3. Сезон бурь

      – Слушай, ну это правда не смешно! Дай мне сделать хоть что-нибудь!       Молчание. И звук ножа, скользящего туда-сюда по точильному камню.       – Эй! Ты слышишь меня или нет?! Дай мне тоже что-нибудь сделать!       – Лежи. Выздоравливай.       – У меня только нога повреждена! Всё остальное целое! Я могу что-то руками делать, тот же нож точить!       – Твоё дело – выздоравливать. Из-за тебя мы тут застряли и торчим посреди пустоши, как два столба.       – Я в тебя что-нибудь кину.       Её губы искривила усмешка. Низко склонившись у костра, она снова начала водить лезвием старого зазубренного ножа по точильному камню. Ник, полулёжа на шкуре на другой стороне костра, сердито смотрел на неё сквозь пламя. Пляшущие языки огня добавляли её необычной внешности – нестерпимо яркой и острой – ещё больше странности, и она казалась каким-то полумифическим существом. Её руки с тонкими запястьями и длинными пальцами быстро мелькали, ловко натачивая нож. Они провели вместе всего два дня – и он уже был готов её прибить.       Все эти два дня она ни секунды не оставалась без дела. Постоянно находила себе какие-то заботы, исчезала, возвращалась с дровами, исчезала снова, возвращалась с водой, готовила есть, кипятила воду, кормила его, делала перевязки. Вчера он был ещё плох – сказывалось растяжение, – чувствовал озноб и слабость и проспал почти весь день, зато сегодня почувствовал себя куда лучше – и потребовал дать ему какой-нибудь работы, чтоб не лежать без дела и не сходить с ума от скуки. Только сколько бы он ни просил – девчонка и ухом не вела. Словно его не было. Так, назойливо жужжащий комар вьётся около уха. Она занималась своими делами, совершенно не обращая на него внимания, и только когда он начинал шуметь, громко требуя работы – отделывалась от него безразличным: «Лежи. Выздоравливай». Даже не глядя.       – Как хоть зовут тебя? – сдался он и вернулся к вопросу, что очень интересовал его в эти два дня. Она встала, отложила наточенный до бритвенной остроты нож, сунула точильный круг в свой мешок. На него не взглянула.       – Никак.       – Ясно…       Одно и то же все эти два дня. Или так, или «Это неважно». Поверх пламени он смотрел, как она направляется к валунам, защищающим их стоянку от резкого восточного ветра.       – А лет тебе сколько?       – Двадцать. Почти двадцать один.       Он присвистнул – надо же, ответила! Потом подсчитал про себя и задумчиво произнёс:       – Значит, тебе было двенадцать в Апокалипсис.       Она не ответила. Стояла к нему спиной.       – А мне было четырнадцать. Мне сейчас двадцать два.       Она не ответила. Ничем не показала, что слышит его. Только вдруг взлетела на вершину валунов несколькими стремительными прыжками, мощно и неудержимо – он запрокинул голову, следя за ней взглядом, присвистнул изумлённо.       – Ну ты даёшь…       Она не услышала. Стояла на вершине валунов долго, поворачиваясь то на север, то на восток, то на юг, и долго вглядывалась в горизонт. Дольше всего она всматривалась в тёмное небо на северо-востоке, затем наконец развернулась и несколькими прыжками слетела обратно в низину. Стремительным шагом обогнула костёр, прошла мимо него и устремилась к холму, где они и увидели её тем вечером. Он вывернул голову, чтобы видеть, что она делает. Она деловито обшаривала и выстукивала стены холма, постепенно перемещаясь к югу. Только он хотел окликнуть её, спросить – как она вдруг подобралась, как большая кошка перед прыжком, распрямилась – и прыгнула. Снова почти на вершину холма. Огляделась – и исчезла, спрыгнув куда-то.       – Да что ты за человек такой…       Отвернувшись от гряды, он снова стал смотреть на пламя. С этой девушкой было трудно. Она не разговаривала. Совсем. Иногда хмыкала, иногда насмешливо кривила губы, отвечала на вопросы, когда ей хотелось – но не говорила. Молчала, как камень. Ему было с ней тяжело. Он любил говорить и смеяться, в их караване все были такие – громкие, разговорчивые, любящие веселье и смех. Конечно, всякое бывало, накатывало и на них мрачное настроение – особенно когда они день за днём брели по мёртвым пустошам и тучи низко нависали над головой, а под ногами то и дело встречались кости погибших людей; в иные дни того или иного караванщика одолевали тоскливые мысли и недобрые воспоминания, и человек становился незаметен и тих – но такой, как она, непроницаемой и мертвенно молчаливой, он не встречал никогда. Она была словно неживая. Двигающийся камень. При этом не заметить её было невозможно – она была слишком острой и яркой для этого серого, мёртвого мира.       Она снова появилась на гребне холма и принялась спускаться, легко прыгая по крутым скатам. Приземлилась на обе ноги, подняв облачко серой пыли, направилась к костру. Чем-то деловито зашуршала, застучала у припасов, которые им оставили караванщики, совершенно не обращая на него внимания. Ник досадливо вздохнул: у себя в караване он привык быть в центре внимания, душой компании и главным балагуром, и поэтому сейчас вынужденное безделье и молчание давались ему тяжело.       Глубоко уйдя в свои мысли, он не сразу заметил, что она собирает и носит вещи куда-то к холмам, а когда заметил – вскинулся:       – Что ты делаешь?       Она не ответила, таща в охапке котелок, свой мешок и мешок с едой, оставленный караванщиками. Целеустремлённо шла к гряде, подошла к её подножию, завернула куда-то – и вдруг исчезла. Он даже сел.       – Твою-то!       Повреждённая нога тут же дала о себе знать резкой стреляющей болью. Морщась и шипя сквозь зубы, он снова лёг, вытянул ногу, стараясь держать её в покое, и постепенно острая боль перешла в тягучую, ноющую. Привычно. Девушка совершенно неожиданно появилась вновь – словно бы выскочила прямиком из холма. И направилась к оставшимся вещам.       – Что! Ты! Делаешь?! – чуть ли не завопил он. Она не удостоила его и взглядом. Только отрезала:       – Не мешай.       Следующие полчаса он наблюдал, как она перетаскивает вещи к холмам, исчезает, появляется, идёт за вещами вновь. Под конец она начала таскать туда дрова – от небольших веток до настоящих коряг, тащила легко, даже не запыхавшись. Надвигался закат – небо на западе приобрело пугающий багряный оттенок. В кои-то веки мрачные низкие тучи немного развеялись, сквозь вечный слой облаков хоть немного проглядывал свет. Она завершила последний рейс и подошла прямиком к нему, едва ли не впервые за день обратив на него внимание. Протянула руку.       – Идём.       – Что? – не понял он. Она наклонилась, схватила его руку и рванула на себя, заставляя подняться на ноги.       – Пошли.       Впервые за несколько дней оказавшись на ногах – на одной ноге, раненую он поджимал, – он пошатнулся. Она тут же обхватила его рукой, и он поразился, сколько в её тонкой руке оказалось скрыто силы. Его руку она закинула себе на плечи, наклонилась и свободной подхватила с земли его шкуру. Нелепо подпрыгивая на одной ноге, он поковылял туда, куда она повела его – прямиком к холмам. По дороге попытался узнать:       – Куда идём? – но она отрезала:       – Молча.       И больше он уже ничего не спрашивал.       Дойдя до гряды – медленно, еле-еле, шипя сквозь стиснутые от боли зубы – и завернув, он наконец увидел, куда всё это время ходила она. Среди изрезанного морщинами ската холма, в глубине, притаившись между двух вертикальных борозд, выбитых ветрами и дождями, темнело отверстие пещеры. Девушка завела его туда, бросила шкуру на пол и осторожно помогла ему улечься и разместить ногу, а потом снова вышла наружу и вернулась с горящей веткой. Она сунула её в заготовленный заранее костёр, сухие дрова быстро занялись, и пещера осветилась золотым светом огня.       