Экстра 3: Восьмое ноября

День тянулся привычно и немного вяло — тот самый серый, будничный ритм, когда даже шум класса казался фоном, а стрелки часов будто нарочно ползли медленнее. Класс 1-А сидел на уроке английского, и по кабинету витала смесь лёгкого раздражения и усталости: половина ребят сосредоточенно вчитывалась в задание, вторая — уже смирилась с поражением. На фоне общего напряжённого молчания время от времени слышалось лёгкое насвистывание — Ямада-сенсей, как всегда, не мог усидеть спокойно. Он что-то вполголоса подпевал себе под нос, то щёлкал пальцами в такт невидимой музыке, то покачивал головой, вгоняя учеников в лёгкое бешенство. — Сенсей… вы мешаете! — простонал кто-то с задней парты. — Музыка помогает мозгу работать, ребята! — весело ответил Ямада и, совершенно не сбавляя темпа, вернулся к своим ритмам. Дебрия же сидела ближе к окну, опершись щекой о руку, и без особого интереса наблюдала, как в стекле отражается свет из класса. Листок с заданием давно был заполнен — её аккуратный почерк выделялся ровными строками. Она чуть усмехнулась, глядя, как кто-то рядом в отчаянии листает словарь. «Не знать свой родной язык… ужас.» — подумала она с тихим, едва заметным сарказмом. Тишину нарушил резкий хлопок — Ямада театрально ударил себя по лбу. — Ох, твою же… — выдохнул Ямада, театрально закатив глаза. — Вот ведь голова дырявая! — воскликнул он, затем обернулся, скользнув взглядом по классу. Его глаза остановились на Дебрии, всё ещё лениво полулежащей на парте. — Эй, Найтшэйд! Будь лапочкой, сбегай к Айзаве в учительскую. Дебрия кивнула, лениво поправив очки на переносице. — Окей, сенсей, I’ll be right back, — бросила она на безупречном английском, специально чуть растянув фразу, чтобы подразнить Ямаду. — О, вот за это я тебя и люблю, девочка! — в ответ театрально воскликнул он, сложив руки в форме сердца. Дебрия только улыбнулась и направилась к выходу. Как только дверь за ней закрылась, шум класса мгновенно стих, оставив после себя только лёгкое эхо чужих голосов и шелест бумаги. Коридор встретил её прохладой и пустотой, и холодный воздух словно обволок кожу, заставляя вздрогнуть. Шаги по кафельному полу отдавались глухим эхом, отражаясь от стен и лестничных пролетов, а за окнами слышался завывающий ветер — тихий, но настойчивый, напоминая, что зима уже не за горами, и каждый день становится короче. Издалека доносились приглушённые голоса преподавателей, шелест страниц, скрип стула, на котором кто-то случайно шевельнулся — редкие звуки, которые, вместо того чтобы нарушить тишину, лишь усиливали ощущение покоя и пустоты. Всё вокруг казалось замершим, будто сама школа на мгновение замерла в ожидании. Дебрия сунула руки в карманы пиджака формы, чувствуя, как прохладный материал немного облегает ладони, и шагнула чуть медленнее, словно пытаясь синхронизировать свои движения с этим тихим ритмом коридора. Свет из окон ложился на пол длинными полосами, играя с тёмными и светлыми пятнами плитки, создавая ощущение, что пространство растянулось и замерло. Всё казалось чересчур спокойным, почти нереальным, будто школа на мгновение забыла о своём привычном гуле и шуме. Подойдя к дверям учительской, она слегка постучала, но никто не ответил. Лёгкий скрип раздался, когда она осторожно приоткрыла дверь и заглянула внутрь — никого. Помещение утопало в мягком полумраке, где тёплый свет настольной лампы с трудом пробивался сквозь тьму. Воздух пахнул свежесваренным кофе, бумагой и чем-то знакомым, слегка резким — ароматом мела и старых книг. Дебрия едва заметно вздохнула, решив не терять время. Ей нужно было лишь забрать папку с отчётами, а ждать, пока кто-нибудь появится, казалось лишним. На столе царил привычный хаос: кипы документов были разбросаны в беспорядке, раскрытые тетради выглядели так, будто кто-то только что оторвался от работы, кружка с остывшим кофе стояла рядом с аккуратно свернутым журналом успеваемости. — Ну и бардак… — тихо пробормотала она, делая шаг ближе. На мгновение ей показалось, что за дверью появится он — с