XIII

Он очнулся от прохлады, скользнувшей по коже. Комната утопала в густом полумраке — лишь слабое мерцание свечей отбрасывало колеблющиеся тени на стены. Несколько мгновений Тайлер не мог понять, где находится, пока не узнал готическую мебель и тяжёлые шторы — он был в «своей» комнате в доме Аддамсов. Рядом сидела Уэнсдей. Она аккуратно вытирала его влажной тряпкой, а на месте разошедшейся раны красовалась свежая повязка. Девушка успела переодеться — тот наряд, в котором она была за ужином, он разорвал в порыве страсти. На мгновение Тайлера накрыло жгучее смущение: потерять сознание после секса — позор, о котором не мечтает ни один мужчина. — Тебе не стоило так напрягаться, — произнесла она ровно, не прекращая заботливо вытирать его. — Госпожа требовала «сильнее», — съехидничал Галпин, усмехнувшись. — Откуда мне было знать, что стоит позволить тебе доминировать — и ты тут же развалишься, — парировала Уэнсдей с той самой ледяной невозмутимостью, которая колола сильнее любого шприца. Из уст парня вырвался короткий смешок — Аддамс всегда остаётся собой. Он мог бы продолжить обмениваться с ней колкостями, особенно если словесная перепалка закончилась бы так же, как раньше… Но он порядком устал от этих бесконечных качелей. — Будешь и дальше утверждать, что всё это — всего лишь физиология? — Cпросил он неожиданно серьёзно, перехватив её запястье и мягко, но уверенно удерживая. Уэнсдей подняла взгляд — бездонный, как тёмное зеркало. Ни единой эмоции на поверхности. Тайлер, будто невзначай, провёл большим пальцем по её бледной коже, ощущая, как под тонкой поверхностью бьётся пульс. Его прикосновение повисло между ними, как искра, готовая воспламенить воздух. — Ты хочешь услышать правду? — спокойно спросила Уэнсдей. — А ты способна на что-то другое? — Галпин попытался пошутить, чувствуя, что её ответ ему не понравится. — Ты всегда такая… прямолинейная. Она проигнорировала его колкость и спокойно высвободила руку из его пальцев — не резко, но твёрдо. Тайлер не стал удерживать. — Я не забываю. — Каждое слово упало между ними тяжёлым грузом. — Я допустила тебя однажды. Ближе, чем любого. А ты солгал. Предал. Чуть не убил. — Я не прощаю предательства… — её голос был ровным, как лезвие. — Приударить за тобой, как и убрать, мне приказывала Торнхилл… — хайд не отвёл взгляда, хотя её слова болезненно царапнули изнутри. Потому что это была правда. — Но если уж мы заговорили начистоту, мои чувства к тебе всегда были настоящими. Это единственное, чего она не смогла бы приказать мне… или запретить чувствовать. Как и ты. — Сказал хайд, который убил свою первую хозяйку и напал на вторую, — холодно заметила Уэнсдей. — Я дважды чуть не умер за тебя, — парировал он, в голосе прорезалась злость. — Для тебя этого недостаточно, чтобы доказать мою верность? — И всё равно собрался уйти в свой кружок монстров… — Ты чётко дала понять, что не дашь мне этого сделать. — Если ты этого хочешь… я не стану препятствовать. — Она едва заметно сглотнула, словно слова застряли у неё в горле. — Ты прав. Ты не моя собственность. — Не поступай со мной так, — он резко сел, голос дрогнул, в нём впервые отчётливо прозвучала боль. Уэнсдей не отстранилась. — Подпустить так близко… — продолжил он почти шёпотом, приближаясь к ней, — как никого другого. А потом просто… бросить. Она чувствовала его дыхание на коже, жар, исходящий от тела, и этот теперь уже знакомый запах — опасно уютный, как тщательно расставленная ловушка. Всё в нём тянуло её ближе, но именно это и пугало сильнее всего. Чувства — слабость, трещина в её безупречной защите, а он был единственным, кто сумел в неё проникнуть. Их связь держалась на власти и контроле: он — хайд, она — госпожа. Признать свои эмоции означало бы сломать эту конструкцию, уступить часть себя. А ещё была Энид, запертая в звериной оболочке по их вине. Она не может позволить себе испытывать к нему что-то, пока не искупит содеянное. Нужно отрубить это сейчас, как гниющую конечность, прежде чем гангрена чувств разъест рассудок и парализует волю. — Тебе нужна эта альтернатива, — произнесла Аддамс, вновь обретая холодную ясность. — Пусть и такая убогая. В груди всё сжалось, но вместо слов он скривил губы в самой наглой усмешке, которой обычно прятал страх и боль. Уэнсдей не купилась на его хищный оскал — глаза выдавали его с головой. — Знаешь… — тихо начал он, голос прозвучал опасно спокойно. — Я ведь с самого начала знал, чем всё кончится. Ты поиграешь… а потом вышвырнешь, как сломанную куклу… — Ты сам приполз ко мне, желая быть моим хайдом, — заметила Аддамс. — Никто тебя не вышвыривает. Это ты сам возжелал сбежать в свой кружок анонимных монстров, поплакаться у печенья и кофе. Крыть было нечем. Галпин сжал челюсти и отвёл взгляд. — Не думаю, что ты в состоянии пережить смерть третьей хозяйки. Так что попробуй этот вариант. — А ты что, собралась помирать? — усмехнулся он, но в голосе проскользнула тревога. — С тех пор как я попала в Невермор, костлявая наступает мне на пятки, — спокойно, почти буднично ответила Уэнсдей. — А у моей семьи слишком много скелетов в шкафу, которых я ещё не перебрала. Девять жизней — не гарантия бессмертия, даже для кошки. — Я не хочу, чтобы ещё чья-то жизнь зависела от моей, — продолжила она холодно. Но в голосе промелькнула едва заметная трещинка — её смог бы уловить только тот, кто знал её по-настоящему близко. Уязвлённый жгучей обидой хайд этой разницы не услышал. Уэнсдей поднялась с постели и отставила таз с водой, которой вытирала его кожу. В полумраке её силуэт выглядел, будто вырезанный из обсидиана — резкий, безупречно собранный. Больше она ничего не сказала — потому что любые слова были бы лишними. Девушка тихо вышла из комнаты и плотно прикрыла за собой дверь. Тайлер дождался, пока она вернётся в свою — соседнюю, — и лишь тогда дал волю гневу. Кулак со всего размаху врезался в матрас, откуда с глухим звуком выскочила пружина. Этого оказалось мало: он вскочил и начал крушить всё, что попадалось под руку. Уэнсдей молча слушала его ярость, сидя на полу у своей двери, обняв колени. Это была её крошечная слабость — позволить себе на короткое время сбросить броню и смаковать горечь.