Трагедия Алекса Стюарта.

14. Поздним вечером Сидни и Джей приехали, чтобы проведать Оливию — Алексу сказали возвращаться домой, где его ждали родители. Вместе с Сидни и Джеем в палату зашла Виктория, которая затем очень долго разговаривала с Оливией на разные темы, а также уведомила ее о том, что предположительно будет в тесте, который сдают все школьники в конце года. Сидни уверила Оливию, что она в любом случае не будет допущена к тесту по состоянию здоровья, но ее без проблем переведут в одиннадцатый класс в следующем учебном году, так как «Джей все уже уладил». Когда дело близилось к ночи, Джей решил остаться с Оливией вместо Сидни (ей стоило выспаться). Но пока семья Санчесов все еще находилась в клинике, Орни тем временем был дома, обуреваемый тяжелыми эмоциями. В доме было темно, лишь легкий вечерний свет проникал в окна, и Орни бродил в этой темноте, не в силах заказать такси и поехать к сестре. Ужасное чувство страха, которое он испытал тогда, увидев ее на полу, возвращалось к нему вновь и вновь, вновь и вновь. Он был готов убить то, что заставило Оливию стать такой. Четырнадцатилетнему мальчику стало вдруг так больно и паршиво, как не бывало еще ни одному мальчику после расставания с любимым человеком. Орни отправился на второй этаж, но не стал заходить в свою комнату. Вместо этого он без разрешения посетил комнату Оливии. Он вспоминал все те разы, когда Оливия отказывалась есть и те, когда он без стука заходил в комнату и видел, как его сестра тренируется до изнеможения; им овладел зверский гнев по отношению к чему-то, что Орни не мог охарактеризовать или, по крайней мере, назвать по имени. Он подошел к зеркалу Оливии Бенсон и посмотрел в собственное отражение, едва различимое среди теней беспросветной комнаты. Но все-таки что-то он в этом зеркале увидел. Он увидел в нем брата, который только и делал, что думал о футболе, о своей команде, об утренних пробежках и тренировках, компьютерных играх и общении с друзьями — обо всем, кроме сестры. Гнев по отношению к себе и ситуации, которая возникла, которая до этого лишь приближалась и была беспощадна, как время; Орни сморщился так, будто заплачет, но вместо этого он закричал и со всей силы ударил по зеркалу кулаком. Верхняя часть зеркала разбилась по окружной форме, и кулак, что оставил этот след, теперь был в мелких осколках и крови. Орни лег на пол, закрыв глаза. В доме было особенно тихо после его пронзительного крика. Позже Сидни найдет его в этой комнате после того, как включит свет везде и несколько раз позовет Орни по имени, но он не станет на него откликаться, потому что молчать — значит парить в промежутке между умиротворением и хаосом. 15. Утром второго дня в палату снова вошел Алекс — он тут же сел на привычный стул и дожидался медсестры. Джей Санчес похлопал его по плечу и задержался ненадолго, чтобы посмотреть на спящую девушку, которую растил все эти годы. — Она выглядит так мило и умиротворенно, когда спит, не так ли? — тихим голосом спросил Джей, и Алекс сказал, что да, что это именно так. — Вчера она сказала, что благодаря тебе она чувствует себя лучше и сильнее верит в то, что может пойти на поправку. Я не знаю, как ты это делаешь, Алекс, но ты оказываешь на Оливию поразительно положительный эффект. — Джей ласково улыбнулся Стюарту. — И еще, врачи сказали, что после клиники ее нужно будет поместить в реабилитационный центр, потому что статистически пациенты, выпущенные из клиники, имеют большие шансы на рецидив, ты ведь меня понимаешь, Алекс? — Да, мистер Санчес. Оливии нужно будет уехать на какое-то время, но так ей будет лучше. Джей кивнул. По его щеке стремительно пробежала слеза. — Еще Оливия сказала, что она обожает твое чтение. Даже не знаю, как она будет там без тебя, в реабилитационном центре… среди других людей, страдающих анорексией, — Джей был готов заплакать, но сдерживался, прикладывая ладонь к носу и прикрывая один из стеклянных глаз. — Не волнуйтесь, мистер Санчес, об этом еще рановато думать. Я сделаю все возможное, чтобы способствовать изменению ее мышления в более положительную сторону, я постараюсь внушить ей бесстрашие перед едой, потому что наверняка она будет бояться ее принимать. Поначалу. — Ты хороший парень, Алекс. Очень хороший, — сказал Джей Санчес напоследок, перед тем как уйти. Пока Оливия