привычным усталым выражением лица, слегка нахмурив брови и держа кружку с горячим кофе в руках. Она даже ощутила в голове знакомое чувство лёгкого волнения, но взгляд на комнату напомнил ей, что по-прежнему здесь никого нет. Дебрия осторожно отодвинула стопку папок в сторону, и её взгляд случайно упал на аккуратную папку с табличкой «Личные дела преподавателей». Что-то внутри неё дрогнуло — лёгкое любопытство, смешанное с внутренним предупреждением: «Наверное, сюда лучше не заглядывать…» Но вдруг её взгляд зацепился за листок, лежащий на самом верху стопки. Пальцы застопорились на полпути, а дыхание будто на мгновение сбилось. На слегка пожелтевшей бумаге отчетливо виднелась знакомая фотография — серьёзный взгляд, привычно хмурые брови и то спокойствие, которое она узнавала из тысячи. Под снимком аккуратными буквами было написано его геройское имя. Айзава Шота. Eraser Head. Дебрия замерла, будто наткнулась на что-то запретное, слишком личное. Она не взяла листок в руки — просто склонилась ближе, чтобы рассмотреть, чувствуя, как внутри нарастает странная смесь трепета и вины. Ей казалось, что даже дыхание может нарушить порядок в этом пространстве, будто любое движение — уже преступление. «Почему это лежит здесь, прямо на виду?» — мелькнула мысль. Взгляд скользнул ниже по строкам: имя, должность, дата вступления в Академию, различные заметки… и — дата рождения. Она моргнула, не сразу осознав, что видит, а потом зрачки расширились. Восьмое ноября. Мир будто на секунду замер. Она машинально повторила про себя цифры, словно не веря глазам, потом снова наклонилась ближе, как будто от этого надпись могла измениться. Восьмое. Ноября. Сегодня. Дебрия выпрямилась, приоткрыв рот от неожиданности. Сердце сжалось, где-то под грудью отозвалось лёгкое, колкое чувство — смесь удивления, растерянности и чего-то похожего на обиду. Она достала телефон, быстро разблокировала экран — и на синеватом свете дисплея отчётливо отразилось: 8 ноября, суббота. — Невероятно… — едва слышно прошептала она, глядя то на экран, то обратно на листок. Он не сказал. Ни слова. Никаких намёков, никаких мелких деталей, по которым можно было бы догадаться. Она медленно убрала телефон, опустив взгляд. На лице промелькнула тень раздражения, лёгкая обида кольнула где-то глубоко внутри. «Почему он ничего не сказал? Разве это не важно?» Но за первой волной эмоций пришло другое осознание — тихое, неловкое. «А ведь я сама даже не знала, когда у него день рождения. Не спросила. Не узнала. Не сделала ничего.» Дебрия тяжело вздохнула, чувствуя, как стыд смешивается с желанием хоть как-то исправить это. «Теперь хотя бы знаю… и, может быть, ещё не поздно что-то сделать.» Дебрия тяжело вздохнула, оторвав взгляд от стола. В груди все ещё клубилось чувство вины, словно она заглянула туда, куда не следовало. Пальцы скользнули по беспорядку на столе, пока не нашли нужную папку — ярко-красную, с отчётами, за которыми её и послали. — Вот ты где, — тихо пробормотала она себе под нос и, бросив последний взгляд на лежащие бумаги, осторожно вышла из учительской. Коридор встретил её всё той же тишиной и холодным воздухом, но теперь внутри было беспокойно. Мысли путались: о нём, о сегодняшнем дне, о том, как просто он бы мог сказать хоть одно слово. Когда она вернулась в класс, Ямада-сенсей уже вовсю рассказывал что-то с привычной энергией, сопровождая слова взмахами рук. Завидев Дебрию, он сияюще улыбнулся: — О, вот и наша спасительница! — подмигнул он, принимая папку. Класс засмеялся, кто-то даже прокомментировал, что Дебрия — настоящая «любимица учителей», но она только закатила глаза и прошла к своему месту, не обращая внимания на подколки. Сев за парту, она уставилась в окно, где за стеклом вяло кружились очень сухие листья. Мысли возвращались к одному — что теперь? Подарки она обычно выбирала легко, но сейчас всё казалось слишком сложным. Он ведь не тот, кто любит внимание, шум, праздники. Ему ближе тишина и кофе, ночь и покой. «Что может порадовать человека, который прячется от праздников?» — думала