XXVII

Уэнсдей разлепила тяжёлые веки. Первое, что она ощутила, — шероховатую ткань, колючую и тёплую, касающуюся кожи. Шерсть пальто неприятно щекотала тело, и только тогда до неё дошло: под ним нет ничего. Она опустила взгляд — да, абсолютно нагая и грязная, как дикарка. Она повернулась — Тайлер спал, приоткрыв рот на пассажирском сиденье, чуть откинув кресло. Вновь отросшие волосы лезли ему в глаза, и она едва удержалась, чтобы не убрать эти непослушные кудри. Аддамс села на месте — в голове гудело, а общее самочувствие было средней паршивости. Привычная к изнурительным тренировкам и обладающая высоким болевым порогом, она не привыкла болеть. Хайд отнял у неё жизненные силы в обмен на мощь. Нужно было признать: обретённая сила пугала не из-за своей колоссальности, а потому что лишила привычного контроля. — Как ты? — послышался сонный голос Тайлера, вырывая её из мыслей. — Я голая, — ответила Уэнсдей с упрёком. — Ты прикасался ко мне без разрешения? — Скажи спасибо, что это я нашёл тебя, а не кто-нибудь другой! — огрызнулся Галпин. Аддамс скрипнула зубами. — Из-за твоей выходки пришлось срочно сваливать… — Значит, больше не будешь меня провоцировать, — прошипела Уэнсдей, недовольная. Её раздражало, что только пальто скрывало наготу. Раздражало, что трансформацией она выдала себя. — Пока что они ещё не поняли, что это был хайд, — отмахнулся он, — но не рассчитывай на удачу. Надо избавиться от тачки и двигать назад. — Я не отступлюсь, — отрезала Аддамс. — Это моя охота. — У нас и без этого хватает проблем, — не сдавался парень. — Если бы ты не вмешивался, их бы вовсе не было… — Если бы я не вмешивался, на тебе уже висело бы убийство. Особенно после вчерашнего. — Я что-то сделала, будучи хайдом? — уточнила Аддамс. — Насколько я знаю — нет. Но рисковать нельзя. Ты нестабильна. Он был прав, но ей не хотелось это признавать. — Мне плевать, убьёшь ты кого-то или нет, — добавил он. — Я не хочу, чтобы то видение сбылось и ты умерла. — Ты больше не хайд и не зависишь от выживания хозяина, — заметила она холодно. Завишу даже больше, чем ты можешь себе представить, — подумал он горько, но ничего не ответил. Слова — оружие, но не тогда, когда ими приходится разоружать себя. — Не хочу застрять с твоей отстойной способностью, — буркнул он, невольно отведя взгляд. — Что ты видел тогда? В первый раз, после ритуала? — спросила она. — Какую-то женщину с венком на голове… что? — он замер, заметив, как Уэнсдей изменилась в лице. — Ты знаешь, кто это? — Тётя Офелия, — произнесла Аддамс больше себе, чем ему. — Она что-то сказала? Что ты ещё увидел? — Ничего, — соврал Тайлер. Она уловила ложь — по заминке в голосе, по тому, как дрогнули его зрачки. Наклонив голову, Уэнсдей какое-то время изучала его лицо, словно пыталась рассечь его тайну взглядом. Между ними повисла неловкая тишина — редкий миг передышки среди вечных уколов, вспышек гнева и всполохов страсти. Тайлер заметил засохший лист, запутавшийся в её волосах, и осторожно потянулся убрать его. Уэнсдей могла бы перехватить его руку, могла бы отрезать ледяной репликой — но не сделала ни того, ни другого. Он вынул лист, задержавшись на миг дольше, чем нужно, и опустил руку. Она смотрела прямо на него, оценивая, рискнёт ли он сделать следующий шаг. Их взгляды встретились — не в поединке, а в безмолвном танце света и тени. Его глаза — зелёные, тёплые, словно насмешка над её верностью чёрно-белому миру. И в этот миг Уэнсдей с холодным ужасом поняла: решись он поцеловать её — она бы позволила. — Прежде чем я решу, что делать дальше, хочу привести себя в порядок, — наконец сказала она. — Хорошо, — ответил Тайлер тихо, не заостряя внимание на местоимениях.

