9. Долина смертной тени

      Первый караван они встретили на третий день ходьбы по этой пустоши, гладкой, серой и безжизненной – словно некогда некая могучая сила стёрла с лица Земли всё, что здесь было, и оставила лишь гладкий камень и земную твердь, теперь припорошённую толстым слоем серой пыли. Здесь негде было прятаться, негде было добывать еду, дров и тех не было, и не бегали даже бырлы – напрасно девушка несколько раз в день пристально оглядывала горизонт в оптический прицел. Пустошь была абсолютно пустая, гладкая – и мёртвая, и поэтому они удивились, встретив караван, уныло ползущий по гребню огромного холма с востока на запад. Караванщики удивились не меньше их, встретив людей в этой местности, от них путники и узнали, что эта пустошь называется Дно. Восемь лет назад, во время Апокалипсиса, сюда дошла волна и смыла всё подчистую – дома, деревья, дороги, даже плодородный слой земли. Когда вода схлынула, а после испарилась, остались голые скалы, которые затем занесло пылью. В этой пустоши никто не жил, её старались обходить стороной, а если уж и попадали в неё – то не иначе как случайно, и торопились пройти её как можно скорей. Ник попытался прикинуть, куда они попадут, выйдя из Дна, но они уже так далеко ушли от знакомых ему мест, что он и представить себе не мог, с чем граничит Дно. Эти караванщики отличались от всех, кого они встречали раньше – угрюмые, истощённые, они подозрительно косились на путников, но когда Кайзенберг предложил им консервы из запасов группы (получив испепеляющий взгляд девушки – им и самим консервов было уже мало), разрешили им подсесть к своему костру. Они не говорили, откуда идут, не говорили, куда, не называли своих имён – сидели вокруг огня, сгорбившись, закутавшись в старое рваньё, и жадно ели подаренную еду.       – Мы идём в Зелёные земли, – приветливо сообщил им Кайзенберг. – На север. Быть может, вы что-то слышали о них и дадите нам подсказку?       Одна из женщин, хлебающих консервированный суп, перестала есть, подняла голову, угрюмо посмотрела на Кайзенберга маленькими блестящими глазами – настороженно, как дикий зверь.       – Вона чё, – произнесла она. Речь у этих людей была отрывистая, грубая и неправильная, и они не стеснялись резких выражений. – Вона вы чё ищете. Ещё одни.       – Ещё одни? – подскочил Ник, который по кусочкам отдавал Эванджелин свою лепёшку – так, чтобы девушка не видела.       – Ага, – ухмыльнулась женщина, снова принялась с шумом хлебать суп. – Зелёные земли, говорите. Да, есть такие. Отсюда не так уж и далеко к северу. Во-он туда идите, – она мотнула головой в сторону гребня очередного длинного холма на северо-востоке. – Дней через пять и дойдёте как раз.       – Спасибо! – горячо поблагодарил Ник, просияв. Девочка перестала жевать, уставилась на него широко распахнутыми сияющими глазами, и он улыбнулся ей. Кайзенберг тоже расплылся в улыбке, да и Беата прошептала: «Слава Богу!» Женщина ухмыльнулась, покачала головой и продолжила есть. Девушка превратилась в застывшее изваяние, и только ноздри её раздувались, а изумрудные глаза расширились до предела. Не отрываясь, она смотрела на дальний гребень холма, и казалось – сейчас она сорвётся с места и бросится туда, и не остановится до тех пор, пока не достигнет Зелёных земель. Ник бросил на неё взгляд и спросил:       – А что слышно о тамошних людях? Там кто-то живёт?       Женщина неопределённо пожала плечами и буркнула:       – Ничего не знаю, мы там не были никогда. Но пару лет назад ходили слухи – какой-то парень собрал людей и повёл их за собой на север, в Зелёные земли. За ним тогда много ушло. Наверное, живут там. Мы не знаем.       – Что за парень? – еле слышно спросила она. Женщина метнула на неё мимолётный взгляд.       – Да кто ж его знает. Но, говорят, необычный – такого увидишь раз, навсегда запомнишь. Мол, красавчик, каких нынче уже не делают. Волосы у него что огонь были. А глаза… – она пристально вгляделась в девушку и ухмыльнулась. – Глаза, говорили, ярко-зелёные. Ты глянь. Прям как у тебя.       Она молча надвинула накидку на лицо. Потом встала и начала собирать вещи.       – Ты чего? – вскинулся Ник.       – Эванджелин пора спать, – ровным голосом ответила она.       