Глава 7. Падение дома Молан

Предчувствие беды, преследовавшее Кайла на протяжении многих последних лет, обрело наконец пугающе конкретные, неотвратимые очертания той поздней весной, когда Бикросу исполнилось десять лет, а самому Кайлу — двадцать три года. Донесения о передвижениях сил организации Рука, поступавшие в поместье с пугающей регулярностью на протяжении последних месяцев, в один момент сложились в недвусмысленную, зловещую картину: враг более не довольствовался устранением союзников и торговых партнёров рода издалека. Рука готовилась нанести удар в самое сердце владений Молан. Кайл, чья память о сюжете некогда прочитанной новеллы обрела к этому моменту почти пугающую ясность, будто сама неотвратимость надвигающейся катастрофы стирала завесу времени, отделявшую его нынешнее сознание от воспоминаний давно минувшей, первой его жизни, знал теперь совершенно точно: дни, оставшиеся до рокового столкновения, можно было пересчитать по пальцам одной руки. Он не позволил себе, впрочем, поддаться панике или отчаянию. Вместо этого он принялся методично, с хладнокровием, отточенным столетиями подобных приготовлений в самых разных прожитых прежде жизнях, готовиться к неизбежному — не столько к победе, в возможность которой, зная истинный масштаб надвигающейся угрозы, он не питал особых иллюзий, сколько к спасению тех немногих людей, что успели стать по-настоящему дорогими его многострадальному сердцу за годы, проведённые в этом некогда чуждом ему доме. Одним из первых, важнейших шагов в этой тайной подготовке стало создание особого артефакта — небольшого, на первый взгляд совершенно непримечательного холщового мешка, зачарованного Кайлом при помощи древнего, кропотливо восстановленного им по крупицам из самых редких, полузабытых фолиантов поместной библиотеки заклинания пространственного расширения. Снаружи мешок этот выглядел не крупнее обычного дорожного кошеля, какой мог бы носить на поясе любой путешественник, но внутри его крошечного, на первый взгляд, объёма скрывалось пространство, многократно превосходящее видимые размеры этого скромного вместилища. Кайл наполнял этот мешок на протяжении многих недель, тщательно продумывая каждую деталь необходимого содержимого: увесистый запас золотых монет, способный обеспечить безбедное существование не одной семье на протяжении долгих лет; полный комплект документов, тщательно подделанных им самим при помощи навыков, приобретённых за годы ученичества, — документов, способных подтвердить личность любого человека, кто предъявит их от имени вымышленной, но абсолютно достоверной на бумаге семьи; запасы целебных снадобий и противоядий на случай самых разных непредвиденных обстоятельств; тёплую одежду, способную защитить от холода в любом климате; и, что немаловажно, подробную, собственноручно составленную им карту с отмеченными безопасными, нейтральными городами на дальних окраинах королевства, где Мелиссандра с сыном могли бы затеряться среди множества прочих переселенцев, не привлекая к себе никакого лишнего внимания. Кайл сознательно не стал указывать в числе подобных убежищ поместье своего дяди Филиса Берга — тот самый, что некогда предлагал ему приют в письме, — рассудив, что впутывать ни в чём не повинного родственника в эту смертельно опасную историю означало бы подвергнуть и его самого ненужному, незаслуженному риску. Завершив приготовление этого драгоценного, без преувеличения бесценного в грядущих обстоятельствах мешка, Кайл выбрал подходящий момент, чтобы без свидетелей переговорить с Мелиссандрой, чья проницательность и внутренняя сила характера, проявленные ею за годы их знакомства, убедили его в том, что именно ей, а не кому-либо иному в доме, следует доверить эту жизненно важную ношу. — Госпожа, — произнёс он тихо, отыскав её однажды вечером в одиночестве в её собственной гостиной, — мне нужно поговорить с вами о вещи чрезвычайной важности, и я прошу вас выслушать меня внимательно, не перебивая, покуда я не закончу. Мелиссандра, безошибочно уловившая необычную