I. Глава 27

      Нуту казалось, что жизнь рассыпается карточным домиком. Он бросил все силы на то, чтобы устроиться медбратом в Керне или хотя бы в окрестностях. Там вакансий было побольше, но до собеседования Нут ни разу не дошёл. Коллеги писали, что столкнулись с той же катастрофой. Всё выглядело так, словно бывших скриптопатов внесли в какой-то "чёрный список". А Дол, как выяснилось, недавно умер… Ипотечные долги платить было нечем, кроме как самой квартирой. Нут сидел в прихожей на полу, в сотый раз перечитывая предписание о выселении, когда пришла Мэйла.       — Я возвращаюсь в Компару, — заявила она, не здороваясь. — Мать купила мне билет на завтра.       — Милая, подожди, — взмолился Нут. — Я…       — Ну что ты? Тебя даже утки выносить не берут! Опять вдвоём с матерью на шестнадцати метрах… — качая головой, Мэйла закрыла лицо руками.       — Что? — Нута прошиб холодный пот. Он вскочил на ноги и оторвал её руки от лица. — Вдвоём?.. Ты что?.. Ты.. — Непростительное слово жгло язык. Его трясло до такой степени, что зубы начали клацать друг о друга.       Она с вызовом посмотрела на него снизу вверх.       — А ты как думал? В Компаре нищих и так достаточно!       — Ты хоть представляешь, что натворила? Мы оба теперь прокляты! Мы попадём в Низкий мир! Мы…       — Думаешь, весь такой до хрена духовный? Так сходил бы хоть раз на "воспитание" и попросил бы у ВиВо мозгов!       — Сука! — Нут залепил ей пощёчину и толкнул с такой силой, что Мэйла врезалась в стену.       — Ублюдок! — она схватилась за щёку. Пятясь к двери, Мэйла нащупала ручку и, выбегая, крикнула с лестничной клетки. — Не смей больше ко мне приближаться, никогда!       Нут кинулся за ней, но споткнулся о порог и растянулся на плитке, рыдая в голос.       — Ничтожество! — выплюнула Мэйла, неистово тыча пальцем в кнопку лифта. — Всегда им был! И меня утянул в своё дерьмо, что теперь не отмыться! И как только я могла… Я тебя никогда не любила! — её голос исчез в закрывающихся дверях.