Они простились с караванщиками утром, и те продолжили дорогу на запад, а они двинулись на северо-восток, как им и показали. Далеко не ушли. Уже к вечеру у Эванджелин поднялась температура, девочка стала вялой и плохо ела, а ночью плохо спала, металась и вскрикивала. Девушка не спала всю ночь, сидя рядом с девочкой и гладя её по голове, и Ник, время от времени открывая глаза, сквозь полусон видел, как огнём вспыхивают огненные волосы в свете костра. Утром положение не улучшилось: девочка отказалась от завтрака, лоб у неё был горячий. Тем не менее они попытались идти, но далеко не ушли: девочка еле плелась, повесив голову, и то и дело просила пить. Пришлось делать привал, найдя более-менее укромное местечко у северного склона большого холма: пока Кайзенберг разводил костёр, Ник разложил шкурку девочки, и она моментально забралась в неё и затихла, закрыв глаза. Девушка возилась со своей очистительной системой воды, потом бросила её, подошла к Эванджелин и застыла рядом, закусив губу. Девочка лежала неподвижно, бледная и маленькая, с закрытыми глазами; она не кашляла, не чихала – просто замерла, пылая жаром. И без того бледные губы высохли и потрескались. Кайзенберг подошёл, встал рядом.       – Что мы с Беа можем сделать? – тихо спросил он. Она ничего не ответила. Было ясно и так: девочке ничем не помочь. Ни врачей, ни лекарств в этом мире не осталось. В этом мире, если уж болели, либо выздоравливали, либо умирали.       С течением дня состояние девочки не становилось лучше. Она просто лежала, неподвижно, без сил, а взрослые тихо ходили рядом и переговаривались шёпотом. Ник несколько раз тормошил её, предлагал еду, но Эванджелин открывала глаза, смотрела на него ничего не понимающим взглядом и снова опускала веки. Глаза у неё были воспалённые, мутные, утратившие ясность и блеск. Постепенно начало смеркаться, небо за низко нависшими тучами стало темнеть. Кайзенберг отправился искать топливо для костра, Беата в который раз рылась в своей сумке, сокрушённо качая головой и бормоча – там не было ничего, кроме чистых тряпок, приспособленных под бинты, и нескольких пакетиков со старыми высушенными травами, которые уже потеряли свои целебные свойства и ничем не могли помочь. Ник хлопотал с припасами, подсчитывая оставшиеся и прикидывая, что можно съесть на ужин, а что подождёт. Не известно, сколько ещё идти до Зелёных земель, да ещё и теперь, в условиях задержки пути и болезни Эванджелин… И никто не заметил сразу, что девушки нет. Только Ник, подняв наконец голову от консервов и оглядевшись, позвал:       – Эй! А где она?       Кайзенберг, вернувшийся всего с несколькими ветками (едва ли этого хватит, чтобы поддерживать костёр всю ночь), принялся озираться. Беата встала. Её не было. Они звали её, потом поднялись на холм и осмотрели окрестности, потом разделились и, оставив Эванджелин с Беатой, прошли немного каждый в своём направлении – ничего. Она так и не откликнулась, ничего не двигалось в пустоши вдалеке, и они не нашли даже следов. Девушка как испарилась. Будто её и не было никогда. Вернувшись в лагерь, они обнаружили, что её винтовка, мешок с патронами и свёрнутые шкуры остались на месте. Сперва надеялись, что она вот-вот вернётся, Ник даже выдвинул предположение, что она пошла добывать припасы – но и сам понимал, что не прав. Она никогда не уходила на охоту без винтовки. Но время шло, сгустилась ночь, в пустоши жутко и дико завыл ветер – и стало понятно, что она не придёт. По крайней мере, сегодня ночью.       Люди долго не спали, ютясь возле слабого костерка, чьё пламя билось на ветру и грозило вот-вот загаснуть. Сидели кучно, кутаясь в старые ткани и молча глядя на огонь. Эванджелин, закутанная в шкуры, спала тревожно – то и дело вскрикивала, металась. Ник вставал и шёл укутывать девочку. От неё так и разило жаром.       Утро не принесло изменений – Эванджелин лежала без движения, закрыв глаза. Девушки не было. Костёр загасал, воды было мало, и они сговорились пойти на поиски припасов. С Эванджелин первым оставался Ник; зарядив ружьё, он занял пост возле девочки. Кайзенберг, вооружившись винтовкой, отправился в пустошь вместе с Беатой. Их не было часа три, всё это время девочка лежала без движения, не реагируя на оклики Ника и на прикосновения ко лбу. Было видно, как под закрытыми глазами бешено мечутся зрачки. Наконец мужчина и женщина вернулись, ни воды, ни припасов они не нашли, зато Кайзенберг тащил здоровенную корягу, а Беата – ветки поменьше. Кайзенберг помахал ему рукой с гребня холма и издал приветственный вопль, Ник махнул в ответ. Спустившись, мужчина первым делом подбросил в почти погасший костёр дров, затем кратко рассказал, что на северо-западе пустошь такая же мёртвая и пустая, как и всюду до этого. Настала очередь Ника идти на поиски; рассудив, что на северо-западе ему делать нечего, он двинулся на северо-восток, заодно решив разведать путь к Зелёным землям. В пути он пробыл долго, отошёл от лагеря далеко, но так и не нашёл ни воды, ни следов. Уже начало смеркаться, когда он опомнился и повернул обратно; до лагеря он добрался уже по темноте, ориентируясь на яркую искру костра, видную издалека. Помогли многодневные походы с отцом, когда он был мальчиком – другой человек давно бы заблудился на этой безжизненной пустоши практически без опознавательных знаков.       – Ну что? – первым делом спросил Кайзенберг, едва он подошёл, и протянул ему жестянку с горячим кофе. Ник покачал головой, снимая ружьё, и залпом выпил кофе.       – Как она? – спросил он, бросая взгляд на девочку.       – Хуже, – тихо произнесла Беата.       Эта ночь была тяжёлой. Эванджелин металась, хрипела, задыхалась, хваталась за горло и сбрасывала с себя шкуры. Ночью сильно похолодало, в пустоши завывал ледяной ветер, а она пылала и была горячей, как огонь. Её трясло в лихорадке, пот катился градом, зрачки бешено метались под закрытыми веками. Они дежурили возле неё все втроём, вытирая испарину со лба и то и дело смачивая потрескавшиеся губы девочки водой. Беата тихо плакала. В середине ночи, когда девочка ненадолго затихла, Кайзенберг покачал головой:       – Поверить не могу, что она бросила нас и ушла. Видать, поняла, что дело гиблое. И поспешила в свои Зелёные земли.       – Неправда! – вскинулся Ник. – Ты её не знаешь! Она выхаживала меня две недели, когда я подвернул ногу и не мог идти со своим караваном! Она оставалась со мной весь сезон бурь, искала для меня еду, заботилась обо мне! Если бы не она, весь мой караван попал бы в бури и погиб, и я без неё бы погиб!       Кайзенберг покачал головой:       – Ну, ну. Разгорячился. Как будто ты её знаешь.       – Знаю!       – Да? И что же? Чего не знаем мы? Да ты даже имени её не знаешь, парень. Ты можешь верить, во что хочешь. Она бросила нас и ушла.       – Неправда! – бурно возразил Ник. – Ты просто не видел, как она заботилась о Джелли до того, как мы встретились с тобой! Какие у неё были кошмары – и как она ночей не спала, сидела с ней и утешала! Не могла она бросить её! Не могла!       Кайзенберг пожал плечами:       – Где тогда она?       – Она ушла за припасами, – убеждённо заявил Ник. – Найдёт и вернётся. Я ей верю. Кайзенберг хотел было спорить, но потом лишь покачал головой:       – Хороший ты парень, Ник. Хороший. И честный. А она… странная, чего уж. Как статуя – сидит иной раз и в темноту смотрит. Хоть бы шевельнулась. Втемяшилось ей идти в Зелёные земли…       – Ты и сам, без нас, туда шёл, – буркнул Ник. – Хотите – идите дальше. Я дождусь её.       – Она уже раз хотела уйти, – напомнила Беата. Ник резко развернулся к ней:       – Оставив нас в безопасности, в караване! А сейчас она нас не бросит. Как только вы могли подумать такое!       Ему никто не ответил.       На следующий день показалось, что наступило улучшение: после ночного кризиса Эванджелин проснулась оживлённой, даже села и попросила поесть. Беата, с затаённой радостью переглядываясь с мужчинами, передала ей банку с рисом и курицей, но девочка, всегда отличавшаяся хорошим аппетитом, едва съела четверть банки и заявила, что устала. После всплеска энергии наступила слабость, девочка легла на шкуры, свернулась клубочком и сказала, что полежит. Сегодня они тоже разделились: в этот раз первым пошёл Ник, ходил он на север, но не нашёл там ничего, кроме дров, которые и принёс в лагерь. Наступила очередь Беаты и Кайзенберга идти в рейд. Взяв винтовку девушки, они ушли на восток, а Ник сидел возле Эванджелин и перекладывал запасы. Еды осталось уже совсем мало. Он думал, что девочка спит, и вздрогнул, услышав её слабый голос:       – Нико!       Ник вздёрнул голову. Девочка, приподняв голову, смотрела на него и слабо улыбалась. Он бросился к ней, сел рядом и сжал её маленькие ручки, которые она протягивала ему, в своих руках. Они были такие хрупкие, холодные – и так дрожали от слабости.       – Что, Джелли?       – Ри-Ри… Она не вернулась?       – Нет, малышка. Но скоро. Скоро вернётся.       Девочка покачала головой.       – Нет. Она ушла далеко.       – Нет! Я знаю её! Она выхаживала меня две недели, помогла мне встать на ноги, тогда она тоже уходила за едой – вернётся и теперь! Только…       – Она вернётся, обязательно, – перебила девочка. Её улыбка на худом личике с запавшими щеками, обрамлённым вьющимися волосами, была почти ангельской. – Только я её не дождусь.       На его глаза против воли навернулись слёзы. Он поспешно заморгал, чтобы скрыть их.       – Дождёшься. Она уже скоро…       Девочка покачала головой и снова откинулась на лежанку.       – Хотелось бы мне её увидеть напоследок, – прошептала она.       Кайзенберг и Беата вернулись в сумерках. Оба сумрачные, молчаливые. Ничего не нашли. Девочка вскоре после разговора впала в забытье и теперь лежала неподвижно, изредка судорожно подёргивая руками и ногами, пылая жаром, как печка.       – Дольше тут оставаться нельзя, – решительно заявил Кайзенберг, когда сгустилась ночь и они тесно сидели вокруг бьющегося на ветру пламени. В пустоши страшно завывал ветер, неся тучи пыли. Беата молча смотрела на огонь. У её рта собралась горькая складка.       – Мои травы ей не помогают, – тихо сказала она. – Я не знаю, что это за болезнь.       – Если эту ночь она переживёт, – произнёс Кайзенберг, – нужно уходить. Иначе мы все тут помрём. Еды почти нет, вода заканчивается. Будем нести её по очереди. Нужно выбираться. А там, глядишь, и до Зелёных земель дойдём, там мелочь вылечат и на ноги поставят.       Ник молчал, глядя на огонь. Ему не хотелось принимать то, что он ошибся и она не вернётся.       – Если переживёт, – тихо добавила Беата, вслушиваясь в начавшиеся слабые стоны девочки.       Эта ночь была куда хуже предыдущей. У Эванджелин поднялась температура – такая, что к её лбу было страшно прикоснуться. Девочка металась, раскидывала шкуры, стонала, её руки и ноги подёргивались, а иногда тело выгибалось в не сильных, но болезненных судорогах. Девочка кричала и плакала, порывалась встать и бежать, пронзительно вскрикивала от боли и звала: «Мама! Мама!» Они, все трое, сидели рядом с ней, держали за руки, гладили напряжённые, как камень, ноги, вытирали лоб и накладывали на него компрессы с последними драгоценными каплями влаги. Девочка кричала и отбивалась от них, не узнавая за пеленой бреда. В середине ночи Беата не выдержала и расплакалась, отойдя, упала на колени и, сложив руки, начала молиться.       – Господи Милосердный, помилуй это дитя! Дай ей силы противостоять злу, помоги ей выздороветь…       – Нет того Господа, иначе он не устроил бы всё это! – взорвался Кайзенберг, широким жестом обводя вокруг. – И мелочь бы не заболела! Нет его!       Беата залилась слезами. Ник подошёл к мужчине и удержал его за плечо:       – Не надо так. Она находит утешение в вере. Ты не веришь – не верь, но ей не мешай.       Кайзенберг стряхнул его руку с плеча, развернулся и отошёл на границу слабого света от костра и тьмы, где остановился, уперев руки в бока, и запрокинул голову. Протяжно выдохнул и долго смотрел во тьму. Потом вернулся и, подойдя к Беате, неловко кивнул:       – Это… прости. Я зря сорвался на тебя. Ты ни при чём. Я это… просто дико зол, что мелочь заболела. А не я.       Беата со слезами протянула ему руку, и Кайзенберг неловко пожал ту. После этого он подошёл и сел возле девочки рядом с Ником, а женщина, молитвенно сложив руки и стоя на коленях, продолжила шёпотом молиться.       А потом, уже под утро, ненадолго притихшая Эванджелин снова начала метаться и вскрикивать. Только в этот раз она звала не маму. Тоненький, прерывающийся голосок звал:       – Ри-Ри! Ри-Ри…       Кайзенберг вскочил с глухим проклятием, порывисто отошёл на край лагеря и там замер на границе света и тьмы, глядя в темноту. Он что-то говорил, но слов было не разобрать. Только последние слова долетели до Ника:       – …И надо было, чтобы она ушла!       Рассвело медленно. Слабый свет дня едва пробивался сквозь тяжёлые слои туч. Эванджелин к этому времени обессилела настолько, что уже не металась, лёжа пластом и тяжело, с хрипами и присвистом, дыша. Узкая грудь поднималась очень медленно и опускалась слишком быстро. Они втроём столпились у костра.       – Надо уходить отсюда, – настаивал Кайзенберг. – Запасы подходят к концу, она, ты это уже сам понял, не вернётся. Иначе мы все тут погибнем.       – Но она слишком слаба! – запальчиво возразил Ник, указывая на девочку. – Она не перенесёт дорогу!       – Перенесёт или нет – оставаться тут дольше нельзя! – сорвался на крик Кайзенберг. – Понесём по очереди! Умрёт в дороге – похороним, нет – вылечат в Зелёных землях! Но дольше тут оставаться смысла нет!       