Ник огляделся. Узкая, но длинная, пещера уходила куда-то в глубину, куда не доставал свет костра. Земляные стены и потолок со свисающими из них корнями давно умерших растений, утоптанный земляной пол, припорошенный извечной серой пылью, чьи-то обглоданные кости в дальнем углу – девушка, заметив его взгляд, бросила, возясь у костра:       – Здесь жил бырлы. Давно уже бросил это логовище. Наверное, убили.       Ник поднял брови:       – Кто?       – Ну звери эти облезлые, понял? Которые по пустошам носятся и на людей нападают.       – А-а, квирки?       – Я называю их бырлы.       Этот разговор, пусть и совсем небольшой, заставил Ника приободриться. Он приподнялся на локте, глаза заблестели, от близости пламени на бледных щеках появился слабый румянец. Он наблюдал, как она быстро и ловко, не делая ни одного лишнего движения, раскладывает их припасы, расставляет котелок и запасы еды и воды вдоль стены, дрова аккуратно складывает в дальнем углу, сооружая баррикаду между ними и дальним тёмным концом пещеры. Под конец она размотала тряпку, которой всё это время была обёрнута её голова и туловище. Та оказалась нехилых размеров куском парусины. Оглядевшись, девушка быстро сообразила, что делать дальше, и при помощи нескольких веток и топора, оставленного им караванщиками, соорудила над входом занавеску, прибив ткань к земляной стене ветками. Расправив складки так, чтобы они совершенно закрывали вход, она отошла и оглядела своё творение.       – Для чего это? – наконец подал голос Ник, за всей этой суетой как-то забыв, что так и не спросил причину переезда в пещеру.       – Сезон бурь на носу, – отозвалась она, не оборачиваясь. – Скоро налетит первая буря.       – И ты поняла это, стоя на вершине валунов? – не удержался и съехидничал он. – Увидела бурю на горизонте?       Она обернулась и посмотрела на него через плечо отражающими свет огня изумрудными глазами.       – Нет, – ответила она совершенно спокойно. – Я почувствовала запах гари, поднятый бурей в Горелой пустоши.       Первая буря налетела, едва стемнело. За стенами пещеры взвыл ветер, в парусину бросило словно горстью песка. Девушка, которая как раз готовила ужин, подняла голову, прислушалась. Под парусиной, которой она раньше укутывала голову и туловище, оказалась длинная и толстая коса – почти до талии – густых огненно-рыжих, почти красных волос, и в свете огня они отливали настоящим пламенем. Ник не мог отвести глаз от этого зрелища. Снова завыл ветер, снова в занавеску на входе швырнуло песком, над холмами раздался заунывный, протяжный вой – будто выл какой-то зверь. Уж насколько он привык за восемь лет к этим звукам, и то поёжился. После Апокалипсиса, после того, как вулканы, цунами и землетрясения уничтожили часть экосистемы, а вулканическая зима добила её, климат необратимо изменился – солнца больше не было, большую часть года было холодно, а ветра, не сдерживаемые ничем – не осталось лесов, чтобы тормозить воздушные потоки, не осталось водоёмов, чтобы смягчать климат – разгонялись на пустошах до немыслимых скоростей. Человека, не успевшего убраться до начала бури в укрытие, могло запросто ободрать ветром, летящим песком и камнями до костей. Кочевники давно вычислили, в какой пустоши в какое время года наступает сезон бурь, и успешно мигрировали, избегая их. По сути, вся их жизнь превратилась в побег от бурь. Только вот ему в этом году не повезло. И его спутнице. Он бросил на девушку взгляд. Снова склонившись над костром, она готовила ему ужин.       В замкнутом пространстве пещеры воздух согрелся быстро. Девушка то и дело подбрасывала в огонь дрова, и костёр горел ровно, потрескивая и иногда стреляя искрами. Дым утягивало куда-то в тёмную часть пещеры – наверное, там был второй выход. Поев горячего варева из консервов и размоченных в воде сухарей, разморенный непривычным теплом, он закутался в шкуру и сквозь полусон стал смотреть на спутницу. Она не ела – уже второй день. Хотя кормила его два раза в день, молча садилась варить еду, молча подходила и протягивала ему плошку – и никакие отказы не принимались, она не отходила, пока он не брал тарелку. Когда он