серьёзность в голосе пасынка, отложила в сторону документы и внимательно посмотрела на него, готовясь слушать. — Существует угроза нашей семье, — продолжил Кайл, тщательно подбирая слова, чтобы не вызвать преждевременной паники, но при этом донести всю серьёзность положения. — Угроза, что может обрести реальные очертания в самое ближайшее время, быть может, уже в течение нескольких недель. Я не могу раскрыть вам всех деталей — по многим причинам, объяснить которые сейчас нет никакой возможности, — но прошу вас довериться мне и запомнить то, что я собираюсь вам передать. С этими словами он протянул ей небольшой, неприметный холщовый мешок. — Внутри этого мешка, — продолжил он, — вы найдёте всё необходимое для того, чтобы обеспечить безопасность себе и Бикросу, если случится наихудшее: деньги, документы, снадобья, магические свитки для перемещения, просто разорвите их, карту с указанием безопасных убежищ. Пространство внутри него значительно больше, нежели кажется снаружи, — это зачарованный артефакт, созданный специально для подобного чрезвычайного случая. Носите его при себе постоянно, госпожа, не снимая ни днём, ни ночью, начиная с этого самого момента. Мелиссандра, ощутившая необычную тяжесть содержимого мешка, несмотря на его скромные внешние размеры, изумлённо взглянула на пасынка, начиная осознавать истинный масштаб той угрозы, о которой он говорил. — Кайл, — тихо, с плохо скрываемой тревогой в голосе спросила она, — насколько всё серьёзно? — Достаточно серьёзно, чтобы я счёл необходимым принять подобные меры предосторожности, госпожа, — честно ответил Кайл, не желая лгать женщине, что за прошедшие годы стала для него почти настоящей матерью. — Если наступит момент, когда я скажу вам бежать и укрыться, не медлите ни секунды. Хватайте Бикроса и бегите, используя содержимое этого мешка, чтобы обеспечить вашу общую безопасность. Не оглядывайтесь назад, что бы вы ни услышали или ни увидели позади себя. Обещайте мне это. Мелиссандра долго молчала, до глубины души потрясённая как самим содержанием этого разговора, так и той несвойственной юноше серьёзностью, с какой он излагал свои инструкции. — Обещаю, — произнесла она наконец тихо, крепко сжимая драгоценный мешок в руках. — Но, Кайл... а как же ты сам? Что будет с тобой в этой опасной ситуации? Кайл невесело улыбнулся этому вопросу, тщательно скрывая за этой улыбкой глубину собственных, куда более мрачных предчувствий относительно своей личной судьбы в грядущих событиях. — Обо мне не беспокойтесь, госпожа, — ответил он уклончиво. — Моя единственная забота — обеспечить вашу безопасность и безопасность Бикроса. Всё остальное не имеет значения. Он не стал уточнять, сколь буквально следует понимать эти его слова, и Мелиссандра, слишком встревоженная и обеспокоенная услышанным, чтобы настаивать на дальнейших расспросах, лишь молча кивнула, крепко прижимая к груди драгоценный, зачарованный мешок — тот самый, что, как оказалось совсем скоро, суждено было стать единственным материальным наследием, оставленным ей и её сыну от того, кто пожертвует собой ради их общего спасения. За несколько дней до рокового нападения по поместью Молан начали расползаться те неуловимые, трудно поддающиеся точному определению приметы приближающейся беды, что улавливает скорее не разум, но некое глубинное, звериное чутьё, доставшееся людям в наследство от далёких, куда более диких предков. Кайл, чьё подобное чутьё было отточено не только природным даром, но и многими веками накопленного опыта выживания в самых разных, зачастую смертельно опасных обстоятельствах, ощущал нарастающее беспокойство почти физически — покалыванием в кончиках пальцев, необъяснимой тяжестью в груди, тревожным напряжением, что не позволяло ему полноценно отдыхать даже в редкие часы, отведённые для сна. Патриарх, чьё здоровье и без того уже давно оставляло желать лучшего, в те дни выглядел особенно измождённым и постаревшим, будто и его старое, много повидавшее на своём веку тело откликалось на приближение