10. Уничтожившая человечество

      – А какие они, Зелёные земли?       – Да кто ж тебе скажет, мелочь? Зелёные, наверное, все. Потому их так и назвали.       – Все-привсе? И земля, и скалы?       – Трава точно зелёная. Думаю, она растёт там. А может, и кусты, и деревья. Насчёт скал не уверен, только если на них мха нет.       – Ва-ау… А что такое куст?       – Видишь – вон? Торчит из земли фигня с палками?       – Ага!       – За языком следи! – недовольно окликнула его девушка. Кайзенберг поднял обе руки вверх в знак того, что сдаётся.       – Прости, принцесса! Так вот, куст – это вон та фигня… в смысле, растение. Раньше оно было живое, и на нём росли листья. Был зелёный. Их много было разных. Иногда целые заросли, и изгороди из них делали.       – Круто как! А деревья тоже бывают зелёными?       – Раньше были. Ты деревья когда-нибудь видела, мелочь?       – Только сухие. Дома. Стояли там – огромные! До неба. С ветками!       – Во-во, здоровые они и были. И тоже все зелёные. На них росли листья, на некоторых – иголки.       – Иголки на деревьях?! Здорово как!       – А то! Раньше вообще всё было здорово. Так вот, все эти листья тоже были зелёными. Осенью становились жёлтыми и красными, потом облетали, зимой деревья стояли голые, а весной листья отрастали заново. И так из года в год. А те, что с иголками, иголки не сбрасывали. Так и стояли зелёные круглый год.       – Обалдеть… Кайзенберг, а почему листья облетали осенью? Как вы понимали, что наступила осень?       – Ну так, мелочь! Был календарь. По нему и понимали. А ещё после жаркого лета становилось всё прохладнее, потом начинали идти дожди, из-за холода и отсутствия солнца листья желтели и облетали. Красиво это было. Назывался листопад. Моя Теа любила осень. Говорила, она самая красивая. Мы с ней часто ходили в походы и смотрели, как леса становятся золотыми и багряными…       – А какая Теа была?       – Да как ты, мелочь. Точь-в-точь. Такие же волосы вьющиеся, только светлые. Глазищи в пол-лица, голубые. Любопытная! На месте сидеть не могла. Везде влезала. Бегом передвигалась, ходить не умела. Вечно коленки сбитые. Животных одно в дом тащила, я их потом в приюты и людям в руки пристраивал. Добрая была. Очень… светлая. Казалось, вся светится изнутри. Мы и называли её – Солнышко.       Кайзенберг замолчал, углубившись в воспоминания о дочери. Эванджелин, бросив на него несколько взглядов, произнесла:       – Знаешь, нет ничего такого, чтобы их вспоминать. Наоборот – пока мы их помним, они живы. Живут в нашей памяти. Говорят с нами. Мама так всегда говорила, когда кто-нибудь из дядей или тётей умирал. Они ушли, но, пока мы их помним – они с нами. И поэтому о них надо говорить и вспоминать.       Кайзенберг с изумлением воззрился на девочку, а Ник, идущий следом, едва заметно усмехнулся. Он уже не раз замечал, каким поистине взрослым взглядом на иные вещи обладает Эванджелин. Хотя – ничего удивительного. Она росла в этом мире, и повзрослеть ей пришлось куда раньше. Как и всем им, кто был детьми в Апокалипсис.       – Ты как скажешь, мелочь – хоть стой, хоть падай! – девочка хихикнула. – О чём мы вообще? А-а, про деревья. Ну вот потому они желтели и облетали. Из-за холода и отсутствия света.       – И потому не растут сейчас?       – В точку. Им нужен солнечный свет, тепло и, конечно, здоровая земля и не кислотные дожди.       – Но тут растёт что-то!       – Не-а, – отмахнулся Кайзенберг. – Это старая трава. Сухая. Каким-то чудом не сгорела, а так кто знает, сколько лет стоит.       – А вдруг это и есть Зелёные земли?!       – Да ну, мелочь. Нет. Точно нет. Мы ещё не дошли.       Они уже несколько дней шли по совершенно другой пустоши, которая началась, едва они вышли из Дна два дня спустя после выздоровления Эванджелин. Эта пустошь разительно отличалась от всех, которыми они проходили раньше. Её покрывала высокая, сухая, до колен, трава, через которую приходилось продираться, а она цеплялась за ноги, замедляя передвижение. Тут и там торчали сухие кусты, устремляя к низко нависшему свинцовому небу искривлённые ветви. Выйдя на границу этой пустоши, такой поразительно заполненной и живой после тоскливо-однообразного мёртвого Дна, путники застыли в изумлении. Пустошь казалась почти живой. Вот-вот над травой и кустами начнут порхать бабочки, а из травы покажется морда кролика с подёргивающимися усами. Золотистые волны травы покачивались и перекатывались под порывами восточного ветра до самого горизонта, и пустошь казалась дышащей. Живой. Эванджелин издала восторженный вопль, сорвалась с места и бросилась в траву вприскочку, трава доходила ей до пояса, и девочка, сделав несколько прыжков вглубь травяного моря, остановилась, закружилась на месте, раскинув руки. Далеко над безлюдным морем травы полетел её звонкий смех и вопль:       – Как здорово-о-о!!!       