48. Кошмары

Лёвчик старался громко не всхлипывать, обнимая подушку. На электронных часах светилось 2:43. За окном стояла глубокая и на редкость тихая ночь — даже пьяницы сегодня решили не буянить. Жалко, что кошмары не пьяницы и у ментов их разогнать не получится. Сон был действительно пугающим: снилось, как будто папу застрелили, и Борю, и Алёну с Лизой. И Лену в их компании тоже. Всю семью. Снилось, что Лёва остался один. Страх того, что это и правда может стать реальностью накрывал с головой. Ни за кого парень так не боялся в своей жизни, как за свою семью. Лёвчик успокоился часам к трем ночи. Дело пошло бы явно быстрее, если бы Лёва, как в детстве, разбудил папу, залез ему под бок и заснул, обнимая. В детстве Шурик спел бы колыбельную, укачал на ручках, погладил по спутавшимся за ночь кудрявым волосам. И прогнал бы все-все кошмары. В пятнадцать же лет будить Шуру после трудового дня казалось издевательством. У него с работой и так было несладко: куча проблем с записью и концертами, непонятно что с новыми песнями и клипами. Словом, стресс на стрессе. Поэтому вымученному организму нужно дать хотя бы полноценный отдых. В проходной комнате зажегся свет. Лёва тут же вскочил с кровати и помчался на тихое шуршание на кухне. Там уже закипал чайник. Свет резал глаза, поэтому Лёва собирал лбом все дверные косяки. Они, вроде, не жаловались, поэтому Лёвка это проблемой не посчитал. — Лёвчик! Черт, ты меня напугал, — сонным полушепотом раздается из кухни. Лёва трет глаза, пару раз моргает и, наконец, привыкает к свету лампочек. — Пап?.. Ты чего? — Да ничего, сон приснился неприятный, вот и проснулся. А ты чего? Чего глаза красные? Шурик без вопросов заварил две чашки чая, одну поставил перед стулом сына, вторую перед своим и плюхнулся за стол. — Мне тоже…кошмар. В воображении снова всплывают те пугающие картинки. Лёвка опускает глаза, по щекам снова текут слезы. — Нууу, ты чего, шкодик? Ну-ка иди сюда… Шурик встаёт с места и крепко прижимает сына к груди, гладит его по кучерявой голове. — Расскажешь, что снилось? Парень пытается что-то сбивчиво рассказать, отчего картинки в воображении становятся ещё ярче. Страх накрывает с новой силой. Лёвка плачет только сильнее. — Ну всё-всё… Все живы, все в порядке, — шепчет Шура. Лёвчик, наконец, успокаивается. — П-прости, пап, — выдыхает он и стирает слезы с щек. Шурик целует сына в лоб. — Не смей за такое извиняться, это нормально, понял меня? Полегче тебе, сын? Парень угукает и шмыгает носом. Уманы снова рассаживаются по своим местам и пьют сладкий чай с мятой. — Пап, а тебе что приснилось? Шура поджимает губы и опускает глаза. Перед сыном он не привык быть слабым. Он, кажется, на своей памяти плакал перед ним всего лишь один раз, и то по неосторожности, и пополнять эту статистику в планы не входило. — Мне… Много чего. Уже не помню, — размыто отвечает старший и уставше улыбается. Лёва ему не верит, но с допросами не пристает. Если папа не хочет рассказывать — он не расскажет ни при каких условиях. — Можно… можно я с тобой лягу? — Конечно, — бодро соглашается Шура и тут же уплывает в свои мысли, не замечая пристального взгляда сына.

**

Лёвке едва исполнилось четыре. Кошмары остались далеко за границей прошлой жизни, без Шурика. Тогда это казалось нормой, а сейчас наоборот, чем-то чужеродным, иным. И с момента усыновления они не снились ещё ни разу. До этого момента. Мальчик проснулся посреди ночи, дрожа и захлебываясь в слезах. Страх душил, накрывал пеленой, сковывал абсолютно любые движения. Там, за дверью и коридором, спит папа. Родной, любимый папа. Но после такого сна Лёвка был уже и в этом не уверен. Чтобы встать с кровати, нужно собрать всю силу воли и побороть страх, но по стенам бродят жуткие тени, сквозняк мотает дверь туда-сюда, от чего та скрипит. Скрипит страшно, будто это хриплое дыхание какого-то монстра. Свет фонаря падает на дерево, его тень отражается на стене как чья-то лапа. Жутко. Лёвке приснились монстры, с огромными лапами, глазами и клыками. Монстры, которые съели сначала Шурика, а потом и его самого. А потом превратились в непонятный образ биологического отца, который Лёва хоть и помнил смутно, но четко осознавал, кто это такой. Мальчик собрался и бегом, подскальзываясь на ламинате, рванул в комнату к папе. Увидев крепко спящего гитариста, он выдохнул и юркнул к нему под одеяло. Шурик вскрикнул от неожиданности и тут же проснулся. — Лёвик! Боже мой… Ты чего не спишь, шкодик? — сонно мычит Шура и трет глаза, пытаясь очнуться от снова подкрадывающегося сна. — Пап… Пап мне страшное приснилось…— выговаривает Лёва и снова начинает рыдать. — Тебя съели, мой другой, плохой папа. У него такие зубы и лапы были, страшные. Шура садится на кровати, кутает ребенка в одеяло и целует в лоб. — Ну все-все, я тут, живой, здоровой, и никакого твоего отца рядом нет. Лёва жмется к отцовской груди, утыкается в нее носом, который без остановки шмыгает от снова и снова текущих слез. Шурик сползает с кровати, не выпуская мелкого из объятий, и принимается наворачивать круги по комнате. Лёвчика мягко укачивают на руках, он цепляется за папину шею и не хочет ее отпускать. Когда поток слез останавливается, гитарист начинает тихонько напевать ребенку колыбельную. Лёвчик вслушивается в папин голос и засыпает. Шурик следит за дыханием сына, которое становится все размереннее. Когда ребенок засыпает, папа опускается в кресло. — Спи, мой маленький. Я рядом, — шепчет Шура. Лёва, будто услышав, улыбается во сне.

**

Папина кровать мягче и роднее, чем своя собственная. Лёва крепко льнет к отцовской груди и чувствует мягкий поцелуй в макушку. — Спи, сынок. Я рядом, — шепчет Шура. Лёва поднимает на него глаза. — Пап, я тоже рядом. Я прогоню все твои кошмары, — шепчет Лёва, улыбается и закрывает глаза. Шурик не может уснуть очень долго. Он прижимает своего мальчика к груди и думает, в какой момент он так сильно вырос. А Лёва будто снова в детстве. Завернут в одеялко и сладенько спит в папиных объятьях. Кошмары боятся любви — они оба об этом знают.