Глава 22. Шабаш (Собор; вбоквел, юмор)

      Эта история, породившая среди Парижа новый виток сплетен об архидьяконе Жозасском, совершенно не должна была стать такой. Ничто не предвещало. Просто обычный вечер после трудового дня и новый эксперимент с поиском философского камня…       Да и началась она с весьма обыденной встречи с прокурором Жаком Шармолю. Тот вновь притащил очередную безделушку, втюханную ему предприимчивыми цыганами. Теперь, по легенде, именно этой палочкой Роджер Бэкон… Дальше Фролло уже не слушал, погрузившись в размышления о том, какое влияние на опыты может оказать присутствие цыганки.       Но кроме бесполезной стекляшки Шармолю принёс несколько мешочков с неизвестными порошками и травами. По словам всё тех же цыган, именно с помощью этих ингредиентов Никола Фламель и сварил философский камень. Поначалу Фролло со скепсисом отнёсся к его словам, но мешочки положил на полку к остальным. После ещё немного поговорил с господином прокурором, но мешочки так его и манили. В итоге он выпроводил прокурора, всучив ему тетрадь с ошибочными вычислениями якобы для изучения.              Очнулся Фролло в странном задымлённом помещении. Вдалеке внизу под ним пылали костры и бесновались странные тени. Фролло спустился и от ужаса не смог издать ни звука. Вокруг него толпились черти — высокие, низкие, толстые, тощие… — и с обезумевшими лицами кричали и хлопали. Фролло хотел уйти, но с каждым шагом лишь глубже увязал в этом скопище тел. Наконец, он увидел то, что приводило всех в такое помешательство.       В центре, на ковре из пламени, плясала ведьма. Она была обнажена, на ней не было ничего, кроме ожерелья из широких пластин, прикрывавших ее соски. Вместо волос у неё извивались чёрные змеи, точно у Горгоны Медузы, а венчала голову сверкающая в огненных отсветах тяжёлая чёрная корона, и из ран от неё по лбу ведьмы стекали струйки крови.       Фролло, точно заворожённый, смотрел на эти пляски. Отвести взгляд оказалось выше его сил. С пересохшим горлом он начал бормотать молитвы, но ни на ведьму, ни на чертей вокруг это нисколько не подействовало. Некоторые, заметив его попытки, даже в открытую смеялись над ними. Один из чертей громко захохотал, показывая на него другому копытцем. Фролло закричал от ужаса и попятился, крестясь. Черти захохотали ещё громче. И Фролло побежал в объятый пламенем чёрный Собор.              На следующее утро уже весь Париж, не стесняясь, судачил о том, что архидьякон Жозасский окончательно тронулся умом. Иначе зачем бы ему ни с того, ни с сего читать молитву Богородице и крестить честных горожан? Словно Сатану увидал!       Сам архидьякон услышал всё это от своих братьев-каноников, когда через день незамеченным спустился в сакристию. Они не стесняясь смаковали все детали, из которых складывалось ощущение, что самому Фролло требовалось несколько сеансов экзорцизма.       Вечером того же дня он чёрной тенью просочился на Гревскую площадь, где плясала цыганка. Змеи превратились в косы, тяжёлая корона — в ободок из монеток, а сама цыганка была всё-таки одета. И чертей вокруг неё тоже не наблюдалось. У Фролло отлегло от сердца.              Фролло дождался конца её выступления, когда толпа разойдётся, и подошёл к цыганке.       — Ты не ведьма? — резко спросил он.       Эсмеральда посмотрела на него, как на болезного.       — Нет, святой отец.       — Это очень хорошо. Очень.