Преодолев первое изумление, они двинулись за ней. Входили в траву осторожно, как-то неуверенно, за много лет отвыкнув от растительности. Изумлённо прикасались ладонями к шуршащим сухим стеблям, пропускали их между пальцев и переглядывались – с затаённой радостью, невысказанной надеждой. Значит, слухи не врали! На севере действительно есть жизнь! Значит, Зелёные земли существуют, и они уже близко! Девочка носилась вокруг бредущих людей, подпрыгивала, смеялась от радости и пела. Кайзенберг и Беата с улыбкой смотрели на неё. Смотрела на неё и девушка – но настороженно, готовая в любой момент сорваться с места и защитить её от любой опасности. Так смотрит волчица на своего волчонка, готовая защищать его от целого мира.       Уже скоро они поняли, что пустошь, которую они сначала приняли за живую, на самом деле мёртвая. Сухая трава просто стояла здесь, шелестя на ветру безжизненным, сухим шелестом – кто знает, сколько уже лет. Но это не смогло погасить надежды, разгоревшейся в сердцах людей. Каждый почувствовал – Зелёные земли близко! Осталось лишь чуть-чуть – и они дойдут! И конечно, это была не пустошь. Они сразу прозвали это место Золотая степь.       С тех пор они ночевали в степи три раза и вскоре должны были стать на четвёртую ночёвку. Четыре дня они брели на северо-восток – шли медленнее, чем в других пустошах, потому что трава замедляла передвижение. В сердце каждого трепетала надежда. Эванджелин приставала ко всем, расспрашивая, какими могут быть Зелёные земли, и каждый охотно высказывал свои догадки, а скорее – мечты. Только она молчала. Брела чуть на отшибе, опустив голову, закутанную в серую тряпку, и смотрела в землю. У её рта образовалась горькая складка, и Ник, поглядывая на неё, гадал, что же за мысли бродят у неё в голове и какое именно воспоминание вызвало эту складку, которую ему хотелось изгнать.       Вскоре стемнело, к тому времени в степи, на расчищенном в траве пятачке, запылал костёр. Здесь было легко с топливом – трава шла на растопку, сухие кусты – на корм огню, и они не беспокоились о запасах. К тому же впереди их ждали Зелёные земли! Там их и приютят, и накормят, там никто вообще никогда не будет знать голода и нужды! Конечно, они будут работать, но лучше работать и жить в безопасности, чем бродить вот так по пустошам, без дома и цели. А там, быть может, у них даже будет свой дом. Настоящий дом, со стенами, окнами, дверью и крышей. Как раньше. И еда. Настоящая, с плиты. Каждый день.       Сытно поужинав (она принесла много консервов из своего рейда на берег океана, и они могли не экономить припасы), они сидели вокруг огня, не спеша спать. Молчали, глядя, как пляшет пламя и в тёмное небо стреляют искры. В степи было на удивление тихо, куда тише, чем в пустошах – тут не дул такой сильный ветер, как там, и ничто не завывало во тьме. К тому же местность постепенно повышалась, это стало заметно ещё по Дну – там всюду были холмы и кряжи, повышающиеся к северу, и степь лежала на вершине одного огромного кряжа. Молчание не тяготило их – это было молчание людей, которые хорошо знают друг друга, и им комфортно вместе. Иногда Ник задумывался – сколько он уже знает их? Месяц, два, три? Её – точно больше. Аж с Мёртвой пустоши. Как давно это было. Точно больше четырёх месяцев назад. Иногда ему казалось, что он знал их всю жизнь.       Она расчёсывала волосы Эванджелин – обязательный ритуал на каждой стоянке. Распутав её кудри, спутавшиеся от постоянного бега, она отпустила девочку, и та улеглась рядом, положив голову ей на колени. Она накрыла плечи Эванджелин рукой. Кайзенберг посмотрел на них и добродушно усмехнулся.       – Надо же, как славно, – вполголоса сказал он. – Будто мы – семья, и выбрались в поход. А мир вокруг стоит, как и стоял. Прежний.       Беата согласно закивала, а Ник почувствовал, как в груди расплывается тепло. Семья. Да, наверное, семьёй они и стали друг другу. Столько уже пережили вместе.       – Вот доберёмся до Зелёных земель – так и будет, – пообещал он. – Будем жить там. Работать. Джелли пойдёт в школу. Как раньше. А со временем, может быть…       Он не договорил. Слишком дикой и самонадеянной была мечта, что когда-нибудь, однажды… мир залечит все раны и снова станет прежним. Зелёным, солнечным и полным людей.       – Ах, если бы Апокалипсис не произошёл! – произнесла Беата, глядя на огонь. – Если бы эта сука не устроила всё это тогда… Мы бы жили и жили!       – Что толку говорить о том, что было бы! – возразил Кайзенберг. – Этого нет. Случилось, что случилось. Живём теперь так. И выруливать нужно от того, что есть.       Ник подавил вздох, выразительно посмотрел на неё – снова начиналось. Кайзенберг и Беата спорили часто, едва ли не на любую тему, но ему казалось, что они сами уже не могут без этих споров. Она поймала его взгляд и едва заметно дёрнула краем губ. В её понимании это была улыбка.       – Да это понятное дело! – вздохнула Беа. – Просто…       – Нужно жить дальше. С тем, что есть. Ну случилось так тогда, да. Теперь это наш мир. Нужно как-то выживать в нём.       Снова замолчали. Только потрескивал костёр да шуршала во тьме трава под порывами лёгкого ветра. Глаза у Эванджелин начали слипаться, но она не шла спать, продолжая лежать головой на коленях у девушки.       – И чего ей вздумалось устроить всё это? – снова горько вздохнула Беа. – Ума не приложу. Сколько жить буду – так и не пойму, наверное, почему она вдруг устроила Апокалипсис и уничтожила Австралию с Индией. И на Европу шла через Азию – вон какие следы остались… Провалы. Глубочайшие. Дна не видно. И самое что интересное – никто тогда не знал, что она такое. И не узнает уже никогда. А мне интересно. Я странная, да? – она усмехнулась.       Ник посмотрел на девушку. Только он знал, что она видела провалы, оставшиеся там, где прошла сука, но никому об этом не распространялся. Она сидела застывшая, как статуя, неподвижно глядя на огонь широко распахнутыми изумрудными глазами. В её зрачках отражалось пляшущее пламя.       – Слышал я интересную версию – от тех, кому удалось дерьмо это в непосредственной близости пережить, – произнёс Кайзенберг. Закряхтел, расправил ноги, протянул их к огню. – Что ведь тогда по телику говорили – помните? Сначала – мол, в Австралии землетрясение. Образовались разломы, начались пожары, все дела. А потом оказалось, что это всё отговорки и уже два часа как нет Австралии. На дно пошла со всеми людьми, природой и городами. Вот так, запросто – пшик! – и на дно. Говорили, земля там разламывалась, вставал на дыбы и проваливалась. Страшное рассказывали… А потом начались вопли об аномалии. Ведущие захлёбывались наперегонки – мол, случилась какая-то аномалия, которая привела к гибели Австралии. Шок, оцепенение, ужас. Целый континент. Как, что? Вопроса «кто» тогда не возникало.       Он замолчал, допил свой кофе залпом. Эванджелин, широко распахнув блестящие глаза, смотрела на него. Сон от неё убежал.       – А потом её удалось заснять уже в Индии. Вот так, вдруг. Ничего не предвещало, и вдруг – бах! – она появилась на экранах. Появилась в центре толпы на пристани Калькутты. Объятая пламенем. Пылающая, но не сгорающая. Из глазниц вырывалось пламя. Все, кто оказался рядом с ней, мгновенно занялись и сгорели. Шок, паника, бегство, первые жертвы. А она пошла вглубь страны. Земля стонала и вставала дыбом, и там, куда она ступала, образовывались глубочайшие провалы. Индия пошла на дно за полтора часа. Тоже разломилась на три куска, провалилась и затонула. Ровно полтора часа прошло после её появления в Калькутте, и бах! – всё: прощайте, полтора миллиарда людей. Как не было. Тут-то уж все поняли, что за аномалия… Всё в прямом эфире было. Всё сразу же шло в Интернет.       Эванджелин, сев прямо, смотрела на Кайзенберга широко распахнутыми глазами. Потом не удержалась, метнула взгляд на Ника. Тот ответил ей прямым взглядом. Оба подумали об одном и том же. Женщина, объятая пламенем. Пламя из глазниц.       – Ну и пошло-поехало. Она двинулась на север, навстречу ей выдвинулись армии. Всех положила. Всех. Нахер. Пальцем не прикасаясь. Просто она сама была смерть. Шла и, пальцем не касаясь, убивала. Одним своим присутствием. Земля не могла нести её и стонала… Кто знает, что это была за тварь. Аномалия, точно. Чудовище…       – Кара Господня настигнет всех в день, когда распахнутся врата Ада, и демоны, коих там легионы и тьмы, хлынут в наш грешный мир… – пробормотала Беата.       – Потом её наконец остановили. Но было поздно. То, что из неё хлестало, пробудило все вулканы. И понеслось. Извержения, землетрясения и цунами. Одни территории затонули, другие были выжжены, люди дрались за еду и просто потому, что могли… И вот они мы. Здесь. В мёртвом мире. Выжившие – не иначе, как чудом.       Повисла тишина. Перекатывались, шурша в темноте, травяные волны. Эванджелин во все глаза смотрела на Кайзенберга. Её сотрясала дрожь.       – Это то, что все знают, – снова заговорил Кайзенберг. – Но я слышал другую версию. От тех, кто пережил всё дерьмо в непосредственной близости и выбрался из самого пекла. Из Австралии.       Девушка, сидевшая так неподвижно и тихо, что о ней все забыли, вздрогнула так сильно, будто её пронзила конвульсия. Беата невольно подскочила, охнула, обратилась к ней:       – Милая, у тебя всё хорошо?       Девушка, не поворачивая головы, кивнула. Кайзенберг, прищурясь, бросил на неё взгляд и снова устремил его на огонь.       – Да, они-то и рассказали. Много чего интересного. Не поверите, как я вам расскажу. Но, как они утверждали, это – правда. Что ж, за что сам покупал, за то и продаю.       Он наклонился, подбросил дров в костёр и продолжал:       – В общем, что говорили-то. Что среди нас тогда, в те годы, жили и… другие. Разные существа. Не люди, а… просто другие. Другой биологический вид, во.       – Вау, – прошептала Эванджелин, широко распахнув глаза и глядя на Кайзенберга с восторгом.       – И говорили даже, что эти самые другие… могли жить с людьми. И жили. И эта сука, говорят, как раз с таким другим и жила. И у них даже были дети. Стало быть, полукровки – полулюди. Жили они сколько-то, их не трогали, а потом, уж не знаю, почему, её мужа и детей убили. И тогда она от горя сошла с ума и поклялась в ответ уничтожить весь мир. И уничтожила. Весь мир по факту. Отомстила за мужа и детей.       Наступила тишина. Слышно было только, как потрескивает костёр. По спине Ника прокатывалась ледяная дрожь.       – И только из-за того, что убили этих нечеловеческих выродков, она… уничтожила весь мир? – Беата недоверчиво покачала головой. – Как есть сука. Только ещё хуже.       – Эй! – резко окликнул её Кайзенберг. – Ты бы полегче, святоша: другие или нет, это были дети! И понятное дело, что ей крышу снесло, когда их убили! Ты себя как чувствовала, когда свою Сару потеряла?       Лицо женщины побелело:       – Но она же была человек!       – А, «это же другое»! – усмехнулся Кайзенберг. – А я тебе скажу – нет никакой разницы, человек или нет. Ребёнок и есть ребёнок. Никому ничего плохого не сделала ни твоя Сара, ни моя Теа, ни её дети. И эти вот никому ничего тоже не сделали, – кивнул он на девушку, Ника и Эванджелин. – Тоже дети были. И есть.       – Так я про что! Она взяла и уничтожила весь мир, всех этих детей, а других лишила будущего – из-за того, что…       – Да. Это она сделала. Но я тебе про что – она сделала это не просто так, не из-за того, что ей захотелось. Она сошла с ума от горя. Так говорят.       – Нам-то не легче, – пробормотала Беата. – И всё равно не верю я, что она была человеком. Человек не может устроить всё то, что она сделала. Всё это.       Они замолчали. Снова повисла тишина, нарушаемая лишь треском костра и шелестом травы под порывами ветра. В этой тишине странно и дико прозвучало хмыканье. Они вздрогнули, посмотрели в сторону звука: девушка, отвернувшись, смотрела в темноту, и её плечи вздрагивали. Минутой позже Ник догадался, что она смеялась.       – Вот удивительно-то, – насмешливо произнесла она. – Подумать не могла, что когда-нибудь это услышу – люди, у которых она отняла всё, будут пытаться её оправдать.       И её плечи вновь затряслись от беззвучного смеха.       Беата настороженно смотрела на девушку. Кайзенберг прищурился, поворошил палкой угли, подбросил ещё дров в огонь и только тогда сказал:       – Не оправдать, принцесса. Я просто пытаюсь её понять. Сделанного не изменишь. Я не ненавижу её, честно. Просто… мне интересно, что из великого множества слухов об этой суке – правда.       Девушка снова хмыкнула – странно, так, что прозвучало это почти как рыдание.       – Правда… Что ж, если вы хотите правду, будет вам правда.       