спала, Алекс все-таки достал тетрадку и начал готовиться к тесту. Лето летом, а обеспечить себе хорошую оценку ему было нужно, к тому же он созванивался с Викторией вчера, чтобы объяснить ей то, что она понять никак не могла, но в целом тест показался Алексу совсем простым, по крайней мере, для него. Так он просидел около часа, пока в палату не зашла та же самая медсестра, что и прошлым утром — она любила заходить к Оливии и во время будничных обходов, будто искренне переживала за ее судьбу. Ее темно-коричневые губы расплылись в легкой улыбке при виде Алекса, и она поздоровалась. Алекс настроился на новый день, который вновь проведет со своей подругой по собственному желанию. Когда Оливия проснулась, ей пока не разрешали просить об извлечении трубки, потому что по словам медсестры было еще «слишком рано это делать». Оливии принесли ее первый завтрак, состоящий из твердой пищи. На подносе стоял теплый бульон и яйца, вода, а еще таблетка, которую медсестра назвала витаминами. — Оливия, твой завтрак не будет таким всегда. Мы постепенно будем увеличивать калораж потребляемой пищи, а пока даем тебе то, что ты, как правило, сможешь усвоить. Это нужно для того, чтобы пищеварительный тракт снова привык к нормальной работе. Не забудь выпить витамины. И если ты съешь все это, позже я принесу тебе перекус — яблоко и что-нибудь еще, если захочешь. Настоятельно прошу тебя съесть это, потому что от твоего настроя будет зависеть твое выздоровление. Я верю в тебя. Медсестра убедилась, что давление и пульс Оливии в норме и оставила друзей наедине. Алекс вытащил свою еду, ведь Оливия была не против. — Ну… — выдохнула Оливия, — приступим. Она взяла ложку и наполнила ее теплым куриным бульоном, в котором плавали еле заметные мясные волокна. Ей тут же вспомнился период ее жизни, когда она пробовала стать вегетарианкой, как ее тетя Беверли. Как оказалось, Оливия слишком сильно любила индейку, чтобы полностью отказаться от мяса. Убрав назойливые мысли в сторону, Оливия отправила часть ложки в рот и попыталась проглотить содержимое. Что-то согрело ее изнутри, когда она сделала это, и подобное ощущение показалась ей на удивление приятным. А вкус поразил ее до глубины души, ведь Оливия чувствовала себя так, будто не ела лет сто. Еда, ее текстура и теплота заставили мускулы губ дрогнуть, и Оливия расплылась в улыбке. Она стала постепенно есть, и это длилось настолько долго, что Алекс попытался подстроиться под ее темп и параллельно вести непринуждённую беседу, которая по его задумке должна была отвлечь Оливию от возможных негативных мыслей. Он рассказывал ей новости со школы, недавние обсуждения с Викторией и делился своими теориями об этой жизни. Оливия наслаждалась общением со своим другом, и от этого еда, которую она потихоньку ела, становилась для нее чем-то приятным и не таким уж страшным. — А помнишь, — начала Оливия, кладя таблетку в рот и запивая ее водой, — как мы впервые познакомились? Это было нечто. — Да, — усмехнулся Алекс, — я тогда по-глупому процитировал Бернарда Шоу. Но зато я, в отличие от той девушки, смог найти с тобой общий язык. Оливия игриво закатила глаза. Вспоминать тот инцидент с учебниками и незнакомкой теперь ей было до ужаса смешно, потому что Алекс был рядом и все упрощал. — А еще мы сидели в столовой и ты познакомил меня с Викторией. Я тогда так удивилась тому, насколько она крута, — произнесла Оливия, слабо хихикнув. На ее подносе не осталось еды, а Алекс почти доел свой банан, который ранее закинул в рюкзак вместе с ланч-боксом, приготовленным мамой. — Это точно, мы тогда хорошо провели время, узнавая тебя в первый раз. Иногда мне так хочется вернуться в те времена, — в глазах Алекса витала ностальгия, и он со вздохом выбросил кожуру от банана в урну. — И ты рассказывал нам, как познакомился с Викторией. На кладбище. Я все еще помню эту историю во всех деталях! — Алекс заметил, как настроение Оливии стремительно поднялось от обсуждения этой темы, и перестал так сильно беспокоиться насчет ее мыслей по поводу принятия пищи. Он не ожидал такого хорошего развития событий. Видимо, Оливия и вправду очень хотела вылечиться. — В тот момент ты был так задумчив Алекс, ты так и не сказал, чью могилу ходил проведывать, — немного печально посмотрев на друга, произнесла девушка. — Я… Дверь беззвучно