она, глядя на отражение своего лица в стекле. Когда урок закончился, и одноклассники начали покидать класс, собирая тетради и болтая в коридоре, Дебрия решительно поднялась. Ямада-сенсей собирал листки с работами, напевая себе под нос мелодию из какой-то старой песни, и уже собирался уходить, когда заметил её. — Эй, Найтшэйд! — радостно улыбнулся он. — Что-то случилось? Она чуть замялась, скрестив руки за спиной, и небрежно спросила, стараясь, чтобы голос звучал спокойно: — А правда, что сегодня день рождения у Айзавы? Улыбка на лице Ямады чуть изменилась — осталась, но стала мягче, с оттенком легкой грусти. Он почесал затылок и ответил: — О, ты узнала, да? Этот зануда никогда не празднует. Я утром пытался вручить ему подарок — знаешь, чисто символически! А он как всегда: «Не стоило тратить время и деньги.» — он изобразил Айзаву, опуская плечи и делая нарочито усталое лицо. Дебрия слабо улыбнулась, но взгляд у неё был рассеянный. — Если бы не документы в учительской, я бы вообще не узнала, — тихо сказала она. — И теперь даже не знаю, что делать. Ямада вздохнул, складывая бумаги в стопку. — Да, с ним всегда сложно. Но, знаешь… — он посмотрел на неё, чуть прищурившись. — Если кто и может заставить его хотя бы улыбнуться сегодня — то это ты. Она удивлённо моргнула, потом смущённо отмахнулась, будто от неудачной шутки: — Перестаньте, сенсей… — Я серьёзен, — мягко улыбнулся он. — Попробуй. Он может и не скажет спасибо, но это будет значить больше, чем ты думаешь. Дебрия опустила взгляд, чувствуя, как в груди зарождается лёгкое, тёплое чувство решимости. «Почему бы и нет?» — мелькнуло в голове, и на губах появилась едва заметная улыбка. Однако её энтузиазм продлился недолго. Стоило выйти за пределы академии, как уверенность в себе будто растворилась в холодном вечернем воздухе. Улицы уже окутала тьма — типичная ноябрьская, ранняя, с лёгким туманом и приглушёнными огнями фонарей. Мимо проносились машины, чьи фары на мгновение освещали тротуар, а потом вновь оставляли её наедине с мерцающими витринами и собственными мыслями. «Что же ему подарить?» — думала она, обхватив руками коробку с тортом. Она решила, что хотя бы этот маленький жест создаст ощущение праздника, ведь «без торта день рождения не день рождения». В небольшой кондитерской рядом с академией она долго разглядывала витрину. Всё там казалось слишком ярким, слишком вычурным — не в его стиле. И только торт с матовым тёмным шоколадом и тонкой серебристой надписью показался ей идеальным: лаконичный, строгий, почти мрачноватый — как он сам. Продавщица, милая женщина с мягкой улыбкой, аккуратно упаковала десерт в коробку, перевязала тонкой белой лентой и пожелала приятного вечера. — Спасибо, — тихо ответила Дебрия, и когда дверной колокольчик звякнул за её спиной, она ощутила, как в лицо ударил прохладный ветер. Осенний воздух был пропитан запахом мокрого асфальта и опавших листьев. Витрины магазинов сияли разноцветными огнями, отражаясь в лужах, будто звёзды спустились на землю. Но несмотря на всю эту красоту, внутри у неё постепенно зарождалось чувство растерянности. Торт — это хорошо. Но ведь этого мало… Она шла вдоль улицы, обнимая коробку, стараясь не уронить хрупкую уверенность, что хоть чем-то сможет его порадовать. Минуты тянулись. Мысли переплетались. Она уже почти смирилась с тем, что ничего больше не придумает, как вдруг взгляд зацепился за витрину небольшого магазина в стороне. Вывеска была скромная, подсветка — тёплая, почти домашняя, и это сразу отличало его от остальных ярких фасадов. На стекле были нарисованы смешные маленькие рисунки. Дебрия замерла, будто сердце само подсказало: вот оно. На её лице медленно появилась улыбка, лёгкая, но искренняя. В груди защекотало какое-то детское волнение, от которого захотелось смеяться. Она тихо выдохнула, сдерживая внезапный прилив радости, и, не раздумывая больше ни секунды, направилась к двери. «Похоже, я нашла идеальный подарок,» — с нежным смешком подумала она, толкая дверь, над которой звякнул крошечный колокольчик.

