36. Ссоры

— И где ты был? — хмурится Шурик. Сын опоздал домой на час, трубку не брал, ничего не писал. Шура весь извелся за этот час, кажется, никогда в жизни он так не нервничал. — Гулял, — отзывается Лёва. — Вероятно потому, что ты сам меня отпустил. — Время 11, Лёв. Какого черта ты так поздно? — Ну, как раз начался комендантский час, я не опоздал. Шура трет переносицу, опустив голову. Парень растет, парень действует на нервы. Ссор за последнее время стало только больше. Шурик пытался отнестись с пониманием к поведению подростка, — сам был таким, — однако как-то не особо получалось. — Если ты не прекратить опаздывать домой и не будешь брать трубку, посажу под домашний арест. Ты меня понял? — Да чё такого-то? Всего на час, и ещё раз говорю, комендантский час только начался. Левка моет руки и замирает в проходе, сложив руки на груди. На лице высшая степень недовольства, будто он и правда ни в чем не виноват. — Ты не брал трубку. Я переживал за тебя, — вздыхает Шурик. Опирается на стенку одной рукой, второй подбоченивается. — Будь добр, если опаздываешь хотя бы брать трубку. — Чё ты волнуешься? Я был с Арбениными, Мишкой, Асей и Лилей, — фыркает на это Лёва. Компания друзей из шестерых, они все разбиты на парочки. У Лёвы — Ася, у Артема — Лиля, а у Мишки — Марта. В этой компании Левка тусил частенько, ближе всех ему все ещё оставался Артем, но вшестером было тем не менее весело. — Я знаю. Но волнуюсь я не меньше. Ты мой сынок, Лёв, я не переживу если с моим ребенком что-то случится, — смягчает тон Шурик. Пытается улыбнуться, но получается вымученно. Он устал после репетиции невероятно, так ещё и ребенок решил нервы потрепать. — Я не маленький. И не сахарный, — отрезает парень и хлопает дверью своей комнаты. Шурик искренне не понимает, что он делает не так. Все же пытается сбросить все на переходный возраст, но получается слабо. Шурик скучает по совместному времяпровождению с ребенком. Шурик и без того нервничает за сына. Шурик вечерами пьет вино, пытаясь себя успокоить и уговорить не злиться. Лёвчик опаздывает ещё раз. И снова не берет трубку. И снова огрызается. Шурик опять пытается донести до мозга сына тот факт, что он переживает. По отцовски переживает. Действительно сильно переживает. Но не получается, поэтому минут через 20 он заходит в комнату к Лёве, предварительно постучав. — Лёва, ты меня не слышишь. Или не хочешь слышать, я не знаю, но факт остаётся фактом. Так что на неделю никаких прогулок. Может хоть так поймёшь, что меня надо уважать. Лёвка закатывает глаза и делает вид, что папу не слышит. Шурика это невероятно задевает, он хлопает дверью и за вечер к ребенку больше не приближается.