Беата выпрямилась, глядя на девушку сверкающими глазами, её ноздри раздувались, будто она почуяла дичь. Кайзенберг сощурился:       – Что ты имеешь в виду?       – Ты её видела, правда?! – вскричала Эванджелин, оборачиваясь к девушке и глядя на неё сверкающими глазами. – Ты видела эту суку?! Во время Апокалипсиса?!       Девушка наконец отвернулась от тёмной степи и посмотрела на огонь. Её губы кривила усмешка.       – Сука? Ха. Её звали Эстер. Я называла её «мама».       После этих слов повисла такая тишина, что, казалось, даже костёр замер и трава перестала шуршать. Ник почувствовал себя так, будто его огрели по голове. Переведя взгляд на спутников, он увидел в глазах Кайзенберга, Беаты и Эванджелин шок. А затем – ужас. Недоверие. Они смотрели на девушку и не верили ей. Конечно, они ей не верили. А он… он сам видел, как на секунду блеснули на её руке чёрные когти. Сам видел мачете, вошедшее в живот почти по рукоять.       – То есть ты… – услышал он голос и не сразу понял, что это говорит он сам. – То есть ты что… тот самый ребёнок? Из-за которого?..       Она невозмутимо смотрела на огонь и отрешённо кивнула:       – Я – ребёнок. Мы – те самые дети, да.       – Обалдеть… – прошептала Эванджелин. Её глаза горели от восторга. Кайзенберг и Беата хранили каменные выражения лиц и молчание. Девушка бросила на них взгляд и усмехнулась.       – Хотите правду? Ну вот вам правда. Из уст той, кто был непосредственно в самом эпицентре и видел всё своими глазами. Из уст дочери той, кто уничтожила мир. Я – дочь той суки. Это правда.       Она выпрямила ноги и неторопливо продолжила, словно рассказывала самую обычную историю:       – Демоны существовали всегда. И были даже раньше, чем появились люди. У них существует свой мир, отделённый от нашего преградой – или, как они называют, реальностью. Есть порталы, но они нестабильны. Время от времени они открываются, и тогда демоны могут попасть в наш мир, но не всегда успевают вернуться назад. Так в наш мир попал наш отец – больше пятисот лет назад. Он тогда был молодым демоном, ему стало любопытно взглянуть на Землю – и он отправился сюда, но портал закрылся слишком рано, и отец так и не смог вернуться в свой мир. Потом ему здесь понравился, он прижился среди людей, и когда снова открывались порталы, он и не подумал возвращаться. А уже в наше время он встретил нашу маму. Они были противоположности – отец огненноволосый, с изумрудными глазами, весёлый, смешливый, постоянно шутил и смеялся. Мама – черноволосая, голубоглазая, строгая и серьёзная; она работала хирургом. Словом, они полюбили друг друга, поженились, а потом родились мы с братом. Близнецы. Мама знала, кто такой отец, знала, на что он способен. Но я ни разу за детство не видела, чтобы он проявлял силы. Ни разу.       Она на минуту замолчала, всё так же не отрывая взгляда от огня. Стояла глубокая тишина – такая, что Ник слышал биение своего сердца.       – Мы были счастливой семьёй. У нас с братом было счастливое детство. Родители нас обожали, мы были семьёй, которую все любили и уважали. Часто на нашей улице устраивали праздники и пикники, и мы были желанными гостями у всех. У нас тоже часто устраивали праздники – дни рождения, барбекю, да отец и просто так был не прочь собрать соседей и друзей. Он был душой любой компании, все всегда тянулись к нему. Брат был такой же – с детства… Его все обожали. Мама вечно пропадала на своей работе, бывало, её отправляли в командировки в другие страны, а папа всегда был с нами. Мы росли… как самые обычные дети. Баловались. Играли. Падали и разбивали коленки. Пошли в школу, занимались спортом. И никогда не проявляли никаких сил. Только были, наверное, сильнее и быстрее других детей, и выносливее тоже. На нас почти мгновенно зарастали любые раны, и температура тела у нас всегда была выше, чем у других. Но мы едва ли понимали, насколько отличаемся от прочих. Для нас это была обыденность. Нам было восемь, когда мама рассказала нам, кто такой папа и кто такие мы. Мы приняли это спокойно – для нас не было ничего пугающего в том, что наш папа – демон, а мы сами – полудемоны. Вряд ли мы тогда понимали, что это значит по-настоящему.       