Часть 2

Давно пора прекратить всё то, что вас связывает. Но ни у кого не хватало сил. И сейчас, когда это предложение висит в воздухе и, в принципе, не требует обсуждений, легче вам как-то не становится. Продолжаешь смотреть в его глаза, не видя там того, что ты видела ещё полгода назад. Он всё ещё твой, как и ты его. И вы оба знаете, что даже если разойдётесь и уедете на разные полюса, всё равно будете всецело принадлежать друг другу. Он помогает тебе сесть в ванну, аккуратно пристраивается рядом и чувствует, как твоё тело расслабляется, находя опору в виде сильного плеча. И что ты будешь делать без него? Будешь ли вообще ты самой собой без него? Что от тебя останется? — Я не смогу без тебя, — выдыхаешь ему в ключицы и закрываешь глаза. Он вспенивает твой некогда любимый и привезённый из Зазимья гель для душа. Растирает мочалкой твою спину, живот и грудь. И тебе так хорошо, что ты начинаешь забывать о том, что вы, вроде-бы, совершенно недавно приняли решение поставить точку. — Мне будет сложно тебя отпустить. Но так нужно. — Нужно, — становишься его эхом среди мрамора и кучи баночек на полках. — Ты меня любишь? Зачем-то интересуешься, прекрасно зная ответ. Томно выдыхаешь, когда он снова играется с твоим телом. И ты начинаешь думать, что он делает это специально, якобы издеваясь над тобой. — От макушки до родинки на безымянном правой ноги. Целует твою шею, пока ты давишь в себе первые признаки слёз. Думаешь, что это всё какой-то сон, что совершила ошибку и не стоило вообще ничего говорить, лёжа на его рёбрах и поглаживая пальчиками их же. — Две недели, Кароль, — смывает с тебя остатки пены, пока ты совсем не понимаешь, о каких двух неделях идёт речь. А сил на то, чтобы банально задать встречный вопрос, у тебя просто нет. — Я большего не прошу. — Только если на край света. В остальных местах мы с тобой уже были, — стоишь на мягком коврике, пока Дан лениво вытирает капли на твоём теле большим белым полотенцем. Закручивает тебя им и поднимает на руки. Не выдерживаешь, сладко зеваешь и укладываешься у него на плече. Он что-то шепчет о том, что скоро ты ляжешь в кровать и сможешь нормально уснуть. Но зачем тебе кровать, когда на его руках спится в разы удобнее? Хочешь что-то ответить, но глазки предательски закрываются, унося тебя в параллельную реальность. — Побудь со мной, — зеваешь, прикрывая рот ладошкой, — пока я не усну. Пожалуйста. Дан ложится рядом, притягивает тебя к себе, обхватывая всё твоё тело одной рукой. Последний раз он обнимал тебя так где-то полгода назад, пока ваш таймер не начал обратный отсчёт. И ты чувствуешь в этих прикосновениях не только страсть, но и все обволакивающую нежность, о которой стала забывать. Начинает казаться, что все действительно не так трагично, что утром ты проснешься от россыпи поцелуев по всему телу, или от аромата бодрящего кофе, или от того, что он снова перетянет всё одеяло на себя, и тебе будет очень холодно. Нет, так уже не будет. Это просто иллюзия, которая быстро рассеивается, заставляя тебя всё же закрыть глаза и уснуть. — Даник, на что ты готов ради любви? — Любовь бывает разная: врождённая и приобретенная. Когда дело касается приобретенной, то ты не задаешься такими вопросами. Ты либо любишь, либо нет. И вопросов «На что я готов?» априори быть не может. Когда любишь, раздумывать не приходится. Проводишь рукой по второй части кровати, но чувствуешь под ладонью только складки простыни. У него сегодня были какие-то важные дела. Больно щемит в сердце от осознания того, что в этот раз наблюдать за сонным царством пришлось не тебе, а ему. Ты ведь спишь как ребенок, даже ручки под щекой держишь. Он не должен видеть тебя такой. Может, и не должен, но такую он тебя и полюбил. Только ты, глупая, этого ещё не поняла. И, возможно, так никогда и не поймёшь. Босыми ногами, обнаженная телом и душой, шлёпаешь по холодному полу. Встречаешь его, стоящего напротив стремительно просыпающегося Киева. — Иди ко мне, — шепчет, боясь спугнуть тебя. Подходишь ближе, обнимая себя руками. В нём — вся твоя Вселенная. Поворачивает тебя лицом к горизонту, над которым виднеются лучи нового дня. Не целует в макушку, как раньше. Не говорит, что красивая, несмотря на розовые складочки на лице и сонные глаза. Не ругает, что снова стоишь босиком. Это всё осталось где-то там, в прошлом. Кладёт руки тебе на живот, и ты бы даже не удивилась, если бы они начали путешествие вниз, заучивая в миллионный раз все твои созвездия. Знает карту твоих звёзд лучше, чем ты слова собственных песен. — Давай улетим, — поворачиваешься в кольце его рук, — куда-нибудь. Только я, ты и море. Больше никого. Ведёшь его к холодильнику, на котором висит календарь. Хватаешь по пути красный маркер, снимаешь колпачок и обводишь цифру «6» следующего месяца ровным кружочком. — Ровно две недели, — пытаешься рассмотреть время на настенных часах, но из-за плохого зрения и ужасного ориентирования в стрелках терпишь поражение. Тяжело выдыхаешь, ведь не любишь, когда что-то тебе неподвластно. — 5:41, не прожги мне стену, малышка, — бьёшь его в грудь свободной ладошкой, пока он нахально усмехается. — Ненавижу, — разворачиваешься на сто восемьдесят и подписываешь в квадратике время вашей точки невозврата. И импульсивная точка в конце. По-моему, очень символично.

