Пробуждение после долгого сна.

12. Настало Рождество, и настроение Оливии естественным образом поднялось. А оно и не могло не подняться при виде различных украшений на елке и праздничных вывесок на магазинах; шел белый, чистый снег, который спокойно падал на асфальт, где-то играла музыка, всем знакомая музыка, та, которую крутят каждое Рождество десятки различных кофеен. Оливия получила свой подарок и была приглашена к столу, чтобы позавтракать. Она вспомнила вчерашний вечер и то, как без угрызений совести ела все рождественские блюда на ужин, просто потому, что Кертис сказал ей, что она похудела, а значит, можно сбавить обороты в ограничениях. Но сидя за столом утром, Оливия вдруг подумала, что, возможно, ослабление хватки было напрасной мерой — ей стало страшно от мысли, что она может набрать вес снова. — Думаю, я не буду завтракать, мама, — сказала Оливия тихо и безэмоционально. — Почему? — чутко улыбнулась Сидни. — Ты хочешь поесть попозже? — Нет, я просто не хочу есть. Вообще. Нет… аппетита. Оливия испытывала невыносимую боль в своем животе, но промолчала. Она начинала ощущать, как утрачивает связь с самой собой. 13. Да какой я друг после этого? Палату освещало утреннее солнце. Та ужасная ночь осталась позади. После случившегося Орни был вынужден пойти в школу и сделать вид, будто вчера он не видел свою сестру, корчившуюся в муках на полу, а Сидни и Джей Санчес пытались продолжать будничную рутину, изредка думая об Оливии и волнуясь. Сидни не спала всю ночь, просидев рядом с Оливией, которая была погружена в глубокий восстанавливающий сон, но несмотря на это пошла на работу, ибо не могла представить это полнейшее разочарование в себе, которое накрывало ее все новой и новой волной, слой за слоем. Брать отгул и находиться дома было бы невыносимо, а сидеть весь день рядом с Оливией — тем более. Ночь уже показала ей все. Сидни грызло грандиозное чувство вины. Стояла майская утренняя теплота. Алекс Стюарт, дожидаясь пробуждения подруги, находился рядом и не планировал уходить, что бы там ни говорили медсестры. Он тоже чувствовал себя виноватым, но совесть не гложила его так, как Сидни. Он пытался собрать мысли в кучу, думал над тем, что скажет, когда Оливия очнется после всех тех ночных процедур, над которыми постарались врачи, старательно возвращая девушку к жизни. Его голова была ясна и легка, но на сердце тяжелым грузом висело отчаяние, с которым у него не получалось справиться. Внезапно глаза его стали стеклянными и он заплакал, а светильники над его головой автоматически отключились, так как естественного света за окном теперь хватало, чтобы осветить комнату. Алекс начал говорить вслух, не заботясь о том, услышит Оливия или нет. — Это провал, Лив. Я часто пытался сказать тебе о том, чем ты занималась на самом деле — уничтожала себя, но я не мог вот так вот прямо, в лицо, закричать. Потому что ты очень сильно напоминаешь мне ее, Лив, а я почти никогда не кричал на нее. Если бы я только знал, чем это все обернется, я бы вел себя по-другому, правда. Если бы я только знал, что Трейси говорила тебе делать, я бы убрал ее из твоей жизни любым безопасным способом. Если бы мне было известно обо всем между Шоном и тобой… я бы поговорил с ним по этому поводу. Если бы я только догадывался о том, что ты видела, заходя в «Инстаграм» каждый день, я бы вырвал твой телефон из рук, лишь бы ты не смогла смотреть на них снова… Ты говорила мне, что я такой разносторонний, что у меня так много знаний, но Оливия, все это время я не знал ничего, что помогло бы мне спасти тебя. А что значат те знания, которые у меня есть, если они не помогают мне, а просто существуют в моей голове как факты? Что дает мне эта твоя начитанность, если ни в одной книге не сказано, как воскресить тех, кто мертв душой? Когда мы с твоей мамой разговаривали сегодня рано утром, чтобы сменить друг друга, она сказала мне, что всю ночь молилась о тебе. Она сказала, что мне, возможно, повезло, а, возможно, и нет. Она сказала, что я увижу тебя в сознании, и не буду видеть эти вечно закрытые глаза и наблюдать за дыханием, как это делала она. Я смогу поговорить с тобой, но всякий ли разговор так важен, если собеседник не знает, как на самом деле помочь другому? Когда-то я также был