Беата примиряюще взяла мужчин за руки.       – Нужно уходить, – тихо сказала она. – Это вопрос нашего выживания. Если на то будет воля Божья, она выживет. Пойду собирать вещи.       Ему пришлось подчиниться. Пакуя в мешок остатки припасов, он скрипел зубами, слушая, как девочка с натугой дышит, и каждый раз в её лёгких что-то хрипит и воет. Она уже не узнавала их, даже когда открывала глаза, не металась, не двигалась. Только исходила пóтом и жаром. Конец был близко, все это понимали. И он хочет тащить это бедное дитя через пустоши дальше?! Ради иллюзорной помощи в не менее иллюзорных Зелёных землях?! Дал бы уже спокойно ей умереть, господи!.. Ник со злостью дёрнул тесёмки мешка, завязывая его, и встал. Кайзенберг собрал свою часть припасов и готовился загасить костёр. Ник отнёс мешок к остальным припасам и направился назад за ружьём. Совершенно случайно он повернул голову и взглянул на запад. И застыл.       – Эй! Эй, эй, эй!       Кайзенберг и Беата обернулись на его крик. Подскакивая на месте, парень указывал на запад, затем сорвался с места и взлетел на гребень холма, откуда принялся пристально вглядываться во что-то на западе. Мужчина и женщина переглянулись, в глазах обоих мелькнул страх: самая первая мысль всех жителей пустошей, всегда, при любом крике – бандиты. Кайзенберг схватил винтовку, и они, не сговариваясь, кинулись к Нику бегом.       – Ну, что там? – выдохнул Кайзенберг, останавливаясь рядом. Ник, не в состоянии ни слова вымолвить от волнения, ткнул в ту сторону рукой. Его щёки горели, глаза сверкали.       Она приближалась с запада – стремительная, как молния, и за ней клубилась поднятая бегом серая пыль. Накидки развевались за её спиной, как крылья, покрывало слетело с головы, и огненные волосы полыхали в пустоши живым пламенем. Тяжёлая коса развевалась на бегу. Она мчалась легко и стремительно, едва касаясь ногами земли, и в мгновение ока сократила расстояние вдвое. Едва видная сперва – только смутный силуэт в клубах пыли, так, что Ник в первое мгновение принял её за бырлы, если бы не яркий всполох волос, – она вдруг оказалась рядом, и под их изумлёнными взглядами сократила расстояние ещё вдвое. Невероятно, поразительно быстро. Опомнившись, люди бросились вниз с холма ей навстречу, и когда они достигли дна впадины – она в неё уже входила.       – Ри! – выкрикнул Ник, бросаясь к ней и позабыв, что ему называть её так не положено.       – Где ты была?!       – Почему ушла?! – в один голос воскликнули все трое. Ни мало не удивившись их реакции, всё с тем же каменным лицом, она совершенно спокойно – будто и не уходила никуда, будто не пропадала на двое суток! – прошла мимо них, на ходу бросив:       – Огонь есть?       – Ты… – начал было поражённый Ник, но Кайзенберг, бросив на него предупреждающий взгляд, поспешил к костру:       – Есть. Что тебе надо?       – Кипяток.       – У нас вода закончилась, – встрял Ник. Вместо ответа, даже не взглянув на него, она подняла правую руку, и тут только Ник разглядел, что она несёт. Канистры, доверху налитые водой. Три канистры в одной руке. Кайзенберг сноровисто перехватил у неё канистры, Беата шуршала мешками, доставая котелок – и вот уже он висел над огнём, полный воды, грелся. Кайзенберг ловко подбрасывал в огонь ещё и ещё дрова. Она вернулась. А значит, не будет недостатка ни в еде, ни в дровах.       – Как она? – даже не глядя туда, спросила девушка, развязывая крест-накрест перевязавшую её ткань.       – Очень плохо, – тихо ответила Беата. – Мои травы ей не помогают. Жар. Хрипы. Она очень слаба.       – Это была тяжёлая ночь, – прибавил Кайзенберг. Она ни на кого не взглянула. Каменное лицо так и не дрогнуло.       – Если бы ты не ушла, то сама бы всё застала! – неожиданно сам для себя накинулся на неё Ник. – Но ты ушла, бросила нас и наплевала на неё – а она тебя звала! А ты ушла!       – Ник, – предупреждающе взглянул на него Кайзенберг.       – Но это правда! Взяла и ушла! А она… – он осёкся, увидев, чтó девушка извлекла, выпутавшись наконец из тканей. То, что держала в левой руке, пряча до сих пор. Сначала на землю упал мешок, доверху набитый, судя по очертаниям, консервными банками. А потом он увидел цветок. Два тёмно-фиолетовых цветка на мясистом стебле с причудливо изрезанными листьями. Листья и стебли были желтоватые, покрытые ворсинками, торчащими во все стороны, как колючки. Девушка протянула цветок Беате.       – Это должно помочь.       