслед за Новым Теплом пришла сладость, тоже новая, и она давала силы. Вкус был чем-то похож на Тепло. И раздался Звук. Он любил слушать его, пока был частью Старого Тепла. Звук был так прекрасен, и тот раздавался совсем рядом! А следом пришли Касания. Раньше он не знал, что у него есть границы, но Касания вдруг обозначили его самого. Это было так важно и приятно, что он расслабился. Тук-Тук тоже вернулся, как и раньше, помогая уснуть. После пережитого Сны стали ярче и сложнее, а Новое Тепло не позволяло им стать страшными. Его мир расширился до границ Нового Тепла. Оно защищало и обволакивало, давало всё, что он хочет.       Прекрасное.       Любимое.       Всемогущее.