на дне, но меня вытащила Виктория. Оливия, скажи мне, как я могу вытащить тебя? Всю жизнь я только и делаю, что наблюдаю за событиями, которые происходят со мной. Я хочу вмешаться, но чувствую себя бессильным, будто все случается без согласованности со мной. Ты тоже не знала, что и с тобой такое случится, или ты наоборот — целенаправленно стремилась к этому? Хотела ли ты умереть, Оливия? Или ты просто хотела быть любимой и принятой? Но кто должен был тебя полюбить и принять, чтобы ты перестала делать эти ужасные вещи с собой? Скажи мне, Оливия! Ведь ты всегда была любима и принимаема своей семьей и друзьями. По крайней мере я всегда принимал тебя такой, какой ты являлась. И я люблю тебя. Если бы ты только знала, что друга можно любить так крепко и так безоговорочно… Я очень скучаю по настоящей тебе Оливия, по той тебе, что садилась к нам за столик еще до того, как стала больна. А, может, ты всегда была больна, и твоя болезнь со временем лишь развивалась? Я не знаю! Я ни черта не знаю! Алекс шмыгнул носом и утер слезы, сделав глубокий вдох. Он устало подошел к окну, безутешными глазами наблюдая весеннюю природу за окном: чистый воздух, ровненький газон. Парочка машин отвлекала его от успокаивающего созерцания, но в основном на улице было пусто. Он сел обратно и стал медитировать по привычке. Ему следовало освободить свой разум от негативных мыслей. Некоторые ситуации я контролировать не могу, поэтому нет смысла так сильно терзать себя из-за них. Гораздо важнее то, что я скажу Оливии, когда она будет здесь, ведь каждое слово влияет на нее самым невероятным образом. Я давно заметил то, как сильно Оливия зависит от слов. Но сейчас мне вообще лучше ни о чем не думать. Ни о чем. Вдох. Выдох. Вдох… Постепенно Алексу удалось отключиться от реальности и он ощутил, что парит. Забывшись в этом чувстве, он не заметил, как в палату зашла медсестра. Посторонние звуки вывели из этого внеземного состояния, но он не злился из-за этого. Спокойствие вновь вернулось к нему, а голова его стала холодной, рассудительной. — Доброе утро, — сказал Алекс, обращаясь к медсестре, которая проверяла, все ли в порядке. — Доброе. Медитировал? — на ее лице появилась светлая улыбка. Алекс кивнул, улыбнувшись в ответ, а затем посмотрел на Оливию. — Она должна скоро очнуться. — Произнесла медсестра. — Бедная девушка. А ты ее парень? — Друг. Медсестра подошла к окну, как это делал Алекс несколько минут назад. Птицы щебетали, как летом; появились звуки мимолетного трения автомобильных шин — люди постепенно начинали день. Алекс заметил, как Оливия принялась медленно шевелиться. Девушка открыла глаза, соображая свое местонахождение. Ее лицо было спокойным, но после осознания ситуации стало очень напряженным, и Оливия в панике соскочила. — Тихо, тихо, ты в больнице, милая! — принялась успокаивать Оливию медсестра. — Тебя привезли вчера вечером, сейчас уже все хорошо. — Что это во мне? ЧТО ЭТО ТАКОЕ? — Оливия указывала на трубочку, вставленную в ее нос, дергалась и не понимала, чем заслужила все это. — Спокойно, Оливия, не кричи. Эта трубка будет кормить тебя тогда, когда ты этого не хочешь или не можешь. Поверь, тебе сейчас это необходимо, и если все пойдет гладко, совсем скоро она тебе не пригодится. — Пожалуйста, избавьте меня от нее, мне неприятно, — надломленным голосом произнесла Оливия. — А ты что, будешь есть? — спросила медсестра. Оливия промолчала. Сестра не позволила ей пытаться снять трубку и, проделав некоторые махинации, временно покинула палату, оставив Оливию с Алексом. Несколько минут Оливия молчала, но она заметила Алекса, просто не знала, что ему сказать. Такой уязвимой она перед ним еще никогда не была — даже Шону не приходилось наблюдать ее в такой полной беспомощности и зависимости от кого или чего-либо. — Ты здесь, — медленно проговорила Оливия, и ее лицо морщилась от неприятных ощущений, которые доставляла эта тонкая трубка, транспортирующая еду. — Да, я здесь, — подтвердил Алекс. — И я буду здесь весь день, до позднего вечера. Я очень рад, что ты очнулась, Оливия. Мы все очень сильно переживали за тебя. — Я знаю, я чувствовала это. И еще… я кое-что вспомнила. Много. — Это заставило тебя задуматься над чем-то? Оливия молчаливо кивнула. Она старалась