Она замолчала. Потянулась, нащупала флягу с водой, отпила. И продолжила, не отрывая взгляда от огня:       – А в тот день… Нам было двенадцать. То был август, но для нас это была зима. Мы вернулись со школы, папа приготовил нам обед, мы поели и помчали гулять. Дело было уже к вечеру, папа крикнул нам вслед, чтобы мы сбегали в магазин и купили кое-чего – скоро с работы должна была вернуться мама. Мы крикнули в ответ, что сходим, и умчались. Нашли друзей, помчались в рощу за домами, потом на речку, нашли ядовитого паука и палочками отгоняли его подальше от домов, чтобы не заполз в наши дома. Когда вспомнили про магазин, солнце стояло уже низко. Мы попрощались с друзьями и побежали назад – нам нужно было добежать до угла нашей улицы и там заскочить в бакалейный магазинчик. Странный шум мы услышали издалека. А приблизившись, увидели большую толпу. Прямо перед нашим домом. Там было много людей. Все они кричали, размахивали кусками труб, руками, кидали камнями. В сторону нашего дома. Снаружи толпы я увидела чёрную машину мамы. И испугалась, потому что мама уже вернулась, а мы не успели в магазин. А потом я услышала крики мамы – она выкрикивала имя папы и пыталась прорваться сквозь эту толпу. А толпа её не пускала. Мы с братом застыли, сцепив руки. Впервые мы почувствовали – что-то не так. Слишком зловещим было волнение толпы, слишком зло летели в сторону нашего дома камни. Слишком пронзительно и отчаянно кричала мама… выкрикивая имя отца.       Она перевела дыхание и снова хлебнула воды. И продолжила:       – В те годы, последние перед Апокалипсисом… может, вы помните… усилилось влияние некоторых религиозных общин и сект. Всё чаще вспыхивали случаи религиозного фанатизма, фанатики начали сталкиваться, было несколько погромов. Но у нас, там, где мы жили, всё было тихо. До того вечера. Уж не знаю, как и откуда, но они узнали, что отец – демон. И пришли к нашему дому, когда там, совершенно случайно, не было нас и мамы. Только отец. Когда в дом полетели камни, он вышел на крыльцо. Фанатики, взбудораженные речами своих лидеров и веществами, взревели, увидев его. Он спокойно спросил, что им надо. Кто-то крикнул – «Убирайся в ад, мерзкий демон!» Кто-то кинул в него камень, рассёк лоб, потекла кровь. Увидев это, толпа взревела, кинулась на отца и стащила его на лужайку, а потом на дорогу. Его били всем, чем могли. Ногами, битами, палками, камнями, кусками труб. Тащили на дорогу и били, молча, зверски, одичав от жажды крови. Его кровь и куски плоти летели во все стороны. Он молчал. Его терзали, а он даже не попытался превратиться и… Я думаю, он не хотел. Или не мог. Наверное, не мог. Слишком много людей на него набросилось, слишком быстро он терял кровь и силы. И в этот момент с работы вернулась мама, а минутой спустя подбежали и мы… Как бы я хотела, чтобы он тогда обернулся и уничтожил их всех – всех, кто пришёл к нашему дому убивать нас. Всех, до единого. Я хотела бы уничтожить их всех. Чтобы папа остался жив и ничего этого не случилось. Как жаль, что он не обернулся и не уничтожил их.       Повисла тишина. Стрелял искрами в тёмное небо костёр. Фигуры людей вокруг пламени сидели неподвижно, как вырезанные из дерева статуи. Беата молчала, с застывшим лицом глядя на языки пламени. Кайзенберг прятал лицо под полой шляпы, наклонив голову так, что его скрывала тень. Ник не мог оторвать от неё взгляда. Как и Эванджелин.       – Мы сначала не рассмотрели. Не поняли, над чем беснуется толпа. Но нам почему-то стало страшно, к тому же так кричала мама… Хотели ринуться к ней в обход толпы. Нас остановила соседка – она дружила с мамой и часто была у нас в гостях. Она схватила нас за плечи и не отпускала до самого конца. А потом, как-то вдруг, словно щёлкнули выключателем, толпа перестала реветь, пинать и бить. Отхлынули назад и стали смотреть на то, что они сделали. На того… И мы увидели. Помню, из моих глаз сами собой хлынули слёзы. Я не хотела плакать. Но они хлынули. Мама наконец прорвалась сквозь толпу и упала рядом с отцом на колени. Прямо в его кровь. Он был ещё жив. Мы видели, как он шевельнулся, как тянется к её лицу. Мама взяла его руку и прижала к своей щеке, а сама стояла на коленях, склонившись над ним, и он что-то ей говорил. Тихо. Мы не слышали. Только видели, что мама плачет и кивает, а потом она спросила, где дети. Мы. Отец не ответил, и она начала кричать наши имена – всё громче и громче. Её голос, отчаянный и пронзительный, до сих пор стоит у меня в ушах… Мы не успели ответить. Я не смогла ничего сказать – я в тот день потеряла голос и не разговаривала потом несколько лет. Папа умер – мы поняли это, потому что он вдруг дёрнулся и застыл, а