***

Стук в дверь прозвучал так неожиданно и резко, будто нарушил тщательно выстроенную тишину вечера — ту самую тишину, к которой он шёл весь день и на которую уже успел возвести мысленный забор из усталости и желания ни с кем не делиться, — и это было последним, чего Айзава ждал в эту субботнюю ночь. Он представлял себе этот день ровно так, как представлял много подобных: вернуть патруль пораньше, принять тёплый душ, свалиться в кровать и позволить себе спать без пробуждений до самого понедельника, игнорируя звонки, письма и любую необходимость быть героем хоть на время. На миг, прежде чем встать, в голову лезла знакомая догадка — это, наверное, Ямада, не сумевший промолчать и решивший снова устроить «тихое» поздравление: в прошлом году тот самый «тихий» план обернулся шумным захватом его квартиры, когда весь учительский состав внезапно решил собраться в его «честь», после чего Айзава в один голос отпахивал за ними весь следующий день — убирав за шумными коллегами, вызывая такси для нетрезвых героев и выносив их на чистый воздух,— воспоминание, которое и сейчас вызывало у него лёгкую дрожь раздражения. Мысль о том, чтобы снова быть тем, кто по утру расхлёбывает последствия весёлого праздника для остальных, заставляла его чуть сильнее сжать кулак, словно он уже заранее ощущал все эти мелкие, неприятные обязанности. Квартира была почти такой же, что и всегда: строгий порядок на полках; единственный откровенный беспорядок — стопка неизбежных дел на столе; лампа у изголовья отбрасывала тёплый конус света на постель, и в этом уютном островке он мечтал раствориться без чувств и обязательств; где-то в кухне успевший остыть чайник и запах недавнего кофе, который он даже не успел толком допить. Всё это казалось ему отличной защитой от внешнего мира — крепостью, которую он аккуратно возводил вокруг своей личной жизни, не желая пускать туда суету и торжественные клики ложек. Он ещё на секунду позволил себе представить, что откроет дверь и обнаружит знакомую озорную физиономию Ямади, громко распевшую какой-то неуместный тост, ругающуюся, но в то же время искренне желающую сделать для него приятное; затем мысленно представил себя же, следующего утром, с усталыми глазами, выносящим из дома пару неуместно пьяных героев, и глухое отвращение к этой перспективе снова пробежало по спине. «Нет,» — подумал он, натягивая на себя простую футболку и медленно отталкивая одеяло, — «Только не сегодня». Тем не менее он встал, и каждое движение было немного неловким — не столько от усталости, сколько от неожиданности нарушенного покоя. Шаги к двери были измеренными, почти осторожными, как будто он подходил не к входу в квартиру, а к чему-то, что могло потребовать от него нежелательного участия. Его пальцы коснулись металлической ручки, и в этот момент он просто подзарядил себя решимостью: открыть и вежливо сказать, что он занят, и всё вернётся на круги своя. Айзава машинально открыл дверь, приготовившись к чему угодно — к шумной выходке Ямады, к очередной просьбе коллег, к любому вторжению, кроме того, что действительно увидел. На пороге стояла Дебрия. Он даже не сразу понял, как отреагировать. На мгновение просто застыл, будто его мозг отказывался принять картину перед глазами: она, всё ещё в школьной форме, волосы чуть растрепаны от вечернего ветра, щёки розовые от холода, а в руках — аккуратная коробка из той самой кондитерской, куда он порой забегал в обед за кофе или чем-то сладким, когда сил уже не хватало. По тому, как она осторожно держала коробку, можно было легко догадаться — там торт. На плече висела сумка, а другая рука пряталась за спиной, будто она что-то скрывала, и это только усиливало ощущение внезапности, почти комичное в своей нежности. Он моргнул, хмуро втянул воздух — от растерянности, не от