предлагал поесть ей, отказывалась. «Мне не нужно», и всё тут. Вот и сейчас она, убрав посуду, села у входа в пещеру, прислонила к колену винтовку, и он понял, что она собирается не спать всю ночь – хотя никакие банды не стали бы рассекать по пустошам в бурю. Ни один мотоцикл не сможет противостоять натиску свирепого ледяного ветра, несущего тучи пыли и острые камни. Но её вид – озарённой огнём, с огненными, будто из настоящего пламени, волосами, задумчиво глядящей на огонь – действовал умиротворяюще. И даже нога болела не так сильно – тягуче, долго. Сам не заметив как, он уснул, в тепле и покое, под уютное потрескивание костра.       Бури терзали Мёртвую пустошь две недели. Две долгих недели они оставались взаперти в тесной пещере, озарённой и согретой пламенем костра, а снаружи бушевал вырвавшийся на волю ад. Иногда ураган дул несколько дней подряд, не стихая, и уши болели от беспрестанного воя, визга и стона ветра. Иногда ветер чуть стихал, зато несколько раз за сутки налетали грозы – с диким грохотом грома, молниями, бешено озаряющими округу ярким электрическим светом. Кислотные ливни хлестали иссохшую, терзаемую ветром землю, и скалы, с которых ураганы постепенно стёсывали верхние слои, блестели, будто нарисованные маслом. Песок, камни и ядовитый дождь стучали по парусине, преграждающей вход в пещеру, и иногда девушка, почти постоянно сидящая у входа с винтовкой, отгибала край защиты и смотрела наружу. Тогда до него тоже долетал ледяной ветер, пламя костра изгибалось и плясало, и он видел в небольшую щель, как косые струи дождя хлещут землю и ослепительный свет молний заливает округу. Делать целыми днями было совершенно нечего. Первые дни он спал, нога заживала, а девушка неподвижно сидела у входа с винтовкой – каждый раз, открывая глаза, он ловил отблеск пламени на дуле винтовки и огненных волосах. Но время шло, нога почти пришла в норму – уже не болела постоянно, только если он неосторожно двигал ею – и его потянуло на общение. Ему хотелось разговаривать, и он болтал целыми днями – рассказывал случаи из жизни каравана, забавные моменты, которыми была полна жизнь караванщиков, вспоминал жизнь До, а то и принимался пересказывать книги, которые читал до Апокалипсиса, сказки, которые ему читала в детстве мать, фильмы и сериалы, которые смотрел в прежнем мире. Молчание собеседницы не смущало его, как не смущало и то, что она сидит у входа, неподвижно и молча, сгорбившись и обхватив колени руками, и, уткнувшись подбородком в колени, молчит. Днями. Ему было достаточно того, что она есть. Что он не один. И что она слушает.       После первой недели бурь, когда свирепость ветров и ливней начала утихать и мог даже наступить просвет в несколько часов, она начала исчезать. Проснувшись в первый раз и обнаружив, что её нет, он испугался. Она вскоре вернулась, таща охапку дров – в одной руке, а в другой – корягу. На его возбуждённые вопросы ответила своё вечное: «Лежи». С того дня она начала исчезать всё чаще и всё на дольше, иногда пропадая на несколько часов. Он уже не волновался даже, лежал, глядя в земляной потолок пещеры, потихоньку шевелил ногой, разрабатывая её, пел. Потом она приходила – всегда не с пустыми руками. Дрова, или консервы, или сухари, или даже вяленое мясо – она всегда что-нибудь приносила. Однажды вернулась с куском шерстяной такни, потёртой, всей в дырах, но она завернулась в неё, укутав туловище и голову, как была укутана прежде в парусину, и явно осталась довольна. А он – нет: грубая коричневая ткань, забитая серой пылью, снова спрятала яркое пламя её волос. Вода у них была: когда полили ливни, она извлекла из своего мешка странный прибор. Он напоминал ёмкость на железных ножках-спицах, к ёмкости сверху были приделаны четыре лепестка из странного зеленоватого стекла – больше всего эти лепестки напоминали поверхность солнечных батарей. Замотав руку в парусину, она быстро выставила прибор наружу, прямо под хлещущий косой ливень. Когда Ник, с интересом следивший за её манипуляциями, спросил:       – Что это? – она кратко, не поворачивая головы, ответила:       – Очиститель и преобразователь воды. Сделает из кислотной чистую воду.       