Попытки выкарабкаться на поверхность.

16. Жизнь дала Оливии очередной день, и ранним утром палату вновь посетил Алекс, хотя через пару часов ему следовало быть в школе — на сдаче теста. Он не думал прогуливать, просто хотел снова навестить Оливию и убедиться, что все в порядке, как обычно родители входят в комнату ребенка перед сном, чтобы проверить, благополучно ли тот спит. Незадолго до его ухода в палату изящной походкой вошла высокая женщина, чьи светлые волосы были заплетены в легкую косу; женщина назвалась тетей Оливии. — Я Беверли Джонсон, приятно познакомиться, — мирно улыбнувшись, протянула свою грациозную ладонь мисс Джонсон. — Взаимно. — Ответил Алекс. — Тогда я пойду сдавать тест. Беверли кивнула и пожелала юноше удачи, а затем аккуратно устроилась подле больничной койки, на которой спала Оливия. Простая тишина окутала комнату, и лишь экран кардиограммы тихонько попискивал, нарушая и вторгаясь в ту умиротворенную атмосферу, что обычно царила в палате Оливии. На подоконнике Беверли увидела стеклянную вазу с пятью хризантемами белого цвета и подумала, что это, возможно, сделала медсестра, чтобы освежить вид палаты и поднять Оливии настроение. Хотя она, конечно, могла ошибаться насчет своих предположений. Когда Оливия проснулась, тетя Беверли решила осведомиться о ее самочувствии, и к ее удивлению, Оливия сказала, что чувствует себя ужасно. — В самом деле? — вымолвила мисс Джонсон, оперев лицо о свой кулак и пристально вглядываясь в глаза своей племянницы — те же самые чистые зеленые глаза, но грустные, с опущенными веками, опущенными не из-за недавнего пробуждения, а из-за груза, называемого жизнью. — Твоя мать говорила, что ты идешь на поправку. — Так и было, так оно и продолжается, но просто сейчас я ощущаю себя не самым лучшим образом. Оливия знала, зачем тетя Беверли пришла. Некогда бывавшая героиней и чудо-женщиной в ее юных глазах, теперь тетя представлялась Оливии обычным человеком со своими проблемами и тараканами в голове. Оливия предчувствовала, о чем тетя Беверли заговорит, и от этого ей было неприятно в области желудка. Тетя Беверли пересказала Оливии свою историю борьбы с анорексией с целью убедить ее в том, что она тоже сможет победить эту болезнь. — Правда, знаешь, Оливия, сидя здесь и глядя на эти белые хризантемы, я припомнила еще одну деталь, — взор тети погрузился в воспоминания, мисс Джонсон будто бы заглянула в саму себя. — Что? — недоуменно спросила Оливия, теребя крылья плюшевой пчелы. — В детстве мой папа подарил мне щенка, и его шерсть была такой же белой и нежной, как лепестки этих хризантем. Такер рос вместе со мной, я невообразимо сильно любила его, а он был привязан ко мне. Иногда порой, мне казалось, привязан слишком значительно. Сильно. Такер выбрал меня, он таскался за мной везде, а я была и не против, — мне наоборот нравилось такое внимание. Мы с Такером росли вместе, и он становился красивым, большим мягкошерстным псом, а я начинала формироваться как женщина. В подростковые годы, когда моя анорексия только развивалась, я заметила одну закономерность, тенденцию, которую Такер тщательно скрывал. Он худел по мере моей потери веса, и это встревожило меня. Позже я заметила, что Такер повторял за мной — он не ел. Наше поведение синхронизировалось, и я не могла поверить, что такое вообще возможно, мне казалось, что такое может только мерещиться и не боле. Однако догадки подтвердились, потому что когда ела я, он тоже приступал к пище, от которой раннее отказывался. И тогда я поняла, что Такер играл со мной в жестокую игру. Он знал, как я любила его. Я знала, как он любит меня. Но моя болезнь оказалась сильнее, и я не могла просто начать есть как нормальные люди. Такер тоже не мог. «Я заразила его анорексией», — думала я тогда. После того, как меня отправили в реабилитационный центр, я очень сильно скучала, не могла знать, как он поживал без меня. Поэтому я решила есть, есть несмотря ни на что, потому что мне это было нужно, и даже Такер был тут ни при чем. Однако когда я вернулась домой, родители сообщили мне, что Такер