XXIX

Уэнсдей не терпела отвлечений. Особенно тех, что смотрели на неё зелёными глазами и вызывали дрожь под рёбрами. Привязанности — бесполезная роскошь, от которой мутнеет рассудок. Охота требовала ясной головы. И теперь, когда Тайлер был далеко — пристёгнут, обездвижен, лишён возможности приказывать или вмешиваться — перед ней наконец открывалась чистая, ничем не замутнённая линия охоты. Без его голоса, сбивающего концентрацию, и без его присутствия, тревожащего её сильнее, чем любой враг. Она дождалась, когда дом доктора Кэмпбелла окончательно погрузится в тишину, и лишь тогда поднялась на крыльцо. Дверь поддалась после одного точного движения её отмычки — дядя Фестер бы оценил. Снаружи выл ночной ветер, проникая в щели старого дома и заставляя стены тихо поскрипывать, словно сам дом пытался её отговорить. Бесшумной тенью она обошла жилище, наблюдая, запоминая, и направилась в спальню, куда вёл запах хозяина. Мужчина в панике складывал чемоданы. Он вздрогнул и вскрикнул, увидев девушку в отражении зеркальной дверцы шкафа. — Мы не договорили, — спокойно произнесла Уэнсдей. — Убирайтесь вон! Я вызову полицию! — старик метнулся к стационарному телефону, но Уэнсдей метнула в аппарат томагавк. Тот разлетелся в дребезги, оставив мужчину бледным, как мел. — Я знаю, что убийца — не вы, — сказала она всё так же ровно. — Клянусь, мисс… — Кэмпбелл опустился на край постели, сложив руки почти молитвенно. — Я ничего не знаю… И тут — шшр-к… тхк… шшр-к… Из темноты за её спиной донёсся едва уловимый звук: не шаг и не вдох, а приглушённый металлический толчок, ритмичное качание — как скрежет инвалидной коляски по паркету. На фоне ветра, гулявшего по дому, он сливался с общим шумом. Её тело замерло на долю секунды — чистый инстинкт. Слишком поздно. Тяжёлый резкий удар обрушился на её затылок. Мир разлетелся на осколки. Она рухнула на пол. Если бы она была собой — смерть наступила бы мгновенно. Но внутри неё взвыл хайд. Его сила в последний миг удержала сознание от распада, мышцы — от отключения, а шейные позвонки — от перелома. — Ты с ума сошёл?! — донёсся приглушённый крик доктора, будто из-под воды. — С бывшим детективом я уже разобрался, — ответил чужой голос. Ровный. Спокойный. Клинически отрешённый. — Завтрашнего утра он не увидит. Ледяные пальцы коснулись её горла. Уэнсдей попыталась открыть глаза — сквозь кровавый гул и ватную темноту. Голос скользнул над самым ухом — шёпот, слишком близкий: — Любопытно…

***

Очнувшись, Уэнсдей обнаружила себя подвешенной за запястья к потолку. Она медленно размяла ноющуб шею и осмотрела помещение: заброшенная пищевая фабрика — судя по ржавым медным чанам и конвейерным линиям. Взгляд зацепился за потолок: панорамные камеры, работающие — объективы периодически «дышали», подстраивая фокус. Внезапно вспыхнул свет, яркий, резкий, как вспышка на вскрытии. Белые лампы разрезали темноту. И снова — этот звук. Мерное шрррк—тач—шрррк, как катящаяся по бетонному полу инвалидная коляска. Он подъехал к ней: человек в чёрном, худые, но работоспособные пальцы уверенно сжимали ободья инвалидной коляски, направляя её вперёд. На коленях — тяжёлая железная бита. На лице — маска чумного доктора. — Какое убогое клише, — вслух отметила Уэнсдей. — Что… ты… такое? — спросил он, словно не услышал её ядовитого комментария. Голос был приглушён маской, но она узнала тембр. — Вопрос за вопрос, — отозвалась Уэнсдей холодно. — Я отвечу на ваш — если вы ответите на мой. Он тихо рассмеялся, сухо и металлически. — Ты ошибаешься, девочка, — голос под маской стал ледяным. — Это я решаю, о чём ты будешь говорить. И когда. Аддамс едва заметно повела бровью. Несколько долгих мгновений тянулась тишина, нарушаемая лишь жужжанием ламп под потолком. — Я ударил тебя этим, — наконец произнёс «чумной доктор», приподнимая железную биту. — И ты не просто выжила. Ты регенерировала. Я хочу знать, как ты это делаешь. — Если вы ищете способ встать на ноги, — ровно произнесла Уэнсдей. — Должна разочаровать. Это так не работает. — Девушка с характером, — хмыкнул мужчина. — Замечательно. Ломать таких — интереснее всего. У меня много времени. Повеселимся. — Жду не дождусь, — сухо отозвалась она. Он ничего не ответил — лишь медленно объехал её вокруг, и покатил дальше. Уэнсдей слушала скрип его колёс по полу пока внезапно что-то тонкое и холодное не хлестнуло её по горлу, обвиваясь вокруг шеи. Цепь. В следующее мгновение убийца рванул её на себя — петля затянулась, хищно и беспощадно, перекрывая доступ к воздуху. Сознание Уэнсдей вспыхнуло — не светом, а хищной пустотой. Вены под кожей вздулись, что-то внутри хрустнуло, перестраиваясь. Хайд рвался наружу — не рывком, а нарастающим волновым давлением, как вода, прорывающая дамбу. Человеческое лицо растворялось — что-то иное, первобытное, вытесняло его слой за слоем. — Это… ошибка природы, — прошептал Корректор, отступая на своём кресле. Трансформировавшись, Уэнсдей медленно повернулась к нему. Корректор уже вовсю катил прочь — к тайнику с оружием. Она дала ему минуту форы — всё-таки инвалид, — а затем бросилась за ним. Она вырвала его из кресла, подняла в воздух и приблизила к своему искажённому, обезображенному трансформацией лицу. «Чумной доктор» изо всех сил бил её битой, но хайд не чувствовал боли — только жажду. Ещё секунда — и она разорвала бы его на куски. И тут: — УЭНСДЕЙ! НЕТ! Голос прорезал туман зверя, как раскалённый нож. Знакомый запах — смесь кофе, пыли и чего-то тёплого — ударил по инстинкту. Тайлер. Он ворвался в помещение через пожарный выход — растрёпанный, в порванной куртке, с глазами, полными паники и ярости. В руках он держал пожарный топор. Уэнсдей дёрнулась — зверь внутри ощерился, не желая отдавать контроль. Жажда крови всё ещё хлестала по венам. Когтистая рука сомкнулась на шее Корректора, перекрывая дыхание… Как вдруг — хруст. Движение, которое сделал Тайлер, было безумно точным, быстрым, почти нечеловеческим — будто тень хайда, что осталась в нём, подсказала, куда ударить. Пожарный топор проломил череп убийце. Секунда тишины. Только дыхание Тайлера — резкое, сорванное; дыхание человека, который только что перешёл ту грань, через которую поклялся больше не переступать. Отличное, чёрт возьми, начало новой жизни, — мрачно подумал он.