* * *

      После "умножения" они ни разу не были в Малом Доме, хотя Нут почти каждый месяц переводил пожертвования. С появлением ребёнка он хотел наконец-то выучить язык и начать посещать "воспитание" всей семьёй… А Мэйла даже не сказала, кто у них был. Нут ненавидел её, но в глазах ВиВо они останутся мужем и женой, даже если Мэйла с ним разведётся. Поэтому стоило сохранить хотя бы брак. Он слышал, что некоторые Дети ВиВо, не разводясь, живут порознь… Но этим он падение не покроет. Нута воротило от одной мысли — снова лечь с Мэйлой, ео Низкий мир пугал его настолько, что он готов был даже на это.       Утром Нут получил два извещения: о начале бракоразводного процесса и… о закрытии "Карты к ВиВо"! В Малом Доме узнали бы про развод только по факту расторжения брака, но Мэйла заявилась туда сама и сообщила про аборт.       Зачем она это сделала?!       Причина была только одна — закопать Нута живьём, в буквальном смысле. А Мэйла вообще верила?.. Конечно, нет, раз содеяла такое зло. Нут ужаснулся, что принёс себя падшей женщине, которая только притворялась праведницей. Это объясняло всё, но уже не могло ничего изменить. Дом ВиВо допускал аборты только при наличии угрозы для жизни женщины, например, при внематочной беременности. Послаблений не было даже для жертв насилия, так как дети считались высшей ценностью.       Нут слышал байки о том, что изначально в "Паре" говорилось непосредственно про убийство собственного ребёнка. Историки утверждали, что аборт был приравнен к этому падению в период правления Империи Солнца и её экспансии. "Пару" якобы просто переписали, в том числе главу про Эсо и Хаду. В новой версии они не умертвили своё дитя из-за кровосмесительных увечий, а спровоцировали выкидыш. Ну да, конечно! Только падшим могло прийти такое в голову! "Пара" была монолитна и неприкосновенна, и она гласила: совершить "мертворождение" над обоими супругами, если аборт имел место. В Доме ВиВо не было монашеской традиции, как в Домах Во или Ви, но "мертворождённых" не приняли бы даже там.       Как бы Нут не презирал Мэйлу, он знал, что в случившемся была и его вина. Пусть он очень хотел этого ребёнка. Пусть он ничего не знал о намерениях Мэйлы, но… "Пара" гласила, что вина общая, значит, так и есть. Нут считал себя дурным Сыном ВиВо, но хотя бы проститься должен был достойно, поэтому на "мертворождение" он пришёл. Низкий мир пугал его до ужаса, но это ведь должно было случиться где-то в другой жизни… Отлучение от Дома ВиВо — единственного дома, который у него остался — было невыносимым. Утешало одно, что "мертворождение" проводилось не при всех, а в рамках завершающего "картирования". Прилюдное "мертворождение" теперь практиковалось только в отношении Матерей и Отцов Малых Домов.       Нут понимал, что развод закрывал для него двери Малого Дома, но оставлял надежду на милосердие и справедливость после смерти.       В отличие от аборта.       Лишить жизни собственного ребёнка в глазах ВиВо было гораздо страшнее, чем убить кого-то постороннего — это преступление против предков, потомков и себя самого. Такие люди не заслуживали будущего ни в Младшем, ни в Истом мире, ведь они уже отказались от продолжения. Удивительно, что Отец и Мать Дома считали иначе! Да, они не могли просить ВиВо об искуплении такого падения, но якобы мог Нут. Его благословили нести справедливость и милосердие, давать себе миссии и молиться. "У Ви суровый нрав, но однажды он уже нарушил слово и преклонился перед милосердием Во", — сказал ему Отец Дома. — "ВиВо будет вести твою Карту до самой смерти и, возможно, она ещё приведёт тебя в Истый мир". Неужели они верили, будто ВиВо смог бы простить даже аборт?!       Никогда.       Просто Нут пал так низко, что они соврали из жалости. Есть падения, для покрытия которых не достанет милосердия всех миров вместе взятых. Нут чётко следовал инструкциям к препаратам — там не могло быть вопросов интерпретации, а уж в инструкции к жизни — тем более.       Он пытался держаться, но, глядя, как его символ ВиВо хоронят в "падшей могиле", снова разрыдался. В древности тут закопали бы его самого, и нутром ему хотелось именно этого. Мать Дома упрашивала Нута примириться с Мэйлой, чтобы стать утешением друг для друга. В том, что последней требовалось его утешение, Нут сомневался, но брак до́лжно было сохранить. Он мог бы рвануть за Мэйлой в Компару, вот только она не захочет его нищего.       Нет, в Компаре делать было нечего. Если бы только мать Нута не потакала его братцу-бегунку, который сам же подсел на иглу! За это мать уже поплатилась и жильём, и ранним инфарктом. О судьбе брата Нут ничего не знал, уверенный, что тот давно скололся в каком-нибудь наркопритоне. Выходит, для того, чтобы вернуть Мэйлу, нужно было зацепиться в Керне, только в этот раз у него не было ни гема. Мать и Отец Дома посоветовали обратиться в какой-нибудь работный дом, чтобы с чего-то начать. ВиВо приветствовал физический труд, и даже само название "работный дом" звучало правильно. Тогда Нут принял этот совет как последнюю миссию.