Он присвистнул и снова попытался сесть:       – Обалдеть! Так вот как ты воду в пустошах добывала!       Она ничего не ответила.       – А где ты такую офигенную штуку нашла?       Усмешка на миг искривила её губы.       – Выменяла. В пустошах…       – …много торговцев ходит, – договорил он вместе с ней и кивнул на её винтовку. – Ну, а это?       Она подняла голову, посмотрела на него, и в её изумрудных глазах затрепетали насмешливые огоньки.       – Подарили.       – Да ладно!       Она опустила свои полные зелёного пламени глаза и хмыкнула. И больше не сказала ничего.       А однажды, проснувшись, но ещё пребывая в дрёме, он сквозь полуопущенные ресницы увидел, как она проскальзывает в пещеру, одной рукой неся что-то длинное, завёрнутое в тряпку, а другой тащит совершенно новый мешок. Её собственная винтовка висела у неё за спиной. Отчего-то он решил притвориться спящим и не прогадал: девушка бросила на него острый взгляд и, убедившись, что он спит, развернула тряпку. Под ней оказалось ружьё – превосходно смазанное и явно рабочее – он видел, как играют блики огня на воронёной стали. Внимательно осмотрев его, девушка проверила зарядный механизм, затем спусковой, хмыкнула, снова завернула ружьё в тряпку и спрятала его вместе с мешком за баррикаду из дров в дальнем конце пещеры. А когда он «проснулся», не сказала ему об оружии ни слова.       Дни шли, за стенами по-прежнему выли бури, а она заставляла его каждый день вставать и ходить по пещере, разминая ногу. Заставляла делать упражнения для щиколотки, разрабатывать мышцы, притащила для него длинную палку, чтобы он опирался на неё при ходьбе, как на костыль. По-прежнему исчезала каждый день и возвращалась с добычей, готовила ему еду и преобразовывала дождевую воду, не отвечала на вопросы и молчала, как могила. За стенами пещеры, как дикий зверь, выл ветер.       Но настал день, когда бешеный вой ветра стих, и в пустошах настала такая тишина, что было слышно биение собственного сердца. Она сидела у занавешенного входа, сжимая винтовку в руках, настороженная и чуткая, как хищник. Выждав ещё день, они наконец решились выйти. Перед их глазами предстала всё та же серая, мёртвая пустошь, над которой клубились и сворачивались в небесные водовороты рваные тёмно-сизые тучи. Две недели ливней и бурь изменили местность до неузнаваемости: низина, где некогда сделал стоянку караван, была сперва заметена горами серой пыли, затем затоплена, и сейчас представляла собой грязевое болото, по которому было отчётливо видно, куда тёк поток воды. Попробовав сделать шаг, она начала вязнуть и отскочила назад. Ник присвистнул:       – Ни фига!       Она окинула местность взглядом ещё раз, развернулась и пошла в пещеру. Когда он забрался в пещеру, служившую им домом последние две недели, следом за ней, то увидел, что она, стоя на коленях возле угасающего костра, складывает вещи в мешки.       – Как думаешь, сколько ещё… Эй, ты что делаешь?       Она встала, встряхнула доверху набитый мешок и резким жестом протянула ему:       – На.       – Что? – ошарашенный её внезапной деятельностью и резкостью, он машинально принял мешок, открыл, заглянул. Тот был доверху набит консервами и припасами, которые она неустанно собирала во время сезона бурь. Он поднял на неё взгляд:       – А тебе?       – Мне ничего не надо.       Свой мешок, с патронами, она закинула на свободное плечо – на другом уже была винтовка. Полезла за баррикаду из дров, достала второй мешок и завёрнутое в тряпку ружьё. Затоптала костёр и, оглядевшись напоследок, направилась к выходу. Сорвала прибитую над входом парусину, накинула на себя, как плащ, и быстрым шагом двинулась наружу. Парусина развевалась за ней. Придя в себя, он схватил котелок, свою шкуру, оставшуюся бутылку с водой и бросился следом:       – Постой! Ты куда!       