Глава 6. Долг и потеря

Спустя несколько месяцев после памятного семейного вечера у камина патриарх, чьё здоровье в последнее время внушало домочадцам всё большую тревогу, вызвал Кайла к себе в кабинет с очередным заданием — на первый взгляд, самым обыкновенным поручением, каких Кайлу доводилось исполнять уже не один десяток с момента его официального вступления в ряды практикующих ассасинов рода. — Один из наших давних заказчиков, торговый дом Темз, обратился с просьбой обеспечить безопасность их единственной дочери, — сообщил патриарх, протягивая внуку свиток с подробностями поручения. — Девушка, по имени Джур, направляется с небольшим сопровождением в столицу по торговым делам семьи, и её отец, наслышанный о участившихся в последнее время случаях разбойных нападений на дорогах, счёл нужным нанять дополнительную охрану сверх обычного эскорта. Кайл, пробежав глазами предоставленные сведения, отметил про себя, что задание это, при всей его кажущейся обыденности, представлялось достаточно простым — сопровождение торгового каравана, пусть и с определённым риском нападения, вряд ли могло сравниться по сложности с прочими, куда более деликатными поручениями, что ему доводилось исполнять прежде. — Я разберусь с этим, — коротко ответил он, принимая свиток. Что-то, впрочем, в самом имени девушки — Джур Темз — отозвалось в глубине его многовековой памяти смутным, едва уловимым узнаванием, будто он уже где-то, когда-то прежде слышал это имя, хотя и не мог сразу же точно определить источник этого странного, почти дежавю подобного ощущения. Лишь позже тем же вечером, перебирая в памяти обрывочные, полустёртые временем воспоминания о сюжете некогда прочитанной новеллы, он наконец сумел восстановить недостающее звено этой головоломки — и от осознавшегося внезапно факта его прошиб холодный пот, смешанный, впрочем, с невольным, горьким смешком над причудливыми хитросплетениями судьбы. Джур Темз. Именно так, если его память не подводила его в этом вопросе, звали будущую супругу Дерута Хенитусе — ту самую женщину, которой предстояло стать графиней Хенитусе, матерью его собственного, ещё не рождённого в этой временной линии будущего воплощения, а также будущей матерью близнецов Кейла и Роксу. «Вот, значит, как распорядилась судьба, — подумал он, ощущая странное, почти головокружительное чувство от осознания подобного переплетения временных нитей. — Мне предстоит защитить женщину, которой в будущем суждено стать моей собственной матерью в следующей жизни, хотя она сама, разумеется, пока ещё понятия не имеет о столь причудливом повороте грядущих событий». Спустя два дня Кайл, облачённый в неприметный дорожный костюм, присоединился к небольшому торговому каравану, направлявшемуся из приграничного городка в столицу. Джур Темз, девушка лет девятнадцати, оказалась при личном знакомстве куда более приятной собеседницей, нежели Кайл мог бы предположить, судя по сухим, официальным сведениям из полученного поручения, — миловидная, с копной красных волос и живым, любознательным взглядом кровавых глаз, она держалась с достоинством, но без той высокомерной надменности, что нередко отличала прочих представительниц знатных торговых домов. — Отец, право же, излишне беспокоится о моей безопасности, — заметила она в первый же день путешествия, когда Кайл, исполняя свои непосредственные обязанности охранника, занял место неподалёку от её дорожной кареты. — Дороги в последнее время, конечно, не столь безопасны, как хотелось бы, но я вполне способна постоять за себя в случае необходимости. — Не сомневаюсь в этом, госпожа Темз, — вежливо, хотя и с трудом сдерживая невольную улыбку, отозвался Кайл, прекрасно осведомлённый — благодаря собственным обширным, хотя и неполным познаниям о будущем этой женщины — о том, сколь стойкий и решительный характер скрывался под её обманчиво хрупкой внешностью. — И всё же лишняя предосторожность в наши неспокойные времена никогда не помешает. Первые два дня путешествия прошли без каких-либо примечательных происшествий — обычная дорожная рутина, скрашиваемая порой непринуждёнными беседами с не по годам разговорчивой и любопытной Джур, засыпавшей своего временного телохранителя вопросами о его собственном ремесле, семье и жизненном опыте, на большинство которых Кайл предпочитал отвечать уклончиво, тщательно избегая любых деталей, способных выдать истинный масштаб его необычной, многовековой природы. На третий день, однако, когда караван продвигался через густой, тянувшийся на многие мили лесной массив, известный дурной славой среди местных путешественников как излюбленное пристанище разбойничьих шаек, тревожные предчувствия Кайла, обострённые