Часть 2

За день до этого. Гарри сидел понуро и нервно, Гермиона в излюбленной манере быстро и пылко что-то говорила, он не слушал. Рон делал вид, что слушает, ему было важно делать всё, чтобы нравиться Гермионе. Гарри было неловко, что он знал, что секс у его лучших друзей был на высоте. Однажды случайно вышло в Норе. Подслушивать не входило в планы, но не запертая дверь и отчетливо раздаваемые звуки страсти. Гарри был рад за друзей и совершенно не рад за себя. Гермиона всё что-то говорила о министерстве и новой политике, о новых клубах, лекциях, мероприятиях, о роли Гарри в них, а Гарри думал о Джинни. После сражения всё перевернулось, остановилось, замерло. Гарри чувствовал, что внутри него что-то навсегда умерло, заледенело. Он боялся зеркал и ночью видел кошмары, где зрачок его глаз становился вертикальным с красным кровавым отблеском. Джинни, его милая Джинни. Война отняла её у него. И дело было даже не в том, что они потеряли время, когда могли бы мило болтать, летать на мётлах и делиться всем, что придёт в голову. Они могли бы наверстать это теперь, но Гарри уже не хотелось ни разговоров по душам, ни полётов. Джинни тоже прошла через свой ад, она напряжённо всматривалась в каждое движение лица Гарри, пытаясь уловить его настроение. Тщетно, Гарри даже не смотрел на неё. Они пытались говорить. Он не разлюбил, но изменился, и Джинни не представляла на сколько. Он боялся себя и того, что поселилось в груди. Более того Гарри с ужасом думал, что при всём положении, признании Джинни в чувствах и помолвке, в этом прекрасном предложении руки и сердца, от которого миссис Уизли расплакалась навзрыд, он совершенно не знает, что делать с девушкой. Он никогда не занимался этим вопросом. Просто было некогда. И теперь смущенный своей ожесточившейся натурой, он боялся причинить Джинни боль. Пружина немыслимого напряжения сжималась всё сильнее. Он видел, что Джинни ждала, её молчаливые, невысказанные вопросы. Но он ничего не мог поделать. Он старался избегать оставаться с ней наедине. Она ждала его поцелуев и объятий, защиты и поддержки. Какую к чёртовой матери он мог дать поддержку? Как ни странно, но Гарри убедился, что хорошо он может делать только одну вещь — убивать. — Гарри, ты слушаешь? — Гермиона как обычно закатила глаза. — Да, — он сделал вид улыбчивого дурачка. — Директор Хогвартса, Гарри. — Да. — Что да? — переспросила Гермиона, понимая, что ни черта Гари не слушал, как обычно, а пребывал где-то в очередных мрачных самобичующих мыслях. — Да в смысле… А какой был вопрос? — снова дурацкая улыбка.