Беата, потеряв дар речи, смотрела то на девушку, то на цветок. Кайзенберг тоже уставился на неё во все глаза. Ник остолбенел. Он узнал цветок. Такой цвёл только в одном месте. За сотни миль отсюда. В прежнем мире. Он и подумать не мог, что где-то остались такие цветы.       – Где ты достала его? – выдохнул он, но тут Беата, придя в себя, выхватила растение из рук девушки.       – Что нужно сделать?       – Измельчить, бросить в кипящую воду и подождать, пока вода не примет светло-жёлтый оттенок. Потом остудить и дать выпить больному. Все воспаления, гнойники и вирусы как рукой снимает.       Беата бросилась к вещам, извлекла доску и нож и принялась мелко-мелко крошить цветы, стебель и листья. Она работала лихорадочно – только нож мелькал, стуча, как бешеный. Девушка спокойно смотрела, как она работает.       – Откуда ты знаешь? – подойдя ближе, тихо спросил Кайзенберг. Она помолчала, прежде чем ответить.       – Мне было четырнадцать, когда я тяжело заболела и чуть не умерла. Женщина, которая меня выходила, лечила меня этим. Она же и научила, как спасать других.       Вскоре вода закипела, растение бросили в воду, и над лагерем поплыл терпкий, горьковатый запах дикой травы. Люди так давно не вдыхали запахи природы, что принюхивались к нему, прикрыв глаза от наслаждения.       – Вот уж не думала, что хоть где-то уцелели растения, – заметила Беата.       – Как же тогда пахнет в Зелёных землях! – мечтательно протянул Кайзенберг. Она сидела возле огня неподвижно, как статуя, и молча смотрела, как пляшут языки огня.       Наконец варево приобрело светло-жёлтый цвет, и Беата сняла его с костра; пристроив котелок на камнях, они ждали, пока он остынет. На камнях и холодном ветру отвар остыл быстро, и они вчетвером направились к девочке. Эванджелин лежала, свернувшись клубочком, и тяжело, с хрипами и бульканьем, дышала. Маленькая, худенькая, хрупкая, слабая. Они столпились вокруг неё, едва дыша. Беата, опустившись рядом с девочкой на колени, осторожно смочила ей губы отваром. Эванджелин не отреагировала. Осторожно, поддерживая её голову, она влила девочке в рот немного отвара и, убедившись, что та проглотила его, опустила голову девочки обратно на шкуру.       – Пойдёмте, – тихо сказала Беата. – Теперь остаётся только ждать.       Они провели весь день, сидя вокруг костра и прислушиваясь к дыханию девочки. Каждые полчаса Беата вставала и поила Эванджелин отваром. Пока трудно было сказать, улучшается состояние девочки или нет. В середине дня, когда девушка, до этого сидящая неподвижно и глядящая в одну точку, начала копаться в консервах в поисках, чего бы приготовить на обед, хриплое дыхание девочки вдруг стихло. Все замерли. Ник понял, что перестал дышать. Она застыла, потом уронила мешок и опрометью бросилась к девочке. Невероятно быстро. Казалось, она только стояла тут, он моргнул – а она уже падала на колени возле Эванджелин и склонялась над ней. С полминуты висела мёртвая тишина, только ветер завывал в пустоши. Беата напряжённо застыла с новой порцией отвара в руках. Затем до него долетел сдавленный не то вздох, не то всхлип, и он увидел, как она выпрямляется и оборачивается назад. Её изумрудные глаза подозрительно блестели.       – Хрипы ушли, – прошептала она вдруг охрипшим голосом. – Дыхание очистилось. – И требовательно протянула руку к Беа. – Дай.       С тех пор отваром девочку поила только она. Напоив, подолгу сидела рядом, держа Эванджелин за руку и что-то едва слышно бормоча. Ник прислушался, и ему показалось, что она напевает. Они приготовили обед, стали звать её, но она отказалась и так и осталась сидеть возле Эванджелин. Они поели, Кайзенберг разлил всем кофе и, глядя из-под полей своей шляпы на девушку, склонившуюся над девочкой и слегка покачивающуюся из стороны в сторону, произнёс:       – Пожалуй, насчёт неё я оказался не прав.       Стало смеркаться, когда она ненадолго отошла на край лагеря и принялась в оптический прицел обозревать горизонт – её ежедневная традиция, так она высматривала бырлы. Именно тогда шкуры, которыми была укутана девочка, зашевелились, и слабый голосок позвал:       – Нико?       Они застыли. Потом бросили всё, что держали в руках – Кайзенберг полено, Беа котелок, он – ружьё, – и бросились к девочке. Эванджелин, приоткрыв глаза, смотрела на них и протянула ему руку:       – Нико!       