долгими годами накопленного за прошлые жизни боевого опыта, начали настойчиво сигнализировать о надвигающейся опасности. — Останови карету, — тихо, но настойчиво приказал он вознице, спрыгивая с собственного коня и внимательно вглядываясь в подозрительно притихший, будто вымерший лес по обе стороны от дороги. — Что-то не так? — с лёгкой тревогой спросила Джур, высунувшись из окна кареты. — Возможно, ничего серьёзного, — ответил Кайл, хотя каждый его инстинкт, отточенный столетиями выживания в самых разных, зачастую враждебных обстоятельствах, настойчиво твердил об обратном. — Но прошу вас, госпожа, оставайтесь внутри и не покидайте карету, что бы ни произошло в ближайшие минуты. Нападение началось внезапно, с той стремительностью, что выдаёт хорошо спланированную, отнюдь не случайную атаку. Из густого подлеска по обе стороны дороги высыпало не менее дюжины вооружённых людей, облачённых в тёмные, неприметные одеяния, — не обычные разбойники, промышляющие случайной поживой, но, судя по слаженности и профессионализму их действий, куда более серьёзные, организованные противники. Кайл, мгновенно оценив масштаб и характер угрозы, принял решение действовать без промедления, не тратя времени на бесполезные в данной ситуации переговоры. Он бросился навстречу ближайшему из нападавших, уклоняясь от свистнувшего мимо метательного ножа с той нечеловеческой ловкостью, что неизменно приводила в замешательство противников, недооценивавших его истинные возможности, судя по обманчиво юному облику. Сражение, разгоревшееся на узкой лесной дороге, длилось от силы несколько минут, но минуты эти вместили в себя достаточно ожесточённых, стремительных столкновений, чтобы утомить и вымотать даже такого искусного бойца, каким являлся Кайл. Он тщательно, впрочем, сдерживал истинный масштаб своих способностей, ограничиваясь лишь той степенью боевого мастерства, что могла быть правдоподобно объяснена годами упорных тренировок под руководством Гаррета, — раскрытие подлинной силы в присутствии постороннего свидетеля представлялось ему крайне нежелательным, каким бы серьёзным ни оказался характер угрозы. Один из нападавших, воспользовавшись моментным замешательством Кайла, отвлечённого одновременно двумя противниками, сумел прорваться к самой карете, где укрывалась перепуганная, но старающаяся сохранять внешнее спокойствие Джур. — Отойди от кареты, — рявкнул разбойник, рывком распахивая дверцу и хватая девушку за руку с явным намерением вытащить наружу — судя по всему, для последующего использования в качестве заложницы или предмета для выкупа. Джур, вопреки своей хрупкой внешности, отреагировала неожиданно решительно, вцепившись зубами в державшую её руку с такой яростью, что застигнутый врасплох нападавший невольно взвыл от боли, на мгновение ослабив хватку, — но этого мгновения оказалось недостаточно для полноценного бегства. Кайл, заметивший краем глаза разворачивающуюся у кареты сцену, среагировал с той молниеносной скоростью, что неизменно потрясала любого стороннего наблюдателя, не подозревающего об истинных пределах его возможностей. Одним стремительным, почти неуловимым для человеческого глаза движением он преодолел разделявшее их расстояние, вонзив клинок в спину нападавшего прежде, чем тот успел причинить Джур сколько-нибудь серьёзный вред. — Вы в порядке? — спросил он, поспешно оборачиваясь к побледневшей, но, к счастью, невредимой девушке, одновременно продолжая настороженно отслеживать перемещения оставшихся противников. — Да... кажется, да, — дрожащим голосом отозвалась Джур, судорожно кутаясь в собственный плащ. — Благодарю вас. Оставшиеся нападавшие, оценив, судя по всему, неожиданно высокое мастерство противостоящего им охранника и потеряв уже нескольких соратников в скоротечной, но крайне неудачной для них схватке, предпочли спешно ретироваться, скрывшись обратно в лесной чаще, из которой появились несколькими минутами ранее. Когда непосредственная опасность миновала, а немногочисленные раненые из числа сопровождающих каравана получили первую необходимую помощь, потрясённая пережитым нападением Джур нашла в себе силы вновь подойти к Кайлу, чтобы выразить куда более обстоятельную, нежели прежде, благодарность за спасение собственной жизни. — Вы спасли меня, — произнесла она серьёзно, глядя ему прямо в глаза с той решительностью, что выдавала в ней не только миловидную дочь торговца, но и человека, обладающего немалой внутренней силой характера. — Я обязана вам жизнью, господин Молан, и подобный долг не может остаться неоплаченным. Если когда-либо в будущем вам понадобится моя помощь — в чём бы она ни заключалась, — знайте: я сделаю всё возможное, чтобы