раздражения, — и взгляд его смягчился. «Неужели она… всё это время была на улице? Не пошла домой? Не переоделась?» — короткая мысль с неприятным оттенком беспокойства кольнула его где-то глубоко под рёбрами. — Happy birthday, — тихо, с лёгкой неуверенностью произнесла она на английском, чуть улыбнувшись, будто боялась, что это прозвучит глупо. Айзава выдохнул, уголки губ непроизвольно дрогнули — почти улыбка. Он нечасто позволял себе такие выражения, но сейчас это вышло само собой. — Ты серьёзно… — начал он, чуть хрипло, будто голос отказывался сразу найти нужный тон. — Ты ведь даже не должна была знать. — Узнала случайно, — виновато ответила Дебрия, опуская глаза, но улыбка всё ещё светилась в уголках её губ. — И… решила, что не могу просто так ничего не сделать. Она аккуратно поставила коробку у порога, словно боялась уронить, и сказала чуть смущённо, почти шёпотом: — У меня есть подарок. Настоящий. Он поднял бровь, взгляд скользнул с коробки на её руку, всё ещё спрятанную за спиной, и в голосе прозвучала знакомая суховатая насмешка: — Разве торт не считается подарком? Её глаза блеснули, и на губах появилась лёгкая, почти озорная улыбка — та, что всегда умела растопить его усталость. — Этот… не совсем торт, — тихо ответила она. Он вздохнул, уже чувствуя, как откуда-то из глубины поднимается тепло — не раздражение, не усталость, а то редкое чувство, которое он позволял себе только с ней: удивление, вперемешку с тихой радостью. Дебрия на мгновение замялась, будто решая, стоит ли показывать то, что так тщательно прятала за спиной. Но потом глубоко вдохнула — и медленно вытянула руки вперёд. Из-под складок мягкого одеяла показалась крохотная мордочка. Маленький чёрный котёнок, с блестящей как уголь шерсткой и огромными голубыми глазами, настороженно оглядывался по сторонам, тихо мигая и шевеля ушками. Его крохотный нос дрожал от любопытства и холода, а хвост, торчащий из-под пледа, едва заметно подрагивал. Айзава в первую секунду даже не понял, что видит. Он просто уставился на неё, потом на котёнка, потом снова на неё — и в глазах мелькнуло сразу всё: удивление, лёгкий шок, растерянность и что-то тёплое, почти домашнее. — …Ты серьёзно? — тихо выдохнул он, будто не верил собственным глазам. Дебрия чуть неловко улыбнулась, поправляя выбившуюся прядь. — Я подумала… что тебе не помешала бы компания. Ну… когда я не рядом. — она слегка пожала плечами, а в её голосе сквозила тревожная нежность. — Он был один в клетке. Никто его не хотел из-за цвета, а всех братьев разобрали. На секунду Айзава просто молча смотрел — потом всё-таки шагнул ближе и осторожно, с той редкой мягкостью, что редко кто от него видел, протянул руки. Он взял котёнка на руки так, будто держал не живое существо, а что-то хрупкое, почти стеклянное. Тот жалобно мяукнул, сжался, но через пару секунд почувствовал тепло — и, к удивлению обоих, уткнулся носом ему в ладонь. Айзава выдохнул, уголки губ дрогнули — лёгкая, нервная усмешка, но в ней было столько тепла, что у Дебрии защемило сердце. — Маленький шантажист, — пробормотал он, проводя пальцем по пушистой голове. Котёнок замурлыкал, уткнувшись в его пальцы. Он поднял взгляд — теперь в нём не было ни усталости, ни раздражения, только мягкость, тёплая и настоящая. Он сделал шаг к ней, одной рукой всё ещё удерживая котёнка, другой — притянул её ближе. Обнял осторожно, будто боялся спугнуть, и склонился, касаясь губами её волос. — Спасибо, — выдохнул он тихо, почти в самое ухо. Его голос прозвучал хрипло, искренне. — Это… неожиданно. И, наверное, лучший подарок, что я получал за много лет. Дебрия прижалась к нему сильнее, обвивая руками его тёплое тело, чувствуя, как между ними тает вечерняя прохлада. А котёнок, уютно устроившись на его руке, тихо урчал, будто подтверждая — теперь их стало трое.