***

— Лев… Что это, черт возьми, такое?! — строго спросил Шура, появившись в комнате сына. В руках была пачка синего Мальборо. — Где… Ой… Это Мишки! Шурик осуждающе глядел на сына. — Я ещё раз спрашиваю. Откуда? — Пап… Это… Гитарист разочарованно вздохнул. — Откуда ты это взял? Тон отца ребенку не понравился. Разочарованный в сыне, расстроенный. Левка прятал глаза за волосами, отросшими по плечи. — Прости меня. Я… Правда Мишка принес, ему брат купил. В табачке. Шурка кивнул. — Спасибо за честность. Потом небрежно отбросил полупустую пачку на письменный стол сына и скрылся за хлопнувшей дверью. Лева пристыженно закрыл глаза. Потом слез с кровати и в несколько шагов догнал отца. — Пап, прости меня, пожалуйста, пап… Гитарист не ответил, лишь раздражённо закусил губу. — Лев. Уйди к себе. Пожалуйста. Я злюсь и не хочу срываться на тебя. Ребенок кивнул и шмыгнул в коридор, тихо прикрыв дверь. Надавил на прикрытые веки. «пиздец, парни, спалили сиги», — прилетело от Левы в группу. «Жив?» «Да, но папа злится. Хз чё дальше, держу в курсе». В ответ прилетело лаконичное «ок» от каждого. Левчику было стыдно, действительно стыдно в первый раз за долгое время. За Мишкины сигареты в Шуриных руках, за упрек во взгляде, коим сменились постоянные ласковые смешинки. Хотелось закурить, однако совесть не подпускала дрожащие пальцы к табачным палочкам. На глаза накатила влага. Слезы полились с бешеной скоростью. Бортник еле успевал их вытирать потными ладонями. С разбега запрыгнул на подоконник, заткнул уши наушниками. Левка уставился на улицу. Сновали люди, под окном стояла компания пацанов, лет на 5 старше его самого. Где-то за стволом дуба зажималась парочка сверстников. Раздался тихий стук, который Левка не услышал. Стук повторился. Барабанил, понятное дело, Шурик, больше никого в квартире не было. Он, поняв, что Лева не слышит, тихо зашёл в комнату. Подошёл к сыну со спины. Аккуратно докоснулся до плеча. Левка дернулся, чуть вскрикнув от неожиданности и тут же вытер дорожки слез с щек. Выдернул наушники из ушей. — Давай поговорим, Лев. Левчик закивал. — Пап… Прости меня… Я не хотел тебя расстраивать и… Разочаровывать, — проскулил он и вцепился в Шурку, тихо всхлипывая. Шурик молча прижался губами к макушке сына. Сказать о том, что Лева его не разочаровал и не расстроил было бы совсем уж нечестно. Когда Шурик на тихое «Все?» получил в ответ кивок, Лева отлип от папы. — Готов к разговору? Мальчик закивал и отвёл взгляд. — Почему ты начал? — тихо потступился Шурик. Опустился на диван. Сын в ответ шмыгнул. — Да не знаю…хреново себя чувствовал морально, и начал. Проще было. А потом друзья начали…и понеслось. Шурик сжал губы. Ему не нравилось то, что ребенок курит. Вообще не нравилось. Но на ответ он кивнул. — Левчик, если вдруг будет схожая ситуация, ты же мне доверяешь, так? Или нет? Ответь честно, я не обижусь. Лева активно закивал, всем своим видом показывая что да, и никак иначе. — Рассказывай мне. Я выслушаю и поддержу, сынок. Ребенок опять кивнул. На глаза наворачиваются слезы с каждым шуркиным словом, и Лева с раздражением их смахивает каждый раз. Старший улыбнулся. Он хотел кричать и возмущаться, и ждал от Левы того же. Но ребенок слишком испуган, потому пугать его больше последнее дело. — Иди ко мне, — тихо позвал гитарист. Лева неуверенно приблизился к отцу и опустился с ним рядом. Шура уронил подростка на плечо и запустил длинные пальцы в кудрявые волосы. — Мой маленький шкодик, — ласково прошептал Шурик. — Пап, мне 14, — неуверенно подал голос Лева. — Молчи. Ты мой маленький шкодик, понял? Сколько бы тебе ни было, хоть 50. Все равно мой шкодик маленький. Парень хихикнул и прикрыл глаза. — Пап, я тебя люблю. — И я тебя, кудрявый.