привыкнуть к трубочке и не разговаривать слишком много. — Я звонил тебе вчера, — сказал Алекс, — но ты не ответила, и я полагаю, что ты не хотела отвечать. Это нормально, я понимаю это. В последнее время я часто думал о твоем состоянии, но никак не мог тебе помочь. — А как мне поможешь? — усмехнулась Оливия. — Я сама заварила эту кашу, никто не виноват в этом. Никто, кроме… Ее лицо накрыла пленка задумчивости, словно Оливия вновь рылась в своей голове, как в заставленной вещами кладовке. — Если ты про тех девочек, что тебя травили, то ты имеешь полное право назвать их виновными. Они сделали с тобой ужасные вещи. — Дело не в этом. Они, конечно, виноваты, но дело не только в них. Анорексия окружала меня всю мою жизнь, Алекс. Возможно, это какое-то проклятье, эта болезнь. Алекс наклонился вперед, сложив локти на свои колени; его волосы были причесаны и вымыты, но глаза выражали абсолютную противоположность его опрятному виду — они были утомленными, будто Алекс, как и Сидни, не мог уснуть ночью, волнуясь о том, что Оливия не ответила на звонок. — Неужели ты прогуливаешь школу ради меня? — вдруг догадавшись, спросила Оливия. — Да, а что? — возразил Алекс. — Нельзя? К тому же, мне не нужно готовиться к предстоящим тестам, я их в любом случае сдам. Ты же не раз говорила мне, что я умен, — Алекс улыбнулся. — Это верно, — на лице Оливии прояснилось подобие улыбки. Она посмотрела вниз, отодвинув одеяло. Ее лицо вновь погрустнело. — Разве я так выгляжу? — Да, — сознательно ответил Алекс. Он знал, что правда, пусть и ранит, но обладает замечательным свойством освежать голову. — Но дело даже не в том, как ты выглядишь, а в том, как ты себя чувствуешь и что думаешь по этому поводу. Это куда важнее. — Что же, тогда я чувствую себя просто отвратительно. Эта трубка ужасно неудобная, я ощущаю ее внутри своего носа, и это мерзкое ощущение. Надеюсь, смогу привыкнуть. — А я надеюсь, что тебе не придется к ней привыкать. Ты сможешь есть. — Ты действительно думаешь, что я смогу? — Постепенно, но сможешь. Для тебя нет ничего невозможного Оливия, ты это уже подтвердила. Я верю в то, что ты сможешь исцелиться, и я буду рядом с тобой на протяжении этого пути. Всегда. В этот раз Оливия улыбнулась не натянуто. Ее глаза впервые за долгое время начали приобретать подобие живости, пока еще совсем едва заметное. Она начинала верить, она понимала, что все исключительно в ее голове, и такие дела более чем поправимы. — Знаешь, Алекс, я всю жизнь думала, что я, возможно, красива, но я всегда не до конца верила в это. Поэтому я искала подтверждение этому везде, где только можно. Но мне постоянно не хватало. Хотелось больше. Черная дыра, которая никогда не заполнится. Оливия минуту помолчала, формулируя мысли. Трубка, через которую проходила еда, уже не казалась ей столь раздражающей, хотя Оливия все еще старалась говорить аккуратно. — Однако в последнее время я стала уставать от этой бесконечной гонки за чем-то бесформенным и абстрактным, чем-то, что никогда не будет по-настоящему достигнуто из-за типа мышления в моей голове. Я думала, что одинока, но это не так. Я просто не ценила вещи вокруг меня и людей, что меня любят. Я принимала свое здоровье как должное, пока оно не начало рассыпаться на моих глазах. Меня так утомило все это, я просто хочу прекратить, и я знаю как, но мне понадобится очень много времени, и я понимаю, что психологически это будет очень непросто. Но я очень благодарна за твое присутствие здесь. И я знаю, что в ближайшее время тут будешь не только ты, но и остальные. Мать Трейси была права, когда говорила, что анорексия — тоже зависимость. Потому что были моменты, когда головой я понимала, что поступаю неправильно, но телом не могла остановиться повторять ту же ошибку снова и снова. Анорексия стала моей комфортной зоной, в которой я привыкла находиться, если ты понимаешь, о чем я. Это все равно, что подсесть на наркотик. Я удивляюсь тому, как еще не свихнулась, но, видимо, рассудок мне еще пригодится. Знаешь, Алекс, за все эти месяцы нашей дружбы я осознала много вещей, но самое главное, я поняла, что жизнь без наслаждения не несет в себе никакой ценности, и если я не могу жить, наслаждаясь, то я просто мертва изнутри и существую, как