неотвратимой развязки собственным, безмолвным предчувствием. Он всё чаще запирался в своём кабинете, отдавая распоряжения об усилении охраны поместья, о проверке всех потайных ходов и аварийных выходов, о запасах провизии на случай длительной осады, — распоряжения, что красноречивее любых слов свидетельствовали о степени его собственной, тщательно скрываемой от домочадцев тревоги. Рон, чья профессиональная выучка ассасина включала в себя и умение улавливать малейшие изменения в окружающей обстановке, тоже заметно посерьёзнел в эти последние, тревожные дни, чаще обычного задерживаясь допоздна на встречах с доверенными информаторами рода, пытаясь выяснить хоть что-то о конкретных планах и намерениях затаившегося где-то в тени врага. Мелиссандра, хотя и не была посвящена в детали грозящей семье опасности, тем не менее интуитивно, чисто по-женски ощущала растущее напряжение, разлитое в самом воздухе поместья, и всё чаще, безо всякой видимой причины, старалась держать Бикроса поближе к себе, не отпуская его гулять в одиночестве по обширным угодьям, к которым мальчик давно уже привык за прошедшие десять лет беззаботного детства. Сам же Бикрос, чьё детское чутьё, лишённое ещё циничного, взрослого рационализма, порой оказывается острее самой изощрённой взрослой проницательности, тоже подмечал странную перемену в привычной атмосфере родного дома. — Кайл, а почему все вокруг стали такими грустными в последнее время? — спросил он как-то раз, устроившись рядом со старшим братом на их привычном месте в саду, где они нередко коротали вечера за неспешными разговорами. Кайл, тщательно взвешивая, сколько правды можно позволить себе открыть десятилетнему мальчику, не вселяя в него при этом излишнего, неоправданного страха, ответил уклончиво, но не солгав при этом ни единым словом: — Иногда взрослые беспокоятся о вещах, которые ещё не случились, братишка, — произнёс он, взъерошив каштановые вихры брата привычным жестом. — Но что бы ни произошло, помни одно: я всегда буду делать всё возможное, чтобы защитить тебя и нашу семью. Обещаю тебе это. Бикрос, вполне удовлетворённый подобным ответом, кивнул с той безоговорочной, доверчивой верой в непогрешимость старшего брата, что свойственна лишь самым маленьким детям, ещё не познавшим на собственном горьком опыте всей жестокости и непредсказуемости окружающего мира, — веры, которой очень скоро предстояло подвергнуться самому суровому из возможных испытаний. Вечер накануне рокового нападения запомнился Кайлу с пронзительной, почти болезненной отчётливостью — быть может, потому что некая глубинная часть его многовекового существа уже тогда безошибочно чувствовала: этот обыкновенный, ничем особо не примечательный семейный ужин станет последним в череде подобных мирных, безмятежных вечеров, что ему довелось разделить с обретённой им семьёй. За длинным обеденным столом в тот вечер собрались все — и заметно осунувшийся, но всё ещё сохранявший привычную суровую невозмутимость патриарх, и матриарх, чья природная теплота, несмотря на прожитые годы и накопленную с ними мудрую сдержанность, по-прежнему то и дело прорывалась в её обращении с младшим внуком, и Рон с Мелиссандрой, обменивавшиеся друг с другом теми короткими, полными невысказанной тревоги взглядами, что свойственны супругам, интуитивно чувствующим приближение общей беды, но не желающим тревожить этим предчувствием остальных членов семьи. Бикрос, ничего не подозревавший о нависшей над домом угрозе, оживлённо рассказывал за столом о своих последних успехах в тренировках с деревянным учебным мечом, которым Кайл, поддавшись настойчивым просьбам брата, всё же начал заниматься с ним в самой безопасной, щадящей форме. — А наставник Гаррет сказал, что у меня неплохо получается держать равновесие! — с гордостью сообщил мальчик, размахивая воображаемым клинком прямо за столом, к добродушному неодобрению матери, тут же велевшей ему вернуться к трапезе подобающим образом. Кайл, наблюдая за этой обыденной, наполненной простым семейным теплом сценой, поймал