какое-то время тоже ел, причем очень хорошо. Это радовало Сидни, к которой Такер не был так привязан. Но за день до моего приезда у него возникли проблемы с сердцем, а позже его сразил сердечный приступ. Он оставил нас. Ты не представляешь, как я была сражена этим, Оливия. Такер был хорошим учителем, он научил меня не выпендриваться и брать ответственность за саму себя. А еще он показал мне, как это бывает невыносимо больно — терять кого-то, кого очень любишь. Мне стали понятны поступки Сидни, мне стало ясно, почему так беспокоились отец и мать, когда я была на самом дне своей болезни — они любили меня. Им хотелось, чтобы я жила, Оливия. Понимаешь? Жила. И им не был важен мой вес или то, как выглядела моя фигура. Они просто хотели живого человека, живую дочь. И я пообещала себе, что буду жить. Вот я и здесь, Оливия, молюсь о том, чтобы ты тоже сделала выбор, который принесет тебе пользу, который принесет тебе жизнь. История, которую рассказывала Беверли, была окончена. Через несколько часов она покинула палату, оставив Оливию в океане собственных размышлений. И Оливия думала. Уже второй рассказ о смерти за эту неделю, не нравится мне все это. Смерть будто постепенно окутывает оболочку купола, под которым я живу. Но я хочу жить! Я знаю, что восстановление — это сложно, но я не могу дать задирам обыграть меня! Я должна бороться, потому что хочу. Потому что это даст мне уверенность в завтрашнем дне. 17. Парализующий страх ударил в Оливию, когда она стояла и видела перед собой её. Уже как месяц Оливия находилась в реабилитационном центре, набирая вес и стремясь к выписке. Ее временная комната всегда была пуста за неимением еще одной девушки с анорексией в то время. Но вот произошло самое неожиданное: у нее появилась «соседка», и ею оказалась Руби Беккер, одна из тех задир, что не давали ей покоя в прошлом. У Руби был каскад из длинных кучерявых волос, которые походили на еловые шишки, а ее постоянно бронзовая кожа теперь отдавала желтизной. Под уставшими, серыми, как сталь, глазами, были сливовые круги, и рот ее все никак не выпрямлялся, дрожа в небольших конвульсиях. Руби закрыла лицо руками, и кудрявые локоны, как лианы, повисли, когда она опустила голову, вот-вот готовая удариться в слезы. Работник центра помог притащить сумку с ее вещами, а Руби, увидев Оливию и едва узнав ее, все плакала и плакала. Они остались наедине. Оливия ошеломленно разглядывала тело девушки: оно было неимоверно худым и маленьким, напоминающим тело ребенка, ибо Руби была невысокой девушкой; пальцы ее дрожали в ритм к губам, и Оливия с омерзением отвернулась. Она почувствовала множество смешанных эмоций. Ей было больно, неприятно, тревожно, да так, что она ощущала свое прыгающее сердце и страх, весь этот ужас, аккуратно, будто одеялом, прикрытый жалостью, прощением, состраданием, невероятным пониманием. Она развернулась обратно, и села на свою кровать, потому что стоять стало вдруг очень трудно. А в голове крутились слова какой-то очень старой песни, что Оливия слышала в затертом временем детстве:

Что ж, судьба скоро определит, что ты проиграешь, И я буду той, кто вручит тебе твою обувь для ходьбы, Потому что я действительно не хочу быть последней, кто поет блюз…

Оливии становилось хуже от каждого дня, проведенного в сожительстве с Руби, и не потому, что Руби намеревалась ее обидеть, она, как раз-таки, наоборот, этого не делала, а вся беда заключалась в том, что с появлением Беккер Оливия снова начала сравнивать себя, несмотря на то, что уже давно не занималась этим. У Оливии появился пример, появился кто-то, кто был не похож на нее, но в то же время красив, и Оливия не могла помочь себе никаким образом, разве что продолжать впадать в старые привычки, которые обрела во время протекания своей болезни. Оливия стала снова делать физические упражнения перед сном, пыталась спрятать выдаваемую еду, либо же скормить ее другим, тем, кому остается совсем чуточку до выписки. Оливию одновременно разочаровывало и вдохновляло то, что она вновь взяла контроль над своим телом и жизнью, к ней вернулось