её оказать. Кайл, внутренне усмехнувшись горькой иронии момента — ведь эта же самая женщина, пусть и в отдалённом, покамест ещё не наступившем будущем, самим фактом собственного материнства окажет ему куда более значимую услугу, попросту дав жизнь тому телу, в которое суждено будет переселиться его бессмертной душе после неминуемой гибели нынешнего воплощения, — тем не менее счёл нужным принять предложенную клятву с подобающей случаю серьёзностью. — Я запомню ваши слова, госпожа Темз, — произнёс он с почтительным поклоном. — Быть может, однажды я действительно обращусь к вам за помощью, хотя, признаюсь честно, сейчас затрудняюсь предположить, при каких именно обстоятельствах это может произойти. — В таком случае я буду с нетерпением, хотя и без особой спешки, ожидать этого момента, — с лёгкой, всё ещё немного нервной улыбкой ответила Джур. — А до тех пор просто знайте: у вас есть друг в торговом доме Темз, вне зависимости от того, воспользуетесь ли вы когда-либо этой дружбой в практических целях. Оставшаяся часть путешествия до столицы прошла без дальнейших происшествий, и по завершении поручения Кайл, получив причитающуюся плату и благодарность от семейства Темз, вернулся домой с смутным, но крепнущим ощущением того, что судьба, сколь бы причудливыми путями она ни водила его через бесчисленные перерождения, продолжает плести свою сложную, замысловатую паутину, связывающую воедино его прошлое, настоящее и грядущее существование самыми неожиданными, порой почти издевательскими узами совпадений. По возвращении домой Кайл, вопреки обыкновению предпочитавший оттачивать мастерство владения традиционным для ассасинов набором клинков — метательными ножами, короткими мечами, разнообразными скрытыми лезвиями, — неожиданно для самого себя увлёкся куда более необычным для их семейной традиции оружием: массивным двуручным мечом, отыскавшимся среди старого, давно заброшенного арсенала поместья. Клинок этот, судя по всему, оставшийся от кого-то из давних предков рода Молан, отличавшихся в своё время более разнообразным подходом к боевому мастерству, нежели принято было среди современных ассасинов, полагавшихся преимущественно на скрытность и точность коротких, лёгких клинков, привлёк внимание Кайла своей внушительной массой и той особой, брутальной мощью, что резко контрастировала с привычной для него утончённой техникой владения метательными ножами. — Зачем тебе подобная громадина? — с искренним недоумением спросил Гаррет, застав однажды своего бывшего ученика за отработкой замысловатых, силовых приёмов с этим массивным оружием на заднем дворе поместья. — Подобные мечи давно вышли из моды среди практикующих ассасинов. Слишком тяжёлые, слишком неповоротливые для нашего скрытного ремесла. — Считайте это своеобразным личным вызовом самому себе, — уклончиво ответил Кайл, продолжая методично отрабатывать очередной силовой замах. В действительности же истинная причина этого нового увлечения крылась куда глубже простого желания расширить собственный арсенал боевых навыков: работа с массивным, требующим колоссальной физической силы оружием позволяла ему хотя бы отчасти, пусть и в куда более скромном, контролируемом масштабе, дать выход той титанической мощи, что дремала глубоко внутри него, надёжно скрытая под маской умеренной, ничем не примечательной одарённости. Он тренировался с этим оружием методично, час за часом, день за днём, постепенно достигая того уровня мастерства, что позволял ему управляться с массивным клинком с почти невероятной, противоречащей всем законам физики лёгкостью и стремительностью, — результат, разумеется, не столько обычной физической силы, сколько тщательно скрываемой магической подпитки, незримо усиливающей каждое его движение. Бикросу, которому в ту пору исполнилось уже восемь лет, довелось стать свидетелем одной из подобных тренировок совершенно случайно — мальчик, как обычно, увязавшийся следом за старшим братом в один из редких свободных от иных обязанностей дней, застыл на пороге тренировочного двора, заворожённый открывшимся его взору зрелищем. Кайл, поглощённый собственными упражнениями, не сразу заметил появление брата, продолжая методично, с почти гипнотической плавностью движений отрабатывать сложную последовательность силовых приёмов, заставлявшую массивный клинок со свистом рассекать воздух, оставляя за собой едва уловимое, мерцающее в лучах послеполуденного солнца магическое сияние. — Кайл, это же самый огромный меч, что я когда-либо видел! — восторженно воскликнул наконец Бикрос, не в силах долее сдерживать переполнявшие его эмоции. Кайл, прервав тренировку, обернулся к брату с лёгкой, чуть смущённой улыбкой — редкий момент, когда его застали за занятием, изначально не предназначавшимся для посторонних глаз. — Он и вправду немаленький, — согласился он, опуская клинок остриём вниз и опираясь на него, точно на трость, демонстрируя тем самым впечатляющие истинные размеры оружия в сравнении с собственным, весьма немаленьким ростом. — А можно мне попробовать его поднять? — с загоревшимися от восторга глазами спросил Бикрос, подбегая ближе. Кайл, оценив взглядом субтильное телосложение восьмилетнего мальчика, невольно рассмеялся, представив себе, сколь комичной выглядела бы подобная попытка. — Боюсь, братишка, этот меч тебе пока не по силам, — мягко ответил он, взъерошив каштановые вихры брата свободной рукой. — Он и для меня самого достаточно тяжёл, что уж говорить о столь юном воине, как ты. — Но когда-нибудь я тоже научусь с ним управляться, вот увидишь! — с решительной убеждённостью, свойственной исключительно детям, заявил Бикрос, разглядывая массивное оружие с выражением, в котором явственно читалось зарождающееся, почти благоговейное восхищение. — Я буду тренироваться, как ты, и однажды стану таким же сильным! — Не сомневаюсь в этом ни секунды, — с тёплой, ободряющей улыбкой ответил Кайл, хотя где-то в глубине души невольно ощутил лёгкий укол беспокойства при мысли о том, сколь глубокий след в неокрепшей ещё душе младшего брата способно оставить подобное мимолётное, казалось бы, впечатление. С того самого дня Бикрос, к немалому, хотя и втайне польщённому изумлению Кайла, начал буквально бредить огромными мечами, то и дело выпрашивая у старшего брата позволения понаблюдать за очередной тренировкой, то мастеря себе из подручных материалов — деревянных досок и остатков ткани — грубое подобие массивного клинка, с которым носился по всему поместью, представляя себя великим воином, способным одолеть любого противника одним-единственным сокрушительным ударом. — Когда я вырасту большим, я обязательно буду тренироваться с таким же огромным мечом, как у тебя! — неизменно повторял он при каждом удобном случае, к неизменному веселью прочих домочадцев, ставших невольными свидетелями этого нового детского увлечения. Кайл, наблюдая за подобным энтузиазмом младшего брата, невольно задумывался о том, сколь причудливым образом переплетаются судьбы, — ведь если его смутная память о сюжете некогда прочитанной новеллы не подводила его в этом вопросе, увлечение массивным оружием, сходное с тем, что демонстрировал сейчас Бикрос, было свойственно и одному из ключевых персонажей грядущих, ещё не наступивших событий. «Быть может, — размышлял он с невольной, горьковатой иронией, — это простое, казалось бы, детское впечатление станет для тебя, братишка, куда более значимым поворотом судьбы, нежели ты сам способен сейчас предположить». Помимо неожиданной страсти к массивному оружию, Кайл на протяжении последних лет развивал в себе и куда более тонкое, требующее особой деликатности и обширных познаний мастерство — искусство обращения с ядами, что традиционно составляло важную, хотя и редко афишируемую часть арсенала опытного ассасина. Его интерес к этой области знаний коренился не столько в практической необходимости — хотя, разумеется, подобные навыки нередко оказывались весьма полезны в его профессиональной деятельности, — сколько в почти научном, исследовательском любопытстве, свойственном человеку, накопившему за долгие века существования обширные, хотя и разрозненные познания в самых разных областях человеческого знания. Он проводил долгие часы в маленькой, тщательно оборудованной лаборатории, устроенной им в укромном уголке поместья, экспериментируя с различными растительными экстрактами, изучая их взаимное действие, силу и особенности применения — от простейших снотворных настоек до куда более опасных, смертоносных составов, способных умертвить человека за считаные минуты, не оставив при этом практически никаких следов постороннего вмешательства. — Ты обращаешься с этими склянками так осторожно, будто они живые, — как-то раз заметила Нэлла, застав Кайла за очередным подобным экспериментом и с любопытством наблюдая за его сосредоточенными, точными движениями. — В некотором смысле, они действительно живые, — с лёгкой улыбкой ответил Кайл, не отрываясь от тонкой процедуры смешивания двух различных экстрактов в строго выверенных пропорциях. — Каждый яд обладает своим уникальным характером, своими особенностями воздействия, которые необходимо тщательно изучить, прежде чем браться за его применение. Небрежность в подобном деле может стоить не только чужой, но и собственной жизни экспериментатора. Когда Бикросу исполнилось девять лет, а его любопытство, свойственное