себя на настойчивом, почти болезненном желании навсегда запечатлеть в памяти каждую мельчайшую деталь происходящего — смех Бикроса, тёплую полуулыбку Мелиссандры, даже привычную суровую невозмутимость патриарха, восседавшего во главе стола. Что-то внутри него, некое смутное, но неотступное предчувствие, настойчиво нашёптывало, что подобных вечеров осталось не так уж много, и он, вопреки обыкновению стараясь не поддаваться подобным мрачным мыслям в присутствии семьи, всё же не мог полностью отогнать от себя эту тревожную, гнетущую тень. После ужина, когда домочадцы начали расходиться по своим покоям, Кайл ненадолго задержался в коридоре, перехватив Рона на пути к его комнате. — Отец, — тихо произнёс он, — я хотел бы, чтобы ты знал: что бы ни случилось в ближайшие дни, я сделаю всё, что в моих силах, чтобы защитить нашу семью. Рон, слегка удивлённый этим неожиданным, исполненным необычной торжественности заявлением, внимательно посмотрел на сына. — Ты тревожишься о чём-то конкретном? — спросил он, безошибочно уловив в голосе Кайла непривычные нотки серьёзности. — Скорее общее предчувствие, нежели конкретное знание, — уклончиво ответил Кайл, не желая раньше времени раскрывать отцу весь масштаб грозящей опасности. — Но прошу тебя, будь осторожен в ближайшие дни. Удвой личную охрану, если можешь. Доверься мне в этом вопросе. Рон долго, изучающе смотрел на сына, будто пытаясь разглядеть за этими словами нечто большее, чем простую сыновью заботу, но в конечном счёте лишь молча кивнул. — Хорошо, — произнёс он наконец. — Я прислушаюсь к твоему совету. Он немного помедлил, будто желая добавить что-то ещё, но, как то уже случалось прежде бесчисленное количество раз, застарелая привычка эмоциональной сдержанности взяла верх, и он лишь коротко попрощался, удаляясь в собственные покои, оставив Кайла в одиночестве размышлять о том, сколь многое осталось невысказанным между ними за все эти годы, — и сколь малым временем они, быть может, всё ещё располагали, чтобы исправить это упущение. Атака началась глубокой ночью, спустя всего неделю после того памятного разговора с Мелиссандрой, — и началась она с той внезапностью и слаженностью, что не оставляли ни малейших сомнений в тщательности и долгосрочности планирования этого нападения. Кайл, чьи обострённые за долгие века существования чувства безошибочно уловили первые, едва заметные признаки надвигающейся опасности — противоестественную тишину, внезапно воцарившуюся в окрестном лесу, едва уловимый, чуждый привкус магии, разлитой в ночном воздухе, — вскочил с постели за считаные секунды до того, как первые крики тревоги разнеслись по коридорам поместья. — Началось, — прошептал он самому себе, стремительно облачаясь в боевое снаряжение и хватая собственное оружие — как привычные метательные ножи, так и, вопреки обыкновению, тот самый массивный двуручный меч, что он так долго и упорно осваивал в тайне от прочих домочадцев. Крики тревоги, разорвавшие ночную тишину поместья спустя несколько мгновений после того, как Кайл вскочил с постели, повинуясь обострённому за долгие века существования чутью на опасность, быстро сливались в один сплошной, панический гул, доносившийся, казалось, одновременно со всех концов огромного дома. Кайл, стремительно продвигаясь по коридорам в сторону покоев Мелиссандры, успевал краем глаза замечать разворачивающиеся вокруг него сцены хаоса и разрушения: перепуганных слуг, в панике мечущихся между горящими комнатами; первые тела погибших защитников, уже усеявшие пол некогда мирных коридоров; отблески пламени, пляшущие на стенах через разбитые окна, за которыми полыхало восточное крыло поместья. Он видел, как один из молодых, едва прошедших посвящение ассасинов рода, парнишка не старше пятнадцати лет, отчаянно пытался отбиться от превосходящего его силой противника, облачённого в тёмные, лишённые опознавательных знаков одеяния только звезда на груди, — и не успел, к своему собственному горькому сожалению, вмешаться прежде, чем противник нанёс смертельный