открылась, но прибывший вошел громко. Это был Кертис, он принес Оливии плюшевую пчелу, оперев скейтборд, на котором примчался сюда, об стену. — Это тебе, Лив, — с долей восторга проговорил Кертис, улыбаясь и протягивая Оливии подарок, — я знаю, что ты будешь трудиться как пчелка, чтобы выздороветь, ибо мы все ждем тебя! Без тебя скучновато. Оливия засмеялась и с широкой улыбкой, полной радости и умиления, приняла подарок. Кертис сел на дополнительный стул около Оливии, но напротив Алекса. Их взгляды встретились. — Ну, о чем вы тут болтали? — интересовался Хадсон, обращаясь к Алексу, который вдруг начал поправлять прическу, потому что в тот день пришел в больницу совсем не расчесанный. — Да так… о том, как впервые с Оливией узнали друг друга, — оживившийся взгляд Алекса упал на Оливию, которая посадила плюшевую пчелку около своего правого бедра. — Именно. — Подтвердила Оливия, прогладив плюшевые крылья пчелки. — Мы были так рады узнать друг друга, что, по-моему, Алекс сказал, будто я напоминаю ему его младшую сестру, это так мило! Я тогда спросила, познакомит ли он меня с ней и… вроде… прозвенел школьный звонок. Алекс, ты так и не ответил мне тогда! Алекс тягостно молчал. Из его рта не вырывались слова, а губы соединились в тонкую нить; дыхание его стало неспокойным и Кертису показалось, что пальцы юноши начали подрагивать. Оливия тоже многозначительно молчала, анализируя ситуацию, и Алекс встал со стула, подойдя к окну. Кертис повернулся в его направлении, а Оливия выжидающе следила за ним, боясь, что сказала что-то не так. Оперев руки о подоконник, Алекс смотрел за проезжающими машинами. Ему было трудно глядеть в чьи-либо глаза в тот момент, и он понимал, что теперь был просто обязан рассказать друзьями о том, о чем не рассказывал никогда и никому, кроме Виктории. Продолжительное время он таинственно молчал, будто душой уже давно был не здесь, а где-то в другом месте. Через какое-то время Оливия услышала его суховатый голос, который вызвал у нее мурашки, ибо она не привыкла слышать его в таком состоянии и расположении духа, особенно в последние дни. Ей впервые почудилось, что глубоко внутри Алекс никогда не был по-настоящему счастлив и преисполнен жизни. — Моя тетя — немка. — неторопливо и осторожно, взвешивая каждое слово, начал говорить Алекс. — И она живет в Германии, в Мюнхене, если быть точнее. Иногда, летом, она зовет нас в Германию, погостить. У нее большой богатый дом с двумя этажами, светлый и белый внутри. Мне всегда нравилось у нее — в ее доме царил порядок, рыжий кот в красном ошейнике часто ластился о мою ногу, а муж моей тети любил жарить стейки на гриле по вечерам, чтобы красиво подать их к столу. Обычно мы ездили к тете в июне, но иногда бывало и в июле. Изредка — на Рождество, попробовать запеченного гуся по ее фирменному рецепту. Приходилось летать на самолете, но нам даже это нравилось, мы никогда не боялись полетов на нем. И так я рос, каждое лето посещая изумительный дом тети и наслаждаясь атмосферой, что царила в том доме. У самой моей тети никогда не было детей, поэтому она любила принимать нас и часто устраивала интересные игры вместе со своим мужем. И вот одним летом мы с сестрой вновь отправились к ней, родители также полетели с нами, все было хорошо. И моя младшая сестра, ее звали Кристин, с радостью бегала по дому и резвилась. Мне тогда было четырнадцать, ей — девять. Так вот, я поднялся на второй этаж, чтобы проверить, изменилось ли содержимое комнат за один год, и Кристи с невероятным любопытством последовала за мной, стремительно поднимаясь по этой длинной белой лестнице с перилами из темного дерева. Я тот день помню как сейчас. И… я обернулся к ней, улыбаясь, уже хотел было вбежать одну из комнат, обогнав ее, как вдруг увидел в ее глазах потерянность — они медленно закрывались. Она была готова упасть в обморок. Но дело в том, что она не успела добежать до последней ступеньки и твердо ступить на пол, поэтому она упала. Вычищенный пол был скользким, я резко затормозил, передумав бежать в комнату. На мою долю выпало мучительное зрелище. Я видел… видел, будто в ужасно замедленном действии, как она молча падала с этой белеющей, как пепел, лестницы и несколько раз переворачивалась, ударяясь об углы ступенек. Она падала все ниже и ниже, а я все стоял на месте, ошарашенный