этому возрасту, распространилось и на эту, куда более деликатную область познаний старшего брата, Кайл, тщательно взвесив все за и против, решился приобщить любознательного мальчика к самым основам этой науки — разумеется, в предельно безопасной, теоретической форме, без какого-либо практического контакта с действительно опасными веществами. — А это правда, что одна капелька яда способна убить целого взрослого человека? — с широко распахнутыми от любопытства и лёгкого, приятного ужаса глазами спросил Бикрос, разглядывая издалека, из безопасного далека, ряд аккуратно расставленных на полке разноцветных склянок. — Некоторые яды действительно обладают подобной силой, — подтвердил Кайл, тщательно следя за тем, чтобы брат держался на почтительном расстоянии от по-настоящему опасных составов. — Но запомни главное правило любого, кто желает изучать это искусство, братишка: яд сам по себе не является ни добром, ни злом. Всё зависит исключительно от того, в чьих руках он оказывается и с какой целью применяется. В умелых, ответственных руках даже самый смертоносный яд способен послужить исцелению — многие лекарства, если разобраться, представляют собой не что иное, как тщательно выверенные, безопасные дозы того, что в большем количестве стало бы смертельным ядом. — А ты научишь меня различать растения, из которых их делают? — с загоревшимся от неподдельного интереса взглядом спросил Бикрос. — Не сами яды, конечно, просто... растения? Кайл на мгновение задумался, тщательно взвешивая уместность подобного обучения для столь юного возраста, но в конечном счёте решил, что базовые, самые общие познания о ядовитых растениях местной флоры — знания, способные в будущем уберечь брата от случайного, непреднамеренного отравления в лесу или в собственном саду, — представляют собой скорее полезный, нежели опасный навык. — Хорошо, — согласился он наконец, — но начнём мы исключительно с изучения того, как распознавать и избегать опасные растения, а вовсе не с того, как их использовать. Это очень важное различие, Бикрос, и я хочу, чтобы ты хорошенько его запомнил, прежде чем мы продолжим. С той поры братья время от времени, во время своих обычных совместных прогулок по лесным угодьям поместья, принялись изучать местную флору с этой новой, необычной точки зрения — Кайл терпеливо указывал на неприметные с виду, но смертельно опасные растения, объясняя их характерные признаки и способы избежать случайного контакта с ними, а Бикрос, преисполненный несвойственной его возрасту серьёзности, старательно запоминал каждую деталь, гордясь тем, что старший брат доверяет ему подобные, как ему казалось, взрослые и ответственные знания. Нэлла, чей возраст к тому времени перевалил уже далеко за шестьдесят лет — почтенный, но всё же немалый срок для женщины, всю свою жизнь посвятившей тяжёлому труду в услужении чужой семье, — начала, с приближением очередной осени, заметно сдавать, хотя сама она, верная своей всегдашней стойкости, старательно скрывала от окружающих, и в особенности от самого Кайла, растущую слабость собственного тела. Кайл, впрочем, чьё многовековое чутьё на подобные вещи было отточено бесчисленными прежними прощаниями с теми, кого он успевал полюбить за долгие века своего существования, довольно быстро подметил тревожные признаки: как медленнее, чем прежде, двигалась Нэлла по коридорам поместья, как чаще, чем обычно, останавливалась она передохнуть на середине лестницы, как побледнело и осунулось со временем её обычно румяное, полное жизненной силы лицо. — Тебе следует больше отдыхать, — как-то раз мягко заметил он, застав её за очередной, явно непосильной для её пошатнувшегося здоровья хозяйственной работой. — Ты заслужила покой после стольких лет верной службы этому дому. — Глупости, — отмахнулась Нэлла с прежней, хотя и заметно ослабевшей энергией. — Я ещё вполне способна принести пользу, покуда во мне теплится хоть капля жизни. Кайл, впрочем, не оставил своих попыток облегчить бремя её повседневных обязанностей, и, воспользовавшись собственным, к тому времени уже достаточно весомым положением в доме, добился от домоправителя существенного сокращения возлагаемой на пожилую служанку работы, оставив за ней лишь самые необременительные, символические обязанности, что позволяло ей сохранять привычный распорядок дня, не изнуряя при этом свой ослабевший организм чрезмерными физическими нагрузками. Освободившееся время Нэлла посвящала теперь исключительно тому единственному занятию, что неизменно приносило ей истинную радость на протяжении всей её жизни, — общению с самим Кайлом, чья привязанность к пожилой служанке за прошедшие годы отнюдь не ослабла, вопреки его