***

Ты больше не собираешь по всей квартире его вещи, не слышишь недовольное «Тин, мы не на полгода уезжаем», снова залазишь на чемодан с ногами, пытаясь застегнуть замок. Даже помочь некому. И дело далеко не в чемодане. Извиняешься перед водителем за столь долгое ожидание, просишь его ехать быстрее и ждёшь хотя бы одно сообщение от него. Вздрагиваешь каждый раз, когда приходит оповещение о новом сообщении. Теперь уже не звонит и не пишет. А может быть он тебя уже и не ждёт вовсе? Нет. Это какой-то бред сумасшедшего. Благодаришь Виталика, который помогает тебе достать чемодан. Просишь заехать к Орлову и передать ему твои координаты. Он, наверное, единственный, кто будет переживать во время твоего отсутствия. Ищешь его глазами, пытаясь представить рослую черную фигуру в толпе. Находишь у паспортного контроля в синих джинсах и яркой голубой футболке, подаренной тобой на одну из ваших годовщин. Неужели теперь это ничего не значит? Неужели теперь это всё напоказ? Разве нечего теперь скрывать между вами? Он замечает тебя не сразу. Подходит ближе, забирает находящийся в твоих руках рюкзак и… обнимает? Да. Обнимает. У всех на глазах. Он. Молодая девушка со спящей девочкой на плече. Седовласый мужчина средних лет. Перекаченная во всех местах юная блондинка с не менее странным молодым человеком. Ты. Вы специально держите дистанцию, стараясь отвлечь от себя внимание насколько это возможно. Ты валишься с ног. Глаза закрываются. Прямо посреди тура сорвалась и приехала к нему. Даже не помнишь, в каком городе два с половиной часа назад давала концерт. Это абсолютно не важно. Орлов с трудом задержал тебя на десять минут, за которые успел снять только яркое концертное платье. Ты не для этого ехала сюда так долго. Пытаешься сфокусировать взгляд на мужчине, стоящем где-то впереди. На твоём мужчине. Хочется завыть от ожидания, топнуть ногой и разнести в щепки всех работников аэропорта. «Ну когда уже, Дан?» «Совсем скоро, малыш, обещаю.» Уже через пятнадцать минут он вылавливает тебя под руку из гудящей толпы. Смотришь на него, как дворняжка на косточку. Не веришь, что он, наконец-то, так близко. Улыбаешься, глядя на него, а он целует тебя на глазах у всего аэропорта, и ты даже не смеешь ему перечить. Отрываешься первая, кладешь голову ему на плечо и мило улыбаешься каким-то своим картинкам в голове. Заливаешься смехом, когда всё-таки решаешься поднять на него свой уставший, но такой тёплый взгляд. — На одну Тину Кароль больше теперь, — тянешься, чтобы стереть красную помаду с его губ. — Дурбецало. Забываешь обо всем, когда он улыбается молодой девушке в синей форме. Что-то увлеченно рассказывает, заигрывает, не обращая на тебя никакого внимания. Прямо перед твоим носом. Как это вообще возможно? Осматриваешься по сторонам, пытаясь найти пути отступления и сбежать с поля боя. Перспектива уйти трусливой девчонкой тебя вовсе не беспокоит. Продолжаешь сверлить взглядом форму, плотно завязанный хвост, точеную фигуру. А потом резко переводишь взгляд на Дана, который стоит немного растерянный. — Извините за неудобства, — доносится до тебя отрывок фразы и ты, в полном непонимании, ждёшь каких-либо объяснений, пока он молча ведёт тебя в сторону. — Что-то там они перепутали с местами… — Можно ближе к сути? — выдёргиваешь свою руку из его хватки, переступаешь с ноги на ногу и смотришь куда-то в потолок, понимая, что эта дурацкая поездка накрылась медным тазом. Ты ещё даже не села в самолёт, а по состоянию, как будто стоя часов семь летела. — Нас по разным концам самолёта рассадили. — Что? Переспрашиваешь ещё несколько раз, не желая верить услышанному. Ты всегда летала вместе с ним. Он держал тебя за руку и обещал, что после приземления купит тебе сахарную вату, если ты не будешь переживать. И даже когда ты от страха впадала в истерику на его плече, он всё равно успокаивал тебя и дарил обещанные сладости. А что теперь? Дело ведь далеко не в сахарной вате, верно? Выполняешь все инструкции стюардессы, заученные тобой наизусть из-за постоянных перелетов. Осознание, что тебе как-то совсем не страшно бьёт ещё больнее. Тебе уже без него и летать не страшно. Долетались, птички высокого полёта.