***

Вечер казался сотканным из какой-то тихой, почти домашней магии. Воздух был наполнен мягким светом настольной лампы, пахло свежезаваренным чаем и шоколадом — сладким, густым, чуть тягучим ароматом, который переплетался с запахом шерсти маленького котёнка и лёгким, почти неуловимым шлейфом её духов. За окном лениво шелестел ветер, гулко ударяя каплями по стеклу, а внутри квартиры царило редкое для этого места чувство покоя. Они сидели за низким журнальным столиком, делили кусочек торта — скромного, но невероятно вкусного, с насыщенным тёмным вкусом какао и лёгким сливочным кремом, — и время от времени смеялись, когда котёнок пытался схватить ложку лапкой или внезапно атаковал край салфетки, будто это был опасный враг. Айзава, вопреки своей привычной сдержанности, даже пару раз тихо рассмеялся, чем вызвал удивлённый, но радостный взгляд Дебрии. Теперь же, спустя час или два, когда чай остыл, а коробка из-под торта стояла на полу рядом со столиком, в комнате осталась только тишина. Они лежали рядом. Айзава был в привычной домашней одежде: мягкая серая майка и свободные спортивные штаны, — а Дебрия, чуть стесняясь вначале, переоделась в его футболку, которая оказалась на пару размеров больше и потому смотрелась особенно нежно — ткань спадала с плеч, слегка оголяя ключицы, и едва прикрывала бёдра. Котёнок устроился между ними, свернувшись пушистым клубком. Он дремал, подрагивая ушками, а когда Айзава проводил пальцем по его голове, сонно шевелил лапками, цепляясь за воздух. Иногда он лениво покусывал его пальцы — не больно, просто играючи, словно проверяя границы дозволенного. Дебрия лежала на боку, одной рукой подперев голову, и с лёгкой, почти мечтательной улыбкой наблюдала за мужчиной. Его лицо в мягком свете лампы казалось расслабленным, глаза — чуть блестели, и на губах застыла спокойная, едва заметная улыбка. Такой его вид она видела, наверное, впервые — без усталости, без напряжения, без маски. Просто он, в этот момент, здесь. — Так… — тихо заговорила она, играя краем одеяла. — Как ты собираешься назвать своего котёнка? Он чуть замер, перестал играть с маленьким зверьком и задумчиво провёл рукой по его спине. Несколько секунд просто смотрел, будто обдумывал каждое возможное имя, а потом перевёл взгляд на неё. Она всё так же лежала на боку, чуть вытянувшись, и мягкий свет делал её кожу почти светящейся. Тонкая талия, плавный изгиб бёдер, растрёпанные волосы, падающие на плечо, и его футболка, которая явно была не рассчитана на то, чтобы выглядеть настолько… очаровательно. Он чуть приподнял бровь, уголки губ дрогнули, и в глазах промелькнула тёплая, почти хитрая искорка. Дебрия, заметив его ухмылку и взгляд, который, мягко говоря, был не совсем о котёнке, надула губы, слегка хлопнув его подушкой. — Эй! — возмущённо, но с улыбкой. — Я вообще-то задала вопрос! Он продолжал смотреть на неё, не спеша, с тем самым взглядом, от которого у Дебрии всегда будто теплее становилось внутри — спокойным, чуть усталым, но с мягкой улыбкой в уголках губ. В его глазах отражался тёплый свет лампы и тонкая, почти неуловимая нежность. — Тогда назови ты, — сказал он, голосом низким, хрипловатым от усталости, но удивительно мягким. — Всё-таки ты его принесла. Она моргнула, чуть приподнялась на локтях и тут же покачала головой, её волосы мягко упали на плечи. — Нет уж, — возразила она с лёгкой улыбкой, — Это твой подарок. Ты должен сам его назвать. Айзава на мгновение задумался, перевёл взгляд на крошечное пушистое создание, которое в это время зевнуло и, недовольно пискнув, попыталось укусить его палец. — Сам, значит, сам, — пробормотал он вполголоса, и на его губах мелькнула тень усмешки. Он чуть прищурился, будто проверяя, подходит ли имя к этому непоседливому малышу, и спокойно произнёс: — Куро. В комнате на мгновение повисла пауза. — Куро? — переспросила Дебрия, моргнув, и её брови поднялись от искреннего недоумения. Она села, склонив голову, будто не веря, что он мог выдать нечто настолько… простое. — Подожди, — сказала она, слегка округлив глаза, — Ты