официальному статусу взрослого, состоявшегося мужчины, полноправного члена братства убийц рода Молан. — Расскажи мне ещё раз про морского змея, — как-то раз попросил он сам, к немалому изумлению Нэллы, много лет уже не слышавшей от повзрослевшего воспитанника подобной просьбы, свойственной, казалось бы, исключительно детским годам их совместной жизни. Нэлла тепло, хотя и с заметной, тщательно скрываемой грустью, улыбнулась этой неожиданной просьбе. — Ты уже давно перерос подобные сказки, мой хороший, — заметила она, впрочем, без малейшего намерения отказать в этой скромной просьбе. — Быть может, — согласился Кайл, устраиваясь у её ног точно так же, как делал это в далёком детстве. — Но мне всё равно хочется услышать её ещё раз. От тебя. И Нэлла, тронутая до глубины души этой невысказанной, но столь очевидной для неё самой причиной подобной просьбы, вновь принялась рассказывать давно знакомую историю про огромного морского змея, что спасал заблудившихся моряков светом собственной чешуи, — рассказывала тем же самым, чуть ослабевшим от прожитых лет, но всё ещё узнаваемым, любимым голосом, что сопровождал Кайла на протяжении всей его нынешней жизни с самого первого произнесённого им слова. Однажды поздним осенним вечером, когда за окнами поместья уже кружился первый, ещё робкий снег, предвещающий скорый приход зимы, Нэлла, против обыкновения, показалась Кайлу особенно уставшей и молчаливой на протяжении всего их привычного вечернего разговора. — С тобой всё хорошо? — с тревогой спросил он, заметив её необычную бледность и замедленность движений. — Просто немного устала сегодня, малыш, — ответила она с мягкой, успокаивающей улыбкой, хотя её голос при этом прозвучал заметно тише обычного. — Возраст, знаешь ли, берёт своё, ничего не поделаешь. Кайл, обладавший обострённым за долгие века существования чутьём на подобные вещи, ощутил в тот вечер особенно острое, необъяснимое рациональными доводами беспокойство, но, не желая тревожить и без того утомлённую служанку излишними расспросами, лишь помог ей устроиться поудобнее в постели, укрыв тёплым одеялом с той же бережностью, с какой некогда, много лет назад, она сама укрывала его самого в холодные зимние ночи. — Спи спокойно, Нэлла, — тихо произнёс он, задерживаясь у её постели чуть дольше обычного. — Я загляну к тебе с самого утра. — Ты всегда был хорошим мальчиком, Кайл, — неожиданно произнесла она, глядя на него с той особой, всепонимающей теплотой, что он так хорошо знал и любил на протяжении всей своей жизни в этом доме. — Что бы ни говорили тебе прочие, помни: ты заслуживаешь любви и счастья не меньше, чем любой другой человек на этом свете. — Ты тоже всегда была лучшим, что случилось со мной в этой жизни, — тихо ответил Кайл, чувствуя, как непрошеный ком подступает к горлу от этих неожиданно торжественных, будто прощальных слов. Нэлла лишь тепло улыбнулась в ответ, прикрывая уставшие глаза, и Кайл, пожелав ей спокойной ночи, покинул комнату, унося с собой смутное, тревожное предчувствие, природу которого не сумел бы объяснить даже самому себе. Той ночью Нэлла тихо, безмятежно уснула — и не проснулась более никогда. Кайл, как и обещал, заглянул в её комнату на следующее утро, неся с собой поднос с завтраком, который в последнее время повадился приносить ей лично, вместо того чтобы перепоручать эту заботу прочим слугам. Он застал Нэллу лежащей всё в той же позе, в какой оставил её накануне вечером, — с умиротворённым, безмятежным выражением на постаревшем, но по-прежнему родном для него лице. Он не сразу осознал произошедшее. Несколько долгих, мучительных секунд он просто стоял на пороге, глядя на её неподвижную фигуру, отказываясь принимать очевидную, но невыносимую истину, — прежде чем медленно, будто во сне, приблизился к постели и коснулся дрожащей рукой её похолодевшей щеки. Она ушла тихо, безмятежно, во сне, без боли и страданий — той самой лёгкой, спокойной смертью, о какой мечтает каждый смертный, проживший долгую, полную честного труда жизнь. Но для Кайла, повидавшего на своём веку больше смертей, чем способен вместить разум обычного человека, эта конкретная утрата пробила в его многострадальном сердце брешь, какую он не испытывал уже очень, очень давно. Он опустился на колени у её постели, всё ещё сжимая похолодевшую руку женщины, что была для него единственной по-настоящему безусловной, ничем не омрачённой любовью на протяжении всей его нынешней, столь непростой жизни, — и позволил себе, впервые за долгие годы напускной сдержанности, дать волю неудержимым, душащим горло рыданиям. — Прости меня, — шептал он сквозь слёзы, крепко сжимая её уже неподвижную ладонь. — Прости, что я не