его рука упала с маминого лица. И мама завыла, стоя на коленях над ним, завыла так, что всех обуял ужас. Фанатики попятились… А тело отца вдруг охватило красное свечение. Мама положила обе руки отцу на грудь, и свечение тут же обвилось вокруг её рук, поползло выше, охватило её всю – и исчезло, словно перейдя с отца на маму и впитавшись в неё. И тогда она встала. Медленно. Выпрямилась во весь рост. Отвела руки назад, подняла голову и взглянула на фанатиков… Раздались крики ужаса, и фанатики бросились прочь бегом. Только это их не спасло. А я смотрела и понимала, что мамы тоже больше нет. Потому что это стояла уже не она. Её фигуру с головы до ног охватили бушующие языки алого пламени, а из глаз вырвалось настоящее пламя… Это была не мама. Что-то новое. Чудовище. Позже я много об этом думала и поняла, что папа, умирая, передал маме все свои силы. Только тело человека их не выдержало. Человеческий разум оказался неспособен нести такую мощь. Возможно, папа хотел защитить её, и чтобы она при помощи этих сил защищала нас. Он не хотел, чтобы так было, он и подумать не мог, к чему это приведёт. Он никогда никому не желал причинить вред. Я его знаю.       Она замолчала. Молчала долго, глядя на огонь. У её рта подрагивала мышца.       – Она пошла вперёд. За фанатиками. И они начали умирать. Она не прикасалась к ним и пальцем, и всё равно они умирали – словно невидимые руки разрывали их на части. Земля стонала и качалась под её шагами. Дома по обе стороны от неё вспыхивали, как и деревья, и машины, и всё живое, а людей разрывало на куски. Она шла, а мы стояли прямо у неё за спиной, онемев от ужаса и горя, не веря тому, что видят наши глаза, и наши плечи сжимала соседка… Не знаю, что было бы, если бы она обернулась и увидела нас. Быть может, она успокоилась бы, и ничего этого бы не было. А может, она убила бы нас. Не знаю. Но иногда ловлю себя на мысли, что очень хочу узнать – что было бы, если бы она обернулась.       Никто не проронил ни слова. Девушка тяжело вздохнула и заключила:       – Соседка увела нас к себе. Сказала, что нужно немедленно уходить отсюда. Она нас и спасла. Мы сели в машину с её дочкой – мы росли и играли вместе с раннего детства – и поехали к её мужу. Он был лётчик. У них даже был свой маленький самолёт. Каким-то чудом мы там все уместились. Она сказала ему, что нас не оставит. И мы улетели – очень вовремя, это нас и спасло, потому что через полчаса весь материк пошёл на дно… Мы улетали, а я смотрела в окно на удаляющуюся землю и видела, как земля трясётся и вздыбливается, как по ней бегут чудовищные трещины, как вдали полыхают пожары. И всё это сделала моя мама. Нет, не мама, а чудовище, в которое она превратилась с гибелью отца. Подумать только – сегодня утром мы уезжали в школу, и был самый обычный день, папа работал в саду, а мама была на работе – а теперь мы улетали в надвигающуюся ночь, и… у нас больше не было родителей. Больше не было ничего. Будущего тоже не было.       Она замолчала. Молчала долго, но никто так и не сказал ни слова. Не шевельнулся.       – Так мы оказались здесь, – наконец произнесла она, глядя на огонь. – Через полгода я разлучилась с братом и больше никогда его не видела. Я молчала больше двух лет после Апокалипсиса. Не могла говорить. Потеряла голос. Мне было тринадцать, я уже была одна, когда начало появляться… это, – она подняла левую руку, и на ней вдруг выскочили когти – крючковатые, чёрные, острые, блестящие в свете огня. Точно такие, какие он видел мельком в Ржавой пустоши. Значит, тогда ему не показалось. Она была готова защищать их, сменив облик. Беата вздрогнула и отшатнулась.       – Вспышками. Взрывами. Во мне пробуждался и рвался наружу кто-то другой, кого я не знала. Чудовище, способное уничтожить весь мир. Я не хотела становиться такой же, как она. Не хотела. Ни за что на свете. Я боролась с этим, как могла. Никто не учил меня, как справляться с этим. Я просто его подавляла, а оно иногда рвалось из меня, как дикий зверь. Только ближе к двадцати годам устаканилось. Теперь меня слушается, а не пытается взять меня под контроль. Намного легче. Теперь я, надеюсь, не представляю угрозы для мира и для тех, кто рядом. И всё равно… – она вздёрнула острый подбородок, посмотрела в тёмное небо. – Всё равно, я боюсь, постоянно, что однажды сорвусь и стану, как она. Что убью всех, кто рядом со мной, и уничтожу мир окончательно. Я очень боюсь стать, как она.       