функционирующая оболочка когда-то живой души. Ты научил меня многому. Сегодня я абсолютно другой человек, и ко мне возвращается желание по-настоящему жить, а не существовать и работать на ожидания окружающих. Я была очень неуверенной в себе, но своей дружбой ты показал мне, что уверенность в себе это просто облегчающий жизнь аксессуар. Куда важнее доверять себе и знать себя, чему я пока что еще учусь. Быть, а не казаться. И я бы очень хотела именно быть счастливой, Алекс. Мне надоело создавать иллюзию счастья в своей жизни и думать, что счастье зависит от цифр на весах или измерительной ленте. Думаю, я постараюсь пойти на поправку, как бы страшно это не было. — Мне очень приятно это слышать, — сказал Алекс, расслабившись. Его глаза тоже стали светиться живостью и показались Оливии менее уставшими чем несколько минут назад. — Но ты говоришь, что тебе страшно идти на поправку. Чего конкретно ты боишься? — Как бы противоречиво это сейчас ни прозвучало, но я боюсь стать здоровой. Я боюсь, что если начну есть, то стану бесконечно набирать вес обратно и этот процесс никогда не остановится. Знаю, глупо думать именно так, но болезнь трудно переубедить. Если ты не знал, то иногда я слышу критикующий голос, который частенько диктует мне поголодать или позаниматься спортом даже тогда, когда не осталось сил. Этот паразит сидит в моей голове вот уже слишком долго, и я планирую его изгнать. Но его не прогонишь по щелчку, ведь он формировался годами. Возможно, я заболела анорексией генетически, у моей тети она тоже была. В любом случае, одно наложилось на другое, и вот теперь я здесь. И я жалею об этом, очень жалею. — Могу представить. Ты не виновата в том, что болеешь, однако несешь ответственность за свое восстановление, и пусть это слегка несправедливо, но все имеет свой смысл. — Когда я вылечусь, то обязательно найду себе более приемлемый смысл жизни. — Я так рад, что не потерял тебя, — слова Алекса произвели согревающий эффект, и Оливия прослезилась. Ей очень хотелось обнять Алекса, но сил на это не хватало, к тому же мешало оборудование. — А еще, когда я вылечусь, то обязательно обниму тебя. Всех вас. Алекс протянул Оливии свою руку и погладил ее холодную ладонь медленными заботливыми движениями. — Как долго ты собираешься прогуливать школу? — вдруг поинтересовалась Оливия. — Побуду с тобой еще три дня. Потом переговорю с директором. Думаю, он войдет в мое положение, уж я-то постараюсь убедить его сделать это. Мне не о чем беспокоиться. Я сдам экзамены, к тому же скоро лето. Скоро все станет в разы проще. — Так жаль осознавать, что я не смогу провести это лето так весело, как могла бы без болезни. — Но ты можешь излечиться этим летом, чтобы позволить следующим летам случиться для тебя. — Да, ты, несомненно, прав. В палату вошла медсестра и сказала Оливии, что она уже с завтрашнего дня сможет принимать твердую пищу, если, конечно, захочет. Оливия поблагодарила ее за предоставленную информацию и ухватилась за намерение выздороветь в этой клинике, ведь у нее должно получиться. — Мы можем сидеть в тишине, но если тебе станет некомфортно, можем поговорить о чем угодно. Ты можешь даже произносить свои мысли вслух, чтобы мы могли над этим рассуждать. А если не хочешь, я могу просто почитать тебе книги — я принес с собой две, — Алекс открыл рюкзак и показал две приличного размера книги, которые взял из дома. — Еще я прихватил себе еду, но если хочешь, могу с тобой поделиться. Завтра, разумеется. — Я подумаю над этим, — произнесла Оливия, сложив холодные руки вместе. И так Алекс проводил с Оливией целый день. Они то болтали, то вдруг замолкали, и каждый витал в своих собственных мирах, размышляя о разном. Потом Оливия просила Алекса почитать, и Алекс доставал из рюкзака книгу Рэя Брэдбери, а затем с чувством начинал читать. Оливии нравилась начитанность Алекса и то, как он искусно произносил слова, как иногда катал их на языке, наслаждаясь их звучанием, а иногда произносил отрывисто, будто ими, словно камнями, бросались уличные мальчишки. Он был так артистичен, даже театрален, когда дело доходило до чтения вслух. Оливия всегда ценила в Алексе его аутентичность и отсутствие боязни показаться глупым или чудаковатым. Иногда ей хотелось также — непринужденно.