успел... не успел сказать тебе всего, что должен был сказать. Не успел отплатить тебе хотя бы малой толикой той любви, что ты дарила мне все эти годы, ничего не требуя взамен. Он оставался у её постели ещё очень долго, не в силах заставить себя покинуть комнату и тем самым окончательно признать необратимость случившегося, покуда обеспокоенная его долгим отсутствием Мелиссандра, придя проверить, отчего он задерживается, не обнаружила эту душераздирающую сцену и не поняла всё без единого лишнего слова. Похороны Нэллы, вопреки обыкновенно скромному положению простой служанки в строгой иерархии поместья, прошли с куда большими почестями, нежели то было заведено для прочей прислуги, — Кайл, воспользовавшись всем своим влиянием, накопленным за годы верной службы роду, настоял на этом с той решимостью, что не оставляла места для возражений даже со стороны самого патриарха. Он самолично выбрал место для её последнего упокоения — тихую, укромную полянку неподалёку от той самой лесной пещеры, где он проводил свои тайные тренировки, полянку, что, по его собственным словам, напоминала ему покой и умиротворение, каким Нэлла всегда, при жизни, окружала его собственное израненное сердце. Стоя у свежей могилы в окружении немногочисленных, но искренне скорбящих домочадцев — сюда пришли попрощаться и Мелиссандра, тихо утиравшая слёзы, и даже сам обычно сдержанный Рон, пусть и не столь близко знавший пожилую служанку, но искренне уважавший её многолетнюю преданность старшему сыну, и маленький, растерянный Бикрос, крепко державшийся за руку матери, не до конца понимающий всю тяжесть произошедшего, но безошибочно чувствующий глубокое горе любимого старшего брата, — Кайл произнёс негромкую, но исполненную глубочайшего чувства прощальную речь. — Нэлла не была рождена в знатной семье, не обладала ни магическим даром, ни выдающимся положением в обществе, — начал он, стараясь удержать голос от предательской дрожи. — Но она обладала тем, что оказывается куда важнее любого высокого происхождения или магического таланта, — безграничной, ничем не обусловленной способностью любить. Она стала для меня той матерью, какой я никогда не знал по крови, тем якорем, что удерживал меня на плаву в самые тёмные периоды моей жизни. Я обязан ей куда большим, нежели способен выразить словами, и буду вечно благодарен судьбе за то, что она свела меня с этим удивительным, самоотверженным человеком. Он замолчал на мгновение, собираясь с силами для последних, самых важных слов прощания, — слов, что он, обладая своим уникальным, накопленным за долгие века познанием о природе смерти и загробного покоя, произносил не просто как формальную дань традиции, но как искреннее, исполненное глубокого смысла благословение. — Отец Вечного Покоя, — тихо, но отчётливо произнёс он, обращаясь к тому самому божеству, чья таинственная воля, как он прекрасно знал по собственному многовековому опыту, определяла судьбу каждой души после её ухода из этого бренного мира, — прошу тебя, даруй этой доброй, самоотверженной женщине истинный покой, какого она заслуживает после долгой, полной честного труда и безграничной любви жизни. Пусть её душа наконец обретёт тот отдых, в котором так долго нуждалась, свободная от тягот и невзгод этого мира. Она была светом во тьме для многих, включая меня самого, и заслуживает вечного, безмятежного покоя в награду за эту доброту. Он опустился на колени у могилы, положив ладонь на свежую землю, и, к удивлению немногих присутствующих, обладавших хоть каким-то магическим чутьём, ощутил в тот момент странное, едва уловимое тепло, разлившееся из-под земли, — быть может, лишь плод его собственного воображения, измученного горем, а быть может, истинный отклик самого Отца Вечного Покоя на его искреннюю, исполненную любви молитву. «Покойся с миром, Нэлла, — подумал он, поднимаясь наконец на ноги. — Ты дала мне больше, чем я когда-либо смогу отплатить, и я обещаю тебе: я пронесу твою любовь и твои уроки через всю свою оставшуюся жизнь, сколько бы их ещё ни было мне отпущено». В последующие недели Кайл, вопреки собственным ожиданиям, обнаружил, что горе от потери Нэллы, хотя и не отступало полностью, постепенно трансформировалось во что-то иное — в тихую, светлую благодарность за годы, что им довелось провести вместе, за ту безусловную любовь, что она дарила ему без остатка на протяжении всей его жизни в этом некогда чуждом ему доме. Мелиссандра, тонко чувствовавшая глубину его переживаний, старалась в эти трудные недели окружить пасынка особой заботой, не навязчивой, но неизменно ощутимой, — то приглашала его на совместные трапезы чаще обычного, то просто присаживалась рядом в вечерние