Она стояла на границе грязевого болота и прикидывала, как перебраться на ту сторону. Он, запыхавшись (две недели вынужденного безделья сказывались), подскочил к ней:       – Подожди!       Она резко повернула к нему голову, его резанул тяжёлый, мрачный взгляд. Он растерялся – как будто на её месте оказался совсем другой человек. Как будто не она выхаживала и кормила его все эти две недели, заставляла двигаться и поставила на ноги.       – Чего тебе?       – Ты куда?       – Пора идти. Тебе – вон туда, – она ткнула пальцем назад, на запад. – На вашу стоянку. Ваши тебя уже заждались.       – А ты?       – У меня своя дорога.       Она попробовала было перейти болото, но грязь, влажно чмокнув, начала жадно засасывать новую жертву, и она торопливо отдёрнула ногу, оставив в грязи глубокий отпечаток ботинка. Сжав губы так, что они превратились в одну линию, она огляделась, пытаясь найти путь получше.       – Эй, – он осторожно подошёл поближе. – Я хочу пойти с тобой.       Она повернула к нему голову резко, как птица, на него взглянули её удивительные изумрудные глаза.       – С чего это?       Он развёл руками – он и сам не знал, почему хочет с ней остаться. Может быть, потому, что без него она станет совсем одинокой? Её изумрудные глаза сверкнули, губы искривила презрительная гримаса.       – Мне не нужны попутчики.       – И всё же я пойду с тобой.       Она пожала плечами – делай что хочешь, мол – отвернулась и пошла на юг вдоль кромки холмов, выбирая места посуше и осторожно ставя ноги на камни. Он, помедлив, двинулся за ней.       – А куда идём?       – Я – на восток. Ты – без понятия.       – Так и я с тобой… Эй, подожди меня!       – Хочешь со мной – держись моего ритма. Я тебя ждать не собираюсь.       – У меня нога недавно была повреждена как бы!       – Никто тебя со мной не звал.       Вышагивая за ней след в след, он усмехнулся и покачал головой. Идти всё же было трудновато. Повреждённая нога то и дело норовила подвернуться в щиколотке, приходилось ступать с осторожностью и выбирать места, куда поставить ногу.       – А что ты ищешь?       – Не поняла?       – Куда идёшь? Какая цель твоих путешествий?       – Что искал ваш караван?       – Покой. Мир. Место, где будет безопасно.       Она фыркнула:       – Таких мест больше нет.       – И всё же. Куда идёшь ты?       Молчание.       – Неужели никуда? Просто идёшь, лишь бы идти? Путешествие без конца, без края?       – Слушай, уж если ты за мной прицепился – будь добр, иди молча!       Он снова усмехнулся. Ему нравилось добиваться от неё реакции. Так она, пусть на мгновение, но казалась живой.       – Нет, ну правда…       – Не заткнёшься – отдам тебя первой попавшейся банде.       Он поднял вверх обе руки, показывая, что сдаётся, сам с трудом сдерживал смех. Она бросила на него мрачный взгляд через плечо, поджала губы и снова пошла первой. Он в молчании двинулся за ней, но надолго его не хватило:       – Как тебя всё же зовут? Как мне тебя называть?       – Никак.       – Не, ну так быть точно не может! Ладно, я буду тебя называть…       – Слышишь грохот? – она замерла и подняла палец, призывая его к тишине. Он невольно замер и тоже прислушался. – Это банда. Им тебя и сдам.       Сорвалась с места и стремительным шагом двинулась на восток, легко перескакивая с камня на камень. Он с минуту по привычке жителя пустошей, привыкшего молниеносно реагировать на любой грохочущий звук, напряжённо вслушивался в тишину, но ничего, кроме мёртвого молчания, не услышал.       – Ладно, в этот раз тебе удалось меня обмануть! – крикнул он вслед стремительно удалявшейся девушке. – Но больше этот фокус со мной не пройдёт! Эй, подожди меня! Ну мне что – и правда называть тебя «эй»?!       – Руки обломаю.       – Понял, принял… Ну ты и вредная!       Первая банда налетела на них два дня спустя.