***

Но реальность насмехалась над ним — ядовитым смехом победителя. Он был уверен: в глубине души Уэнсдей понимала, что нужно бежать, пока не поздно. Но уязвлённая гордость не позволяла ей признать это даже себе. А потом — незапланированный выпуск новостей. На экране появилось сообщение, полученное от убийцы. »…Ленивые умы, не способные различить метод от мании. Как вы додумались до того, что убийство в Филадельфии — моя работа? Тот, кто это сделал, не понимает принципов чистоты и отбора. Я — Корректор. Я удаляю ошибки природы, которые вы так старательно размножаете…» Письмо было не просто вызовом — это было приглашение к игре. Поймайте меня, если хватит мозгов. Уэнсдей смотрела выпуск с каменным лицом, но внутри всё кипело. Слишком знакомый стиль — холодный педантизм, уверенность в собственной правоте. Монстр, уверенный в своей божественной миссии, всегда раздражал её больше всего. Она знала, что пойдёт за ним — не ради справедливости, а ради принципа. Тайлеру казалось, что он попал в изломанную временную петлю. История повторялась, только лица менялись. Если бы Франсуаза тогда послушала его, а не гналась за своей манией избавиться от хайда — всё могло бы быть иначе. У него была бы семья, пусть и странная, но своя. Теперь вместо матери — Уэнсдей, такая же одержимая, такая же неумолимая. И он знал: остановить её невозможно. Она не отпустит. — Ты собираешься ответить на его провокацию, — сказал Тайлер без тени вопроса. — Разумеется, — отозвалась Уэнсдей. — Когда чудовище зовёт — невежливо не явиться на зов. Парень сжал кулаки так, что побелели костяшки пальцев. Он знал этот тон — холодный, отточенный, как лезвие скальпеля. Возражать было бесполезно. — Если хочешь играть с убийцей, нам нужны зацепки, — произнёс он после короткой паузы. — Возможно, те, кто вёл это дело, вышли на него и сами не поняли. Или у них не было доказательств, а потом он исчез — и расследование сошло на нет… — Звучит так, будто тебе есть что предложить. — Да. Нужно разузнать, кто вёл это дело, и наведаться к нему домой. Возможно, там остались материалы. Из-за того, что убийцу так и не поймали, наверняка он не смог отпустить… — Как твой отец, — заметила Уэнсдей. — Именно, — сухо подтвердил он. — Копы вроде него не выбрасывают прошлое. Они коллекционируют его. Она внимательно посмотрела на парня — в её взгляде мелькнула тень одобрения. — Неплохо, — только и сказала она. — Но если ты ошибаешься, используешь мой дар. — Только если ошибаюсь.

***

Довольно скоро они нашли адрес бывшего детектива, занимавшегося делом Санитара — или, как тот предпочитал именовать себя сам, Корректора. Оставалось только дождаться, пока старик покинет дом, чтобы осмотреть его без помех. Набором отмычек, подаренных дядей Фестером на десятилетие, Уэнсдей вскрыла замок. Внутри всё напоминало архив: коробки с досье, стопки газетных вырезок, фотографии с мест преступлений. В столовой, на огромном дубовом столе, лежали материалы дела Санитара — детальные схемы с отметками мест, где находили тела, где жертв видели в последний раз, где они проживали. Рядом — научные статьи о генетических отклонениях, трактаты по демонологии и инквизиции, распечатки трудов нацистских евгеников, усеянные закладками и стикерами с пометками на полях. Похоже, новое убийство снова вытащило всё это на свет. Тайлер склонился над картами, в то время как Уэнсдей изучала записи и заметки. — Смотри, — позвал её Галпин. На одной из схем несколько линий сходились в одной точке — исследовательской окружной больнице. Аддамс наложила одну карту на другую, чтобы сверить совпадения: все жертвы, связанные с этой точкой, имели генетические аномалии. — Медицинский исследовательский центр округа Ланкастер, — прочитала она, пробегая глазами по бумагам. Среди них — старый медицинский журнал, открытый на определённой странице. «Генетические вариации и наследственные отклонения в популяциях Среднеатлантических колоний» — д-р Г. С. Кэмпбелл, Медицинский исследовательский центр округа Ланкастер. Уэнсдей проверила дату выпуска — журнал вышел в тот же период, когда орудовал Санитар. Имя автора было подчеркнуто красными чернилами. Совпадение было слишком точным, чтобы быть случайным. Неужели это и есть убийца? Тогда почему его так и не поймали? — Похоже, у нас есть главный подозреваемый, — произнёс Тайлер рядом с её ухом. Он стоял слишком близко, чем требовала ситуация. — Если так, почему он до сих пор на свободе? — парировала она, едва заметно сглотнув. — Возможно, не было прямых доказательств, — пожал плечами Галпин. Он отстранился и принялся рыться в бумагах. — Нашёл. Тут написано, что во время одного из убийств он был в Канаде, на конференции… Думаешь, действовал не один? — Нет. Санитар явно одиночка. Его «манифест» — ничто иное, как крик непризнанного гения с уязвлённой профессиональной гордостью. Возможно, в жизни этот человек — незаметный в обществе, чьи заслуги остаются в тени, — рассуждала Уэнсдей. — Эм… вряд ли эта характеристика подходит к доктору… как там его? — Наведаемся к нему, — заключила Аддамс, захлопывая журнал. — У него наверняка есть ответы. Если не даст их по-добру — я использую инструменты, которые убедят его говорить.