происходящим, я не мог сдвинуться с места, в то время как она продолжала лететь и натыкаться на эти проклятые ступеньки. Она была низкого роста, эта лестница, возможно, была для нее гигантской, и в тот момент я молился, чтобы все обошлось. Но я не знаю, чем нам так не повезло. Кристи… расшибла череп, я слышал этот отвратительный и пугающий, заставляющий съеживаться звук, и не мог поверить в то, что только что произошло. Я кинулся к лестнице, быстро спускаясь и держась за эти толстенные коричневые перила, все ближе и ближе к Кристи, что лежала без сознания тогда. Поначалу я не увидел раны на ее голове, но потом… потом прибежал отец и он был в ужасе, мы сразу направились в больницу, где Кристи долго пытались привести в чувства. Однако она… впала в кому. Не все пациенты с травмами головы впадают в кому, но случай Кристи был непростым. А если пациент с травмой головы впадал в кому, это означало конец. Тогда я этого не знал и не понимал. Я видел ее, совершенно лишенную того по-детски радостного выражения на лице, и слезы сдавливали мое горло. Через некоторое время врачи сообщили нам, что Кристи упала с лестницы тогда… очень и крайне неудачно, ее травма запустила необратимые процессы. Мозг Кристи умер, и соответственно, она больше никогда не звала меня поиграть. Алекс закончил свой рассказ от того, что начал плакать. Он не хотел больше детализировать эту историю и посчитал, что рассказал друзьям более чем достаточно. Лишь погодя, уняв всплывшую в груди скорбь, он сказал Оливии: — Вот почему, Оливия. Вот почему я избегал разговоров о ней. Именно ее могилу я посещал в день знакомства с Викторией и именно с тобой захотел поговорить в первый день старшей школы — издалека ты мне безумно напоминала ее, только повзрослевшую. Иногда ты смотришь на меня в точности как она — очень наивно и с большим доверием. И тот факт, что я не могу вернуть ее, или обернуть время вспять, чтобы тогда, на лестнице, не готовиться убегать, а успеть подать ей руку, схватить ее и не дать провалиться, — это разбивает мне сердце каждый раз, когда я думаю об этом. Мне пришлось рано повзрослеть, приняв одну простую истину — жизнь несправедлива, жестока. И когда мне приходит в голову мысль о том, что ты можешь умереть, как и она, я просто переживаю все заново, будто попадаю в этот момент и повторно страдаю. Оливия, ты мне как младшая сестра. Я не позволю тебе закончить эту жизнь так рано просто потому, что кто-то когда-то назвал тебя недостаточно хорошей. Я считаю своим долгом сделать тебя счастливой, потому что если Кристи говорит со мной по ночам о тебе, то оно того определенно стоит. Только ты не думай, что после смерти Кристи я стал видеть мир мрачным. Мне потребовалось очень много времени, чтобы снова начать верить этой жизни. Позволь мне верить этой жизни, Оливия, по-настоящему верить, потому что я никогда не знаю, что случится дальше и какое это влияние окажет на наши жизни. Повисла гробовая тишина. Только колеса машин легонько терлись о дорогу, напоминая скоординированный вальс. Оливия долго не отвечала, переваривая услышанное, она была в полнейшем шоке. Не только ей, но и ее окружению всегда казалось, что Алекс — ходячий луч солнца, согревающий все вокруг и несущий свет в этот мир, и никто бы не смог догадаться, что этот человек когда-то пережил такую ужасную трагедию. Оливию удивляло то, как Алексу порой удавалось светиться вне зависимости от обстоятельств, и чувство беспомощности вновь овладело ей. Она испытала странное ощущение своей призрачности и какой-то необъяснимой бестелесности, будто душа ее мгновенно вышла из тела, наблюдая за всем со стороны. Она была напугана и глубоко опечалена, она почувствовала давящую боль в своей груди и тихо, почти беззвучно, заплакала. Она не могла найти слов, она просто ощущала много различных эмоций в один момент, что происходило с ней впервые за очень долгое время. Жизнь представилась ей такой незначительной, но в то же время значащей бесконечно; Оливия раскалывалась изнутри от вызванных противоречий и хотела избавиться от нависшей тучи, что образовалась прямо над ней в этой комнате, но в какой-то миг она покорилась своей тоске по чему-то никогда не существовавшему и нашла в своей печали отблеск поражающей красоты. Жизнь красива, пока она есть — это именно то, что она осознала, сидя