серьёзно хочешь назвать это милое, крошечное существо просто «Куро»? Она произнесла это имя с лёгким акцентом, растягивая гласную, словно проверяя, звучит ли оно хоть немного ласково. Айзава тем временем не отвечал — только усмехнулся уголком губ, глядя, как она пытается найти в этом слове хоть каплю поэзии. — Чёрный кот — Куро. Гениально, — продолжила она, театрально всплеснув руками. — Настоящее творческое вдохновение, Айзава-сенсей. Найтшэйд попыталась сохранить серьёзное выражение лица, но не выдержала — её губы дрогнули, и тихий смех заполнил комнату. Герой, похоже, вовсе не видел никакой проблемы. С совершенно серьёзным лицом, даже не моргнув, Айзава тихо ответил: — Да, именно. Просто, понятно и коту не придётся ломать голову, чтобы откликаться. Он говорил так спокойно и рассудительно, будто объяснял что-то на собрании преподавателей, а не обсуждал имя для пушистого малыша. Дебрия закатила глаза, откинувшись на подушку. — Ты невыносим, — фыркнула она, — Боюсь представить, как ты назовёшь своих детей… Она произнесла это в шутку, даже не задумываясь, но стоило словам сорваться с языка, как воздух в комнате чуть сгустился. Айзава на секунду замер, а потом уголки его губ медленно поползли вверх, превращаясь в ту самую полуулыбку, полуухмылку, от которой у Дебрии по спине всегда пробегал лёгкий холодок. Не злобную — нет. Скорее ту, где чувствовалась тихая насмешка, уверенность и нечто хищное, будто он только и ждал, когда она скажет нечто подобное. — Что? — растерянно произнесла она, чувствуя, как сердце невольно ускоряет ритм. Он не ответил сразу. Вместо этого медленно потянулся к ней, положил ладонь ей под подбородок — движение было мягким, но в нём чувствовалась властность. Он слегка повернул её лицо к себе, заставляя смотреть прямо в его глаза. Между ними оставалось всего несколько сантиметров. Его дыхание коснулось её губ, и голос зазвучал низко, тихо, почти шепотом: — В таком случае, — произнёс он с хрипловатой усмешкой, — Я дам тебе полное право выбора. И обещаю… не вмешиваться. Её зрачки распахнулись, как у напуганной птицы, — глаза блестели, отражая мягкий свет из окна, а дыхание на мгновение сбилось. Щёки, и без того розовые, вспыхнули ярким, горячим румянцем, будто вся кровь прилила к лицу. Мир вокруг будто потускнел, звуки растворились — остался только он, его взгляд и то близкое, тягучее напряжение между ними. Дебрия не успела даже осознать, что происходит: Айзава потянулся к ней резким, уверенным движением, и расстояние между ними исчезло. Его ладонь скользнула к её талии, сжала крепко, почти болезненно, но в этом движении было не грубое намерение — скорее, неукротимая эмоция, порыв, в котором смешались раздражение, нежность и притяжение. Губы встретились — внезапно, глубоко, как вспышка. Всё внутри будто взорвалось, отозвалось жаром. Она ощутила вкус его дыхания, запах его кожи, силу, от которой захватывало дух. Хотелось отстраниться, но тело не слушалось. Хотелось ответить — и она ответила, неуверенно, но искренне, будто сама себя этим удивив. Когда Айзава наконец отстранился, воздух между ними показался холодным и пустым. Дебрия судорожно вдохнула, словно возвращаясь в реальность, и, чувствуя, как сердце всё ещё бьётся слишком быстро, попыталась спрятать лицо — густые тёмные пряди скользнули вперёд, скрывая её от его взгляда. Она прикусила губу, не в силах подобрать слова, и только котёнок, недовольно пискнув, потянулся между ними, будто напоминая, что мир всё ещё существует. Айзава, всё ещё глядя на неё, чуть прищурился. На губах у него мелькнула почти незаметная, усталая, но тёплая улыбка — такая, что сразу выдавала, насколько он сам не ожидал от себя подобного порыва. Он провёл рукой по волосам, будто пытаясь вернуть себе самообладание, но взгляд всё равно раз за разом возвращался к ней. — Не думай, что я собирался это делать, — хрипло сказал он, голос чуть сорвался на низком тоне. — Просто… ты иногда слишком провоцируешь. Дебрия приподнялась на локте, всё ещё стараясь не смотреть прямо в его глаза, но не смогла удержаться от