Тишина. Мёртвое, гробовое молчание. Словно у костра и не сидит пятеро человек – только фигуры, отдалённо напоминающие человеческие, да пляшут по золотой траве длинные тени.       – Один раз, недавно… я почти потеряла голову от ярости. Когда я услышала крики Джелли и побежала на них… Я сразу поняла, что произошло. Догадалась. Потому что сама была когда-то такая же.       – Тебя… тоже? – еле разлепил губы Ник. Она не взглянула на него.       – Пытались. Мне было тринадцать, и от стресса я сменила облик и разорвала их голыми руками. Повезло, что их было трое. Больше – не отбилась бы. С тех пор бандитов я уничтожаю без разговоров. Они не имеют права жить. И когда я услышала Джелли… из меня это рвануло. Красное пламя. Я увидела, как свечение окружило меня, как тогда её – и испугалась, что сейчас точно так же. Но мне удалось удержать это. Удалось. Хотя, когда я их убивала… я наслаждалась.       – Я помню! – возбуждённо воскликнула Эванджелин. – Я правда тебя такой запомнила! Вокруг тебя было красное пламя, а из глаз у тебя вырывался огонь! А потом ты подошла и оказалась обычной, и я думала, что мне показалось! Но мне не показалось, выходит! Это было правдой! Как здорово! Ты – настоящий демон! – она захлопала в ладоши, даже на месте подпрыгнула. Девушка молчала.       – Так что я всё пойму, – сухо произнесла она. – Если вы больше не захотите идти со мной в Зелёные земли, потому что боитесь, или потому что я дочь той суки… – её лицо дёрнулось. – Я всё пойму.       И снова повисла тишина. Наконец Кайзенберг шевельнулся, наклонился, подбросил дров в костёр.       – Сколько же раз, – негромко произнёс он, – ты слышала, что её называют той сукой. Только от нас. Сколько раз.       – Ничего, – ровным тоном откликнулась она. – Я привыкла.       И снова тишина. Каждый думал о своём, глядя на пламя.       – Почему Австралия? – тихо спросил Ник.       – Мы там жили, – прозвучал ответ. – А оттуда куда ближе перебралась – в Индию. Ну и пошла, куда пошла… Одно знаю: это была уже не она. Наша мама исчезла в тот миг, когда в неё перешла сила папы. Это было чудовище. Мама никогда… Она была врачом и лечила людей. Она хотела спасать, а не убивать их. Она была… Она никогда не была сукой. Но та тварь, что захватила и поработила её – та сукой стала.       Из степи налетел ветер. Пламя заметалось на ветру. Эванджелин, поёжившись, сильнее закуталась в тряпки.       – Я искала её, – призналась девушка, глядя на огонь. – То, что от неё осталось. Много раз была там, где её остановили. Хотела найти… хоть что-то. Увидеть, во что она превратилась. Попытаться понять… – её голос упал и замер.       – Нашла? – тихо спросил Ник. Она покачала головой.       – Нет, – ответила почти шёпотом. – Ничего. Там только провалы. Дна не видно. Гильзы. Море гильз. Покорёженная техника, танки. Скелеты тех, кто пытался её остановить и кого она убила… Десятки тысяч скелетов солдат. И больше ничего. Я… так и не нашла останков моей матери. Ни кусочка.       И снова повисла тишина.       – Тот парень, из Зелёных земель, – произнёс наконец Кайзенберг, поднимая глаза. – Тот, который собрал людей и повёл за собой. Ты думаешь, это твой брат?       Она молчала долго. Глядела на пламя, и Нику показалось, что в её глазах блеснуло что-то, похожее на слёзы.       – Да, – еле слышно прошептала она. – Я надеюсь, что это он.       Кайзенберг кивнул и откинулся назад, скрестив руки на груди.       – Скоро доберёмся до Зелёных земель и там уже всё узнаем. Уже скоро дойдём. Давайте спать, что ли. С утра выдвигаться.       Девушка подняла на него взгляд – тяжёлый, неподвижный, застывший. Изумрудные глаза отражали пламя костра. Смотрела долго, рассматривала, словно видела впервые.       – Почему? – наконец только и спросила она. Кайзенберг спокойно встретил и выдержал её взгляд.       – Потому что мы идём с тобой уже долго и всё, что нам надо, уже видели, – сказал он, и она отвернулась и стала смотреть в темноту.       – Спать, – произнёс Кайзенберг и поднялся. – Засиделись. А завтра идти с утра. Зелёные земли близко.       Все зашевелились, начали расходиться, раскладывать лежаки и укладываться. Эванджелин улеглась у костра, но никак не могла устроиться, вертелась, то и дело поднимала голову и смотрела на девушку. Та сидела совершенно неподвижно, как статуя, и смотрела в темноту, отвернувшись от людей.