* * *

      Жить и работать предлагалось на ферме. Кормили невкусно, а на койках спали сменами, но это был стол и кров всего в пятнадцати километрах от Керны. Рабочий день длился по четырнадцать — шестнадцать часов: строительство, мойка скотобойни, высадка растений. Коллеги оказались молчунами, хотя Нут не стремился ни с кем сойтись. Он мечтал скорее увидеть первый заработок. В конце месяца Нут узнал, что вся сумма ушла на его содержание и на штрафы за медленную некачественную работу. Игнорируя тревожные мысли, Нут трудился с бо́льшим усердием, но ситуация повторилась.       Снова.       И снова.       Тогда он почувствовал, что нужно бежать, но вдруг осознал, что ни документы, ни смартфон ему так и не вернули. В первый день паспорт забрали для трудоустройства, а дальше начались отговорки: "на переоформлении", "бухгалтер в отпуске"… Нут выматывался настолько, что воспринимал это как должное, а потом просто забыл. Выпустить с фермы его отказались, аргументируя тем, что не все долги и штрафы отработаны. Для доступа к миру и к электронному паспорту был нужен смартфон, но и его забрали в первый день. Менеджер сказал: "Таковы правила — у нас работают, а не ленту листают". Нут честно пришёл работать и хотел произвести лучшее впечатление, поэтому согласился. Отсутствие информационного шума по началу ощущалось даже приятным…       Побег показал, для чего было нужно столько охранников. Нута били в детстве, но так жестоко — впервые. И самым страшным было не это… Когда он думал, что изнасилования не избежать, в последний момент его "пожалели" и пригрозили, что повторный побег точно этим закончится. Давясь слезами вперемешку с кровью, Нут почувствовал, как ломается. Но это произошло ещё в тот момент, когда Мэйла обрекла их на Низкий мир.       Время останавливалось, пока Нут стоял по колено в навозе, таскал тяжёлые балки или окровавленные туши. Безучастно глядя, как хозяева обрабатывают новичков, он вдруг понял, почему никто не предупредил его самого. "Что толку, — думал Нут. — они всё равно не выберутся". А ещё он слишком боялся, что охранники выполнят угрозу, если узнают… Нет, молчать было самым лучшим выходом. Так настал момент, когда Нут понял стремление Дола уйти из жизни, но даже эта грязь была лучше, чем Низкий мир.       Однажды ночью сосед раскашлялся так, словно подавился лёгкими, и Нут не мог уснуть. Он ворочался на твёрдой койке, пропахшей чужим потом, и вдруг в голову пришла странная мысль: а что, если бы Низкого Мира не было? Не было бы ВиВо, не было бы непростительных падений?.. Тогда Нут был бы единственным, кто решает — прощать себя или нет. Мэйлу он не простил бы, потому что слишком любил этого ребёнка. Но себя… себя он смог бы простить. Нут был виноват лишь в том, что влюбился не в ту женщину, но его чувства были искренними. Тогда он бы сразу вернулся в Компару и… может быть… Перед внутренним взглядом снова встал малыш, которого Нут подкидывает в небо. Вот только ВиВо был. И Большой Дом не позволил бы ни одной Дочери ВиВо связать жизнь с "мертворождённым", а неверующими женщинами Нут брезговал.       Он слышал, что самым видным меценатам Большого Дома разрешали повторное "новорождение". Но даже если бы Нут совершил нечто настолько справедливое и милосердное… Прощение Большого Дома не дало бы ему прощение ВиВо. Нут не смог бы жениться и завести детей, уверенный, что им не суждено воссоединиться под Истым солнцем. Обречь семью на вечную разлуку было настолько далеко от милосердия и справедливости, что Нут заплакал, сжимая в кулаке медальон Дола. Охранники не отобрали его, потому что сплав не представлял ценности. Но даже отравленный символ ВиВо был лучше, чем никакого. Лучшего Нут и не заслуживал.       Ночь, когда ферму накрыла полиция, стала неожиданностью. Кто-то бежал, кто-то плакал, вцепившись в матрас, как если бы уйти отсюда было страшнее, чем остаться. Нут уже давно не чувствовал ничего, кроме голода и усталости, но это был шанс восстановить справедливость. Он уже был обречён, поэтому сбежал, впервые не боясь совершить падение.       Он знал, кто был во всём виноват.