то старое, ностальгическое чувство своеобразного комфорта, который могла предложить только анорексия. И Оливия провалилась в яму, ловушку, отобравшую все шансы всплыть на поверхность, чтобы зачерпнуть воздух. Прошла неделя. Шансы Оливии на выписку близились к мизеру. Она думала, что ей удастся стать меньше, чем Руби (а Оливия была значительно выше своей соседки), будто с того дня, как она появилась в этом центре, девушки вступили в негласное соревнование по худобе и обреченности на смерть. Однажды, обессилев, Оливия легла на кровать и смотрела долго-долго в потолок, как она делала это, когда-то лежа в собственной комнате, мечтая о парнях и хороших оценках, о славе, признании, великой силе ее несформированного магнетизма. Ей вспомнились те дни в больнице, до того, как она попала сюда. Она вдруг увидела перед собой Алекса и Керта, Викторию, маму с отчимом. — Ты тоже плачешь, да? — спросила вдруг Руби, лежащая на противоположной стороне комнаты. Оливия редко говорила с Руби, единственное, она нередко видела, как та часто проливает слезы: иногда от боли, иногда от моральных страданий. Оливия не могла говорить с Руби по личным причинам, и в их комнате часто натягивалась тугая струна напряжения и неловкости. — А как тут не плакать, Руби? Жизнь нелегка. Особенно здесь. Я была так близка к выписке, и вот я снова на дне. Спускаюсь по спирали, сгорая, подобно бенгальскому огоньку. И что от меня останется? Прах. Какой я запомнюсь людям? Такой. И это невообразимо грустно. — Я понимаю тебя. Сердце Оливии на миг остановилось, а затем забилось с неимоверной быстротой. Она ощутила страх, вперемежку с интересом, и перевернулась на левый бок, чтобы видеть Руби перед собой и перестать разглядывать потолок. Назревала беседа, готовая свершиться и будто бы все изменить, перевернуть, — Оливия чувствовала это. — Ты наверное думаешь, что я, Руби, та самая Руби, что травила тебя с остальными девчонками в средней школе, совсем не изменилась и все еще чувствую желание затоптать тебя в грязь? Справедливо. Только вот ты не видела полной картины, и вовсе не знаешь, что мне тоже досталось. Мы постоянно обменивались едкими комментариями по поводу внешности друг друга, это была не дружба, а соперничество, не идущее на пользу совершенно никому. Скарлетт была жестокой, Эмбер — безотказной и слишком застенчивой, чтобы возражать Скарлетт, я же была просто очень закомплексованной. Но ты Оливия… ты была другой. Ты была светом, который заглушили. Ты воспитана по-другому, у тебя другие ценности и желания, по тебе видно. Это мы всадили тебе этот вирус ненависти к себе, потому что мы никогда не любили самих себя. И, должна сказать, ты успешно заразилась этим вирусом, нам же на руку. Так мы могли прятать свою ненависть к себе под маской уверенности и высокомерия. А ты просто стала подходящей мишенью. Тебе, наверное, интересно, что стало с остальными девчонками? У них тоже развились расстройства пищевого поведения. Родители Скарлетт развелись и у нее началась булимия с затяжной депрессией, а Эмбер встала на путь компульсивного переедания после срыва на очередной диете. Как видишь, и им пришлось не сладко. Ну, а я здесь, с тобой. Глубоко сожалеющая о своем участии в травле по отношению к тебе. Если тебе от этого станет легче, то я искреннее прошу у тебя прощения за нанесенные раны. И я знаю, что они никогда не заживут, периодически напоминая о себе, но ты постарайся не обращать на них внимания, хорошо? Оливия молчала. По ее лицу лился поток бесконтрольных слез, а на языке застряла пустота, зашившая ее рот. Но Руби не ждала ответа. Она просто лежала, обдумывая свои следующие слова. — Я… никогда не жила. Все это время, будто бы на автопилоте, я просыпалась по назойливому будильнику, делала физические упражнения и старалась не есть. Я шла в школу, чтобы самоутвердиться, чтобы сравнить себя с другими ученицами и подметить собственную худобу, но мне всегда было недостаточно. Я чувствовала эйфорию, когда мама беспокоилась о моем уменьшающемся весе, и когда мои пальцы могли свободно обхватить руку. Я ощущала