***

И вот он стоял на пороге столь знакомого обожаемого и ненавистного кабинета. Портреты спали, приборы, оставшиеся от Дамблдора, жили своей жизнью, вращаясь, бликуя, мерцая, искрясь. Не было лишь привычного Фоукса. МакГонагалл сидела за столом в любимой остроконечной шляпе, снова зелень была на её мантии, грация в пальцах и руках, позе, осанке. Прямоугольные очки на носу и выразительный взгляд, не пронизывающий как у Дамблдора, а именно выразительный, внимательный вроде бы строгий, но одновременно добрый. Гарри поймал себя на галлюцинации, что время вернулось вспять, он снова видит МакГонагалл, что улыбается ему, поглаживая сову, которая принесла метлу для квиддича. Такой неожиданный подарок, первое жгучее тепло в груди. Но Гарри не хотелось возвращаться в эти воспоминания очень сильно. Что-то новое взбунтовалось в недрах ума и тела, пока ещё неуловимое, но обманчиво быстро прошедшее. Да, Бог наградил нас жестокими дарами, и самый жестокий из них — память. Так и не состоявшийся выпускник Гриффиндора понимал это как никто. Гарри, едва сделав пару шагов, вдруг почувствовал как устал, моментально устал, словно не прошло года с этой войны, не был восстановлен Хогвартс, не было ничего. Хотелось за парту, к котлу, к предмету для трансфиурации. Эта милая добрая забытая жизнь. Отголоски утраченного детства в Минерве, в её взгляде. Плавный жест изящной руки указал на стул. Они пили чай, сначала говорили о вещах несущественных, потом о делах, потом молчали. Гарри чувствовал себя неловко. В этом кабинете он узнал, что ему придётся принять смерть. Вдруг МакГонагалл решила показать ему какое-то фото, то ли его родителей, то ли его самого в детстве. Впервые Гарри оказался в части кабинета, что была личной. Большая кровать под балдахином, огромный камин и во всю стену книжный шкаф. Всё было помпезно по королевски торжественно. У окна небольшой стол с астролябией и телескопом, рядом карта созвездий. И снова неловкие взгляды. Людям, прошедшим войну бок о бок, часто бывает некомфортно друг с другом. Гарри снова почувствовал небывалую тоску и напряжение. Ему хотелось поскорее уйти из этого места, где родились, жили и умерли его мечты. Профессор МакГонагалл и её чрезмерная волшебная нарочитость, её слитность с пространством. Это засасывало и бесило одновременно, словно морок, словно наваждение. Хотелось плакать. Гарри буркнул на прощание какие-то слова, рядовые, обычные. Но она чувствовала, она знала, она видела его насквозь, не зря она шесть лет была его деканом. МакГонагалл подошла и снова как в детстве положила руку на плечо, поправила воротник и совершила совсем ненужное. Поцелуй в щеку подобно выстрелу, пружина сорвалась, отдавая накопленное. И Гарри отчего-то подумал, подумал остро безлогично и предельно ярко. Чёрт возьми МакГонагалл была прекрасна. Прекрасна, женственна, божественна. От неё пахло не то травами, не то имбирным печеньем, чем-то уютным, домашним, чего никогда не было у Гарри. В обезумевшей тоске он рвал её одежду, чтобы поскорее докопаться до вожделенного тепла и нежности. Словно миг и он навсегда утратит возможность чувствовать их, провалится в бездну холода и тьмы... И когда волна безумия отпустила, он краем мысли понял, что кончил… в женщину и совсем не ту в какую следовало бы. Затем провалился в сон без сновидений, в удушливый покой небытия. И лишь много позже, ему казалось что вечность, он понял, что не спит, что это не кошмар, что вот она под ним… разорванное платье, липкая сперма по ногам. Его обуял ужас, ужасный ужас. Ошеломляющий убийственный ужас от которого он завыл как раненная собака. Его руки тряслись, а мысли лихорадочно жалили. Но Минерва села рядом и снова положила руку на плечо. — Я думаю это должно остаться конфиденциально между нами. Конфиденциально? — он долго вникал в понимание этого слова. Конфиденциально, то есть скрыто, только для них двоих? Боже… Он только что напал на директора Хогвартса, совершил с ней невозможно неприличное действие, а она говорит о конфиденциальности. Лучше бы залепила ему аваду меж глаз. Он бы сам залепил да не мог. Герой магической Британии, надежда, символ, смысл. Счастливо улыбающийся герой. Дети с колдографиями, что бежали за автографом. Гарри так и не привык к вниманию. Но теперь он сломился окончательно, не понимая, как люди не видели пустоты в его взгляде, искусственности улыбки, в то время как он сам подлинный стал вот таким жестоким и аморальным. — Я чудовище? — тихо спросил он у Минервы. — Вы всего лишь мальчик на которого свалили невыносимую тяжесть. Я вас понимаю. — Да ни черта вы не понимаете, — сипло выдавил он. — Я первый… Впервые… Я ни разу не был...