Он упал на колени рядом с девочкой, осторожно сжал в ладони её маленькую ручку и почувствовал, как горло свело судорогой, а глаза защипало от слёз. Глаза у девочки были светлые, ясные. Не замутнённые пеленой жара и бреда. Дыхание – спокойное и ровное, и жаром от неё уже не разило. Кожа была горячей, но не такой пылающей, как раньше. Капли пота ещё блестели на лбу, но не катились с неё градом. Рядом тихо вскрикнула и заплакала Беа, Кайзенберг сдвинул шляпу на затылок, что-то бормоча. Девочка обвела их взглядом и тихо спросила:       – Ри-Ри?       Позади лязгнула винтовка, брошенная на землю. Ника отпихнули в сторону, и девушка упала на колени и низко склонилась над девочкой. Он видел, как тонкие ручки взметнулись и обняли шею девушки. Больше он не видел ничего – слёзы застлали глаза, и он отвернулся. Рядом всхлипывала Беа, уткнувшись лицом в плечо Кайзенберга, а тот неловко похлопывал её по спине.       – Всё хорошо, Ри-Ри, – тихо говорила Эванджелин. – Теперь всё будет хорошо. Я рада, что ты вернулась. Ник сказал, что ты ходила за припасами, да?       И она ответила сдавленным, не своим голосом:       – Да.       Ночь прошла спокойно – девочка не металась и никого не звала, дышала ровно и глубоко, и хотя её весь вечер отпаивали отваром, ночью решили не будить. Кайзенберг и Беата, вымотанные предыдущими днями и тревожными ночами, заснули, едва коснувшись головами лежанок. Ник остался сидеть у костра. Через пламя он глядел на девушку – а та не выказывала ни малейших признаков усталости, набивая патроны в магазин, неподвижная и отчуждённая, как и всегда. Ник, прищурившись, глядел на неё сквозь пламя. Огненные волосы пламенели в свете огня.       – Я узнал цветок, – внезапно произнёс он. – Асфоделий Чёрный. Лечебное растение, мощнейший природный антисептик, вылечивает любые раны, вирусы и даже заражение крови. Раньше был под охраной и входил в состав лекарства от рака. Насколько я знаю, его разводили в специальных питомниках. В природе рос только в одном месте – в заповеднике на западе, на берегу океана. 260 миль отсюда к западу. Двести, сука, шестьдесят.       Она даже не взглянула на него. Ничем не дала понять, что слышит. Всё так же продолжала набивать патронами магазин – методично и механически, как машина. Патроны щёлкали, становясь на место. Костёр потрескивал. В пустоши выл ветер. Ник покачал головой.       – Я, конечно, сразу подумал, что ты опять ушла за припасами. Но ты оставила винтовку. Все припасы оставила нам. Они думали, что ты ушла. Я не верил. Тебя всё не было и не было, и я решил… что ты и правда ушла. А потом ты вернулась. С цветком. И теперь я не знаю, что и думать. Ты прошла 260 миль. Чёрте куда на запад. Через все пустоши. Без оружия, без еды, одна. За двое суток. Туда – и назад. 520 миль. Это нереально. Просто нереально, и ты сама это знаешь. Я… даже не знаю. Но ты их прошла и вернулась с Асфоделием.       Она молчала.       – Кто ты такая? – в лоб спросил он. – Ты путешествовала по пустошам одна – сколько лет до меня, я не знаю. Ты стреляешь без промаха. Ты вообще не чувствуешь страха, ввязываясь в драки со всеми подряд. Тебе даже, кажется, было плевать на каннибалов. Ты в одиночку нападаешь на бандитов, уничтожаешь их всех и отнимаешь у них еду. Твоя рана затянулась за одну ночь. Мачете было в твоём животе по рукоятку. Я видел. Мой отец умер на следующий день от такой раны, а ты встала и пошла. И вот теперь – это. 520 миль! – он сорвался на крик. Кайзенберг что-то забормотал и заворочался. – За двое суток! Это невероятно, но вот она ты, а вон – Джелли, которую ты вылечила!       Она молчала. Только одним ударом ладони вогнала полный магазин в винтовку, передёрнула затвор, поставила оружие на предохранитель и стала собирать мешок. Он протяжно выдохнул, запрокинул голову, посмотрел в затянутое тучами небо.       – Скажи хоть, – произнёс наконец, – от океана хоть что-нибудь осталось?       – Лужа, – откликнулась она спустя какое-то время. – Далеко внизу, на самом дне. Мутная, грязная лужа.       Он усмехнулся, покачал головой. Поднялся и собрался было идти спать, но неожиданно остановился и повернулся к ней.       – Я не знаю, как ты жила раньше. Как выживала, одна или нет. Очень хотел бы узнать. Но ты молчишь. Но знаешь, мы теперь типа отряд. У нас на всех одни заботы. И ты могла бы, не знаю, перед уходом сказать: «Эй, Кайзенберг, Беа, Ник, я тут решила прошвырнуться на берег океана за Асфоделием, чтобы вылечить Джелли. Вернусь через двое суток. Вы тут как-нибудь без меня. Ах да, вот вам винтовка и все припасы. До скорого!» Что, трудно? А мы бы не волновались за тебя и не думали чёрте что!       