лёгкой улыбки. — Провоцирую? — тихо повторила она, обернувшись к нему. — Я только сказала про детей, это же просто шутка. — Хм, — он склонил голову, наблюдая за тем, как она смущённо ёрзает под его взглядом. — Для кого как. Ты сказала это так… уверенно. — Я не… — она запнулась, чувствуя, как вновь вспыхивают щёки. — Я не имела в виду это. — Конечно, — ответил он, иронично растянув губы в полуухмылке. — Но звучало довольно убедительно. Дебрия выдохнула, опустив глаза на котёнка, который уже устроился между ними, дремал и мурлыкал. Она провела пальцем по его мягкой шерсти, будто пытаясь скрыть в этом движении растерянность. — Ты просто издеваешься надо мной, — сказала она чуть обиженно, но в голосе звучала нежность. Айзава слегка наклонился, опершись локтем о подушку, и накрыл её руку своей, остановив её движение. — Возможно, — тихо произнёс он, глядя прямо ей в глаза. — Но только потому, что ты — единственная, с кем мне это действительно хочется делать. Его слова прозвучали почти небрежно, но в них была такая спокойная, тихая честность, что Дебрия не выдержала и улыбнулась — та самая мягкая, тёплая улыбка, что всегда растапливала его хмурость. — Тогда… будь готов, что я тоже когда-нибудь тебя «спровоцирую», — сказала она, чуть приподнимая бровь. Айзава коротко хмыкнул, не отпуская её руку. — Тогда мне стоит морально подготовиться, — ответил он, уже почти шепотом. — Потому что я точно не смогу остаться спокойным второй раз. Айзава тихо выдохнул, глядя на котёнка, который, свернувшись клубочком, уже мирно посапывал между ними, едва заметно шевеля лапками. Его крошечное дыхание было почти неслышно, только мягкое мурлыканье время от времени дрожало в воздухе. С усмешкой и какой-то особой нежностью, которую редко кто от него видел, мужчина осторожно подхватил малыша обеими руками, чтобы не разбудить, и перенёс на подушку рядом с Дебрией. Котёнок чуть шевельнулся, потянулся и снова засопел, уткнувшись носом в подушку. Айзава на секунду задержал взгляд на этой картине — черная шерстка, тонкие лапки, спокойное дыхание — и только после этого перевёл глаза на девушку. Она смотрела на него сквозь полуприкрытые ресницы, волосы чуть растрепались, а щёки всё ещё хранили лёгкий румянец. — Завтра, — сказал он тихо, не отпуская её взгляда, — Нужно будет купить всё, что этому малышу понадобится. Еду, лоток, переноску, лежанку… и, возможно, игрушку. Последние слова прозвучали с лёгкой усмешкой, будто он уже заранее знал, что именно ей придётся удерживать котёнка от разрушения квартиры. Дебрия улыбнулась, устало, но по-настоящему счастливо. — Тогда я пойду с тобой, — ответила она уверенно, словно это было решением, не подлежащим обсуждению. — Всё равно без меня ты выберешь что-нибудь скучное и серое, как твои свитера. Айзава фыркнул, но уголки губ дрогнули в почти незаметной улыбке. — Скучное и практичное — это разные вещи, — пробормотал он. — Не спорь, — отозвалась она с тихим смешком и, не давая ему времени на ответ, переместилась ближе, перекинув ногу через него и обвив руками за талию. Её движения были естественными, немного сонными, и от этого только более искренними. Он чуть напрягся, но тут же расслабился, принимая её тепло. Его рука легла на её спину, пальцы мягко прошлись по волосам, запутались в прядях. Он наклонился и легко коснулся губами её макушки, вдохнув привычный, немного сладковатый запах. — Спи, — сказал он тихо, уже почти шёпотом. — Завтра будет длинный день. Она что-то невнятно пробормотала в ответ, уткнувшись лбом в его грудь и крепче сжав его рубашку. Айзава улыбнулся — едва заметно, так, как улыбаются только тогда, когда рядом действительно спокойно. Он подтянул одеяло повыше, укрыл их обоих, оставив только мягкий свет ночника, который отражался на стене в тёплых оттенках янтаря. За окном шуршал ветер, котёнок на подушке чуть пошевелился и замурлыкал во сне, а в комнате воцарилась та редкая, почти хрупкая тишина, что приходит только в самые спокойные вечера — когда не нужно слов, не нужно мыслей, и весь мир помещается в объятиях одного человека.