на больничной койке. «Как он справился с такой болью? Как? Или это боль, что никогда не уйдет и будет возвращаться до самого последнего дня? Но как он все это время нес в себе столько страданий?» — Черт, это наверняка невыносимо — постоянно винить себя в произошедшем и детально помнить каждую секунду того момента, это, несомненно, тяжело. Я сочувствую тебе, Алекс. Очень. — Подавленно проговорил Кертис, посмотрев на Стюарта. В зеленых глазах Алекса сиял свет, он сиял так сильно, будто бы за двоих, и Кертис, на миг удивившись, все понял. Она продолжала жить в его сердце. Кертис ощутил непреодолимое стремление обнять Алекса, но в то же время на него давило сопротивление, которое возникало, когда он вспоминал тот случай в его доме. Кертис не мог перестать смотреть в чистые глаза Алекса, напоминающие непроходимые джунгли, и лишь надеялся, что сможет донести всю глубину своих чувств через взгляд, он надеялся, что Алекс тоже все поймет. Чуть погодя, с трудом отведя глаза в сторону и опомнившись, Кертис посмотрел на Оливию и увидел, как та тесно прижимала плюшевую пчелу к своей груди, словно больной раком, пытавшийся удержать остатки своей когда-то прекрасной жизни. Когда Кертис ушел, Оливия еще очень долго молчала, не прося Алекса почитать или поговорить о чем-то, — они оба нуждались в этой тишине и спокойствии. Яблоко, которое приносила медсестра, Оливия смогла съесть, как и остальную еду, подаваемую в течение дня. Она прикладывала невообразимые старания и подбадривала себя, чтобы прогнать этот парализующий страх из своего сердца. Она вдруг вновь ощутила жизнь, и ее сердце стало биться чуть быстрее от трепета в ожидании улучшений, способных вытащить ее из этой ямы, протянув свои могущественные руки. Оливия была благодарна Алексу за все. Чувство, что она словно возвращается в свое детское состояние, показалось ей странным, она больше не ощущала себя прежней Оливией. Вместо этого она вспомнила ту маленькую светловолосую девочку, которая умела наслаждаться жизнью и видеть во всем возможность расти. Ее поразило это постепенно формирующееся сходство с той маленькой девочкой, которое Оливия никак не могла прервать. Она не хотела его прерывать, это казалось ей таким правильным в тот момент. Может, это и есть перерождение в своей самой чистой форме? В эту ночь Оливия спала одна, ведь все вокруг посчитали, что она справится на этот раз; что ей не нужна сиделка, которая в любой момент подскочит и успокоит. Дыхание Оливии было размеренным и тихим, в палате было темно, пусто, безопасно и в какой-то степени уютно. Внезапно, посреди ночи, Оливия проснулась, сама не зная почему. Пульс был в норме, кости немного болели. Она села, подложив подушку под спину и стала вглядываться в темноту, освещаемую еле уловимым лунным светом, который не доходил до первого этажа клиники из-за высоких деревьев за окном. Оливия услышала музыку, играющую где-то. Это было фортепиано, томимое мечтами — мечтами и ностальгией. Оливия подумала, что эта мелодия ей причудилась, ведь в больнице не было музыкальных инструментов. Она просто приняла это как должное и сидела какое-то время, без желания спать дальше. Она вдруг вспомнила все моменты, когда чувствовала себя плохо из-за анорексии. А случалось это постоянно, и слезы были очень частыми гостями в самые неподходящие и необъяснимые моменты; ощущение пустоты, словно призрак, преследовало ее и по сею ночь — Оливия ничего не могла с этим сделать. Она обхватила запястье и заплакала. Ей стало так жалко себя. Еще никогда она не чувствовала такой великой жалости к самой себе. Голос в голове говорил, что еда, которую она съела за сегодня, определенно заставит ее стать больше, но Оливия парировала, отвечая, что именно становление больше и вернет ее радостную жизнь назад. Я так хочу перестать быть такой, мне не нравится, не нравится! Хочу быть здоровой, хочу чувствовать радость снова и смеяться до колик в животе, хочу бегать просто так, а не потому, что это сжигает калории, хочу обнимать любимых мне людей, хочу есть и не чувствовать вины, хочу любить, так сильно хочу любить и чувствовать любовь! Я хочу, чтобы все было в порядке снова… Оливия натянула одеяло повыше и взглянула в окно. Из ее глаз выкатилась последняя пара слез. И я сделаю так, чтобы все было в порядке. Я обязательно вылечусь.