Отвернулся и пошёл к своему лежаку.       Утром они собирались в переход. Собирали припасы и постели, увязывали в мешки консервы, затаптывали костёр. Эванджелин проснулась с рассветом, была оживлённой и попросила есть. Умяла целую банку и заявила, что готова идти. Никто не возражал. У всех уже в печёнках сидела эта тоскливая, мрачная пустошь. Девочка хоть и была ещё слаба, но уже гораздо бодрее, чем раньше, температура у неё упала до нормальной, дыхание было ровным и глубоким, и она уже взялась спорить с девушкой, когда та велела ей выпить остатки отвара – что, по мнению Кайзенберга, являлось явным признаком выздоровления. Девушка, однако, была непреклонна; проигнорировав все возмущения девочки, она заставила её допить отвар и только после этого отпустила собирать припасы вместе с Ником.       – Ну ваще! – возмущалась Эванджелин, вытирая рот рукавом. – Как будто я маленькая! Мне уже не надо пить, я выздоровела!       – Ей лучше знать, – миролюбиво заметил Ник, подавая девочке мешок, чтобы она запаковала туда консервы. – Ты очень тяжело болела, и она волнуется за тебя.       Девочка притихла. Упаковывая припасы, она то и дело бросала взгляды на девушку, которая о чём-то разговаривала с Кайзенбергом на той стороне лагеря.       – Это правда, – произнесла она наконец, – что Ри-Ри ходила аж на берег океана за лекарством, чтобы спасти меня?       Это было правдой, хотя Ник и не знал, кто ей рассказал. Наверное, Беата. Или Кайзенберг. Пожав плечами, он ответил:       – Правда. – И признался: – Хотя я не знаю, как она столько прошла без еды, без оружия. Без ничего. За два дня. Просто… невероятно.       Они помолчали, работая и думая каждый о своём.       – Ты знаешь, – наконец произнесла девочка, тщательно затягивая тесёмки мешка, – когда я впервые увидела её… Тогда, в Каменной пустоши. Когда та банда поймала меня. Они хотели сделать со мной… Уже были готовы. Вот-вот. Те двое держали меня, а один срывал с меня одежду.       – Малышка, – произнёс Ник, не сдержав боли в голосе. У него в голове не укладывалось, что кому-то пришло в голову сделать это с такой девочкой. С ребёнком. Хотя нравы бандитов знал.       – Мне было страшно, как никогда в жизни, – продолжала Эванджелин каким-то деревянным голосом. – Даже когда горели наши дома и мама кричала, и когда Джорджи умер… было не так. Я кричала. Мне хотелось разорвать их своим криком, заставить бросить меня и убежать. И вдруг… Мне показалось, что налетела буря. Они выпустили меня, начали орать, обливаться кровью и падать. Что-то налетело на них. Я не поняла, что. Но что-то их убивало. Помню… был ветер. Он летал по кругу вокруг меня, а они обливались кровью и умирали. Кто-то выстрелил. Я лежала на земле и просто хотела, чтобы всё перестало. И оно перестало. Стало так тихо. Тогда я подняла голову и увидела… её. – Девочка содрогнулась и бросила взгляд на девушку. Теперь к ним подошла Беата, и они втроём что-то обсуждали – наверное, маршрут. – Точнее, не её, а… И я испугалась. Ещё сильнее, чем бандитов. Потому что передо мной стояло что-то, только похожее на человека. Вокруг тёмной фигуры были волны, Нико. Как языки огня. Красные. Они извивались возле неё. Как будто она стояла в костре. А глаза… – девочка замолчала, уставившись вдаль и вряд ли что-то видя. – Из них тоже вырывалось пламя. Из глазниц. Как будто голова у неё горела изнутри. Она была вся в огне. Сама – как огонь. Я никогда не видела такое и подумала, что уже умерла. А потом она подошла ко мне, и я увидела её. Такую, как сейчас. Как обычно. Ярко-зелёные глаза. Одета, как все мы. Обычная. Я думала, что мне тогда показалось. Но… – она покачала головой. – Иногда я снова вижу её во сне. Всю в пламени. Она стоит будто в костре, глаза пылают, но она не горит. Она сама – такая. И мне… снова страшно.       Застыв, Ник сидел и слушал, а по спине прокатывались ледяные волны страха. Почему-то он поверил девочке. Во всё, о чём она говорила. Потому что не могла она в одиночку, абсолютно без припасов, пройти 520 миль туда и назад и вернуться ещё и с добычей. Потому что рана на ней не могла зарасти за одну ночь. Потому что он сам видел… там, в Ржавой пустоши… как на миг блеснули на смуглой руке чёрные когти, длинные и загнутые, и он подумал ещё тогда, что ему показалось. Но Эванджелин тоже видела. И, если всё это правда – то кто тогда их спутница без имени и куда она ведёт их, заблудшие души? И… зачем?