***

Шурик заболел. Заболел несильно, но очень неприятно. Сначала появился насморк, потом охрип голос, и на репетиции поднялась температура. Шура приехал домой раньше, чем запланировал, из-за паршивого самочувствия. Лег в постель и написал сыну с просьбой зайти на обратном пути за таблетками от горла. И вернуться домой пораньше, если не сложно. Лева снова не читал сообщение, но Шурику, в общем-то, было все равно. Мозг не работал. Ртуть на градуснике показывала 37,6. Гитариста ломало и невероятно хотелось спать, поэтому он повернулся на бок и минуты через две уже крепко спал. Лёва прочитал сообщение почти тут же. Отправил папе ответное «что случилось?» и убрал телефон. Сообщение не пришло ни через час, ни через полтора, ни через два. Левка начал заметно беспокоиться. По прошествии двух с половиной часов он не выдержал, попрощался с друзьями, зашёл в аптеку и вернулся домой как можно скорее. Шура к тому моменту проснулся, успел встретить врача и получить свой больничный. Температура все ещё держалась, но уже не знобило. Да и в целом после отдыха стало легче, из чего Шурик сделал вывод, что просто перенервничал и устал за последнее время. Тихо открылась дверь спальни и на пороге появился запыханный Левка. — Пап? Все нормально? — Привет. Не совсем, Лёвчик, я заболел, — хрипит Шурик и сам пугается звучания своего голоса. Слишком низко, слишком охрипше. — Ты… Почему ты не отвечал? Я волновался. — Ты писал? Шура включает телефон. Сообщение от контакта «Лёва», 4 часа назад. — Извини, я не увидел, сынок. — Как же ты так, вроде не мерз, а все равно… Левка садится на край отцовской кровати и обеспокоенно разглядывает его лицо. Шурик выглядел неважно, лицо бледное, взгляд уставший, хотя тот и пытался улыбаться бодрее. — Переутомление. И стресса очень много, вот иммунитет и упал. Так что тут не от переохлаждения. Левка виновато тупит взгляд, грызет губы и снова смотрит на папу. — Высокая температура? — 37,6. Мерзкая, скорее. — Хочешь, я чай тебе сделаю? — Хочу. И ещё хочу, чтоб ты сам поел. Шура кашляет и улыбается. Лёвке становится стыдно. Папа, даже с температурой и без голоса, умудряется о нем заботиться. Чтобы он не сильно беспокоился, чтобы не был голодный. Чтобы ему было хорошо. А он…даже вовремя домой прийти не может. Лёва готовит чай, впихивает в себя пару бутербродов с колбасой и думает. Приносит папе его чашку, ставит на тумбочку и снова садится на край кровати. Шура дописывает сообщение и откладывает телефон. Приподнимается, кладет под голову подушку и мелкими глоточками пьет чай. Горло болит ужасно, напиток его приятно греет. — Пап, надо поговорить, — вдруг выдает Лёва, отводит взгляд и тупо пялится в одну точку. — М? Шурик отставляет чашку и внимательно глядит на мальчика. — Я… Пап, прости меня. За все, что я творил за последние три месяца. Мне трындец как стыдно, пап, — выдавил из себя Левка и прикрыл глаза. — Я не хочу, чтобы ты за меня переживал и я тебе обещаю. Я больше не буду. Я не курю последние 3 недели, и… Я буду всегда приходить домой вовремя и держать рядом телефон. Я не хотел… Не хотел быть Лёвой, на которого злится папа. Шурик поджимает губы. Сыну ужасно тяжело даются извинения. Любые извинения, а это в особенности. Шурик тянет на себя Левчика. Позволяет ему устроиться на груди, смять пижамную футболку в пальцах, цепляясь за нее. — Я рад, что ты признал вину, сынок. Ты молодец. И я надеюсь это правда больше не повторится. В комнате повисает тишина. Лёва долго кусает губы, а потом не выдерживает. Разворачивается, тычется носом в грудь отца и начинает тихонько всхлипывать. Потом все громче и громче и, наконец, тихие всхлипы перерастают в полноценный плач. Левка ревёт с минуты три, потом успокаивается, шмыгает носом и ощущает, что его мягко поглаживает по голове родная рука. Слышит успокаивающий шепот и чувствует касания губ макушки. — Я так перепугался за тебя. Когда ты мне не отвечал. Пап, я тебе клянусь. Я больше никогда в своей жизни не опоздаю домой, и не заставлю тебя волноваться. — Я тебе верю, сынок. — Пап? — М? — Я люблю тебя. Прости. — И я тебя, Лёвчик. И я тебя.