гордость от пустого желудка и легкого головокружения, воображая себя олимпийской чемпионкой после каждого обморока. Я со скрипом сносила боль, делая порезы на своих ногах, но каждый шаг был будто бы по битому стеклу. Я никогда, слышишь, никогда не жила. Мне лишь постоянно мерещилось, что я живу, а иногда и вовсе мне казалось, будто меня кто-то выдумал и я не существую. Чувство пустоты, поселившееся во мне, стало моей тенью, что всегда ходила за мной, оно стало тем, отчего я уже никогда не избавлюсь. И мне глубоко жаль, я правда не хотела всего этого. Но однажды все пошло не по плану и контроль стал моей одержимостью. С контролем я чувствовала себя кем-то, чувствовала себя значимой. Возможно, мне уже не стать той, кем я всегда хотела быть, но, по крайней мере, в один день я перестану страдать. Мне бы очень хотелось прекратить эту боль. И ты можешь отрицать это, Оливия, но ты тоже болеешь, и из-за этого тебе уже не достичь тех высот, на которые ты когда-то была способна, тебе не покорить ни Эверест, ни Килиманджаро, тебе не стать даже обычной официанткой. Все, на что мы горазды — это амебное пребывание здесь. — Мне неприятно слышать это, — начала Оливия, — но отчасти я согласна с тобой. Последние несколько месяцев я помню, как сон: постоянные попытки иссушиться, приводящие к головокружениям и слабости, пустой желудок и великая гордость в тумане невежества, а в последствие боль, печаль, беспокойство, потеря волос и чувства собственного достоинства, полу умершие органы. Мы с тобой во многом схожи, Руби. Порой я удивляюсь, как я все еще жива. Если оценить мое состояние объективно, то я давно уже мертва. А ведь когда-то мечтала стать актрисой и покорять экраны. Видимо, не судьба. — А худой ты тоже мечтала быть? Этот вопрос, который задала Руби, ввел Оливию в полнейший, полный недоумения ступор. Поначалу Оливия намеревалась ответить утвердительно, но чуть погодя задумалась, и это привело ее к небольшому открытию. — Знаешь, Руби, я не думаю, что изначально мечтала об этом. До всей этой травли я была обычным подростком, который проходил через жизнь, а теперь я несформировавшаяся девушка, проходящая через муки. Думаешь, я действительно хотела этого? Все было мне навязано, причем вполне ужасными методами, и, несмотря на то, что моя тетя пыталась уберечь меня от сего недуга, я подчинилась гнету чужих ожиданий, переделывая себя до неузнаваемости, постоянно подстраиваясь под других. Разве это жизнь, Руби? — Нет. Это не жизнь. Это кошмар наяву, ад. — Именно. Да, Руби, сейчас ты понимаешь меня как никто другой, я очень благодарна тебе. Ты даже начинаешь мне нравиться, может, и не стоило затевать эту гонку за нереалистичными стандартами, установленными черт-пойми-кем. Может, мы могли бы стать неплохими подругами… — Звучит чудесно. Впервые за такое невероятно долгое время Руби улыбалась, и ее улыбка, пусть и уставшая и весьма потрепанная, будоражила душу Оливии; обеим девушкам стало тепло на какое-то короткое мгновение. Но даже такие моменты оставались в сознаниях девушек всего на миг, потому что в реабилитационном центре им было не до веселья и построении крепкой дружбы — здесь боролись с болью, за жизнь, либо безнадежно тонули, не подавая признаков борьбы. И через две недели Руби проиграла свой поединок. Болезнь окончательно ею овладела, забрав жизнь очередной мученицы. Оливия была подавлена и одновременно напугана. Смерть соседки, той самой соседки, которая сравнительно недавно лежала напротив нее, потрясла сознание девушки. Бенсон не знала, куда себя деть, в ее теле поднялась тревога, а за ней и способность Оливии осмыслять. И Оливия подвергла свою жизнь тщательному анализу еще один раз. Этот раз изменил весь ее маршрут и направил в то русло, которое и было предназначено для юной девушки. Оливия решила настойчиво идти к раннее заданной цели, она решила безоговорочно продвинуться к восстановлению. Апокалипсис уже случился, и, будучи на земле, Оливия не могла упасть снова, поэтому ей оставалось лишь подняться и попробовать создать нечто новое, более обнадеживающее и стабильное.