часы, деля с ним молчаливое общество, не требуя при этом никаких слов, если он сам не был готов их произнести. Бикрос, со свойственной детям простотой и искренностью, тоже старался, как умел, поддержать любимого старшего брата — то приносил ему собственноручно нарисованные, незамысловатые картинки, призванные, по его собственному разумению, поднять настроение, то просто молча устраивался рядом, прижавшись к боку Кайла с той доверчивой нежностью, что сама по себе служила лучшим лекарством от снедающей его печали. — Она теперь на небесах, да? — как-то раз спросил Бикрос, когда они вдвоём сидели на той самой полянке, где нашла своё последнее упокоение Нэлла, наблюдая за тем, как первый снег постепенно укрывает свежую могилу мягким, белоснежным покровом. — В некотором смысле, да, — тихо ответил Кайл, обнимая брата за плечи. — Она обрела покой, какого заслуживала после долгой, полной труда и любви жизни. И знаешь что, братишка? Я верю, что часть её любви навсегда осталась здесь, с нами, во всех тех уроках доброты и заботы, что она успела нам преподать. Бикрос молча кивнул, прижимаясь ещё крепче к боку старшего брата, и Кайл, глядя на падающий снег, впервые за долгие недели после утраты ощутил в своей многострадальной душе хрупкое, но неоспоримое умиротворение — то самое умиротворение, что, как он прекрасно понимал, и являлось истинным, драгоценнейшим наследием, оставленным ему Нэллой на прощание. Спустя несколько месяцев после похорон Нэллы, когда острота горя понемногу уступила место тихой, светлой памяти, Кайл, вновь погрузившись в привычный ритм повседневных обязанностей, всё чаще замечал, сколь причудливым образом переплетаются между собой различные нити его нынешнего существования — Джур Темз и её будущее материнство по отношению к его собственному грядущему перерождению, растущее увлечение Бикроса массивным оружием, эхом отдающееся в будущем сюжете известной ему новеллы, его собственное всё углубляющееся мастерство в обращении с ядами, готовое однажды сослужить ему добрую службу в куда более серьёзных, нежели простое ученичество, обстоятельствах. «Быть может, — размышлял он однажды поздним вечером, сидя в одиночестве в своей комнате и разглядывая огонь свечи, — ничего в этой жизни не происходит совершенно случайно. Быть может, каждое событие, сколь бы незначительным оно ни казалось на первый взгляд, служит частью куда более масштабного, продуманного узора, что судьба неспешно, но неумолимо ткёт вокруг меня на протяжении всех этих бесчисленных перерождений». Он вспоминал слова Нэллы, произнесённые ею в их самый последний совместный вечер, — слова о том, что он заслуживает любви и счастья не меньше прочих людей, — и находил в них странное, но крепнущее со временем утешение перед лицом всех тех испытаний, что, как подсказывало ему смутное, но неотступное предчувствие, ожидали его в не столь уж отдалённом будущем. Письмо от Джур Темз, полученное им спустя несколько недель после их памятного знакомства, — короткое, но исполненное искренней теплоты послание, в котором девушка сообщала о благополучном завершении её собственных дел в столице и вновь подтверждала готовность оказать ему услугу в любое удобное для него время, — Кайл бережно сохранил среди прочих значимых для него бумаг, интуитивно чувствуя, что рано или поздно ему действительно доведётся вспомнить об этом обещании при обстоятельствах куда более серьёзных, нежели простая вежливая благодарность за спасённую жизнь. Бикрос же, чья привязанность к массивным мечам и незаурядное для его возраста любопытство к премудростям обращения с ядовитыми растениями продолжали крепнуть день ото дня, всё чаще заявлял о своём твёрдом намерении однажды сравняться в мастерстве со старшим братом, — намерение, что Кайл, зная то немногое, что было ему известно о грядущей судьбе брата, воспринимал теперь с особой, тщательно скрываемой смесью нежности и тревоги. «Расти сильным, братишка, — думал он, наблюдая за очередной решительной попыткой Бикроса подражать его собственным тренировочным движениям при помощи самодельного деревянного меча. — Расти сильным и мудрым, ибо тебе, быть может, предстоит сыграть куда более значимую роль в судьбе этого мира, нежели ты сам способен сейчас предположить. А я, покуда у меня остаётся хоть толика отпущенного мне времени, сделаю всё, что в моих силах, чтобы подготовить тебя к этому предназначению, оставаясь притом твоим любящим старшим братом, а не просто безликим орудием неведомой тебе судьбы». Так, шаг за шагом, год за годом, продолжала разворачиваться жизнь семьи Молан, пока ещё, по счастью, не ведающей о том, сколь стремительно приближается час их величайшего испытания.