удар, оборвавший короткую, едва начавшуюся жизнь этого юноши. «Нет времени скорбеть о каждой потере, — заставил себя подумать Кайл, стискивая зубы от бессильной ярости и горя, охвативших его при виде этой бессмысленной смерти. — Сейчас моя единственная задача — добраться до Мелиссандры и Бикроса прежде, чем опасность настигнет их самих». Он ускорил бег, используя ту нечеловеческую скорость передвижения, что долгие годы тщательно скрывал от посторонних глаз, преодолевая оставшееся расстояние до покоев мачехи за считаные секунды, показавшиеся ему, впрочем, самой мучительной вечностью. Ворвавшись в покои мачехи, Кайл обнаружил её уже стоящей на ногах, облачённой в наспех накинутый халат, крепко прижимающей к себе перепуганного, разбуженного среди ночи криками Бикроса, — Мелиссандра, к его немалому облегчению, оказалась достаточно собранной и хладнокровной даже перед лицом столь внезапной, ужасающей опасности, чтобы не поддаться панике в первые же критические минуты. — Кайл! — воскликнула она, и в её голосе облегчение мешалось с неподдельным ужасом. — Слава богам, ты здесь. Что происходит? Мы слышали крики, звон оружия... — Это то самое нападение, о котором я вас предупреждал, госпожа, — быстро ответил Кайл, бросая настороженный взгляд в сторону коридора, откуда в любой момент могла появиться новая угроза. — Мешок при вас? Мелиссандра, не тратя времени на лишние вопросы, продемонстрировала небольшую сумку, перекинутую через плечо, — тот самый зачарованный артефакт, что она, верная данному обещанию, действительно не снимала с момента их памятного разговора. — Хорошо, — с облегчением кивнул Кайл. — Следуйте за мной немедленно. И, госпожа, что бы вы ни увидели по пути — не останавливайтесь и не оглядывайтесь. Наша единственная цель сейчас — как можно быстрее добраться до безопасного укрытия. Бикрос, всё ещё дрожащий от страха, но, вопреки юному возрасту, находящий в себе силы сохранять относительное самообладание в присутствии старшего брата, вцепился одной рукой в подол материнской юбки, а другую протянул к Кайлу. — Ты нас защитишь? — тихо, дрожащим голосом спросил он. — Всегда, братишка, — твёрдо ответил Кайл, беря маленькую ладонь брата в свою собственную на краткий, ободряющий миг, прежде чем вновь высвободить руку для боя, если таковой потребуется по пути. — А теперь идёмте, быстро и тихо. Путь к потайному входу в подземные ходы оказался куда более опасным, нежели Кайл рассчитывал изначально. Дважды им пришлось резко менять маршрут, огибая вспыхнувшие на их пути очаги ожесточённого сражения между защитниками поместья и наступающими силами Руки, и один раз Кайлу пришлось лично вступить в скоротечную, но яростную стычку с двумя проникшими в это крыло дома вражескими лазутчиками, прежде чем продолжить путь, таща за собой перепуганную, но исполненную решимости не поддаваться панике Мелиссандру с сыном. — Почти пришли, — успокаивающе произнёс он, когда впереди наконец показалась знакомая, неприметная панель в стене, скрывающая вход в спасительную сеть подземных туннелей. Он повёл их стремительным, но выверенным маршрутом к неприметной панели в стене одного из дальних коридоров поместья — потайному входу в разветвлённую сеть подземных ходов, что были прорыты под поместьем Молан ещё несколько поколений назад, на случай подобных чрезвычайных обстоятельств, и о существовании которых, помимо самого Кайла, знали лишь считаные единицы домочадцев. — Эти ходы выведут вас к лесной пещере на границе владений, — быстро объяснял он, увлекая за собой перепуганную семью по узкому, едва освещённому редкими факелами подземному коридору. — Оставайтесь там и не показывайтесь наружу, что бы вы ни услышали снаружи, покуда я сам не приду за вами или покуда не минует достаточно времени, чтобы убедиться в безопасности. Он довёл их до небольшой, тщательно скрытой пещеры в самой глубине подземной сети — надёжного убежища, оснащённого им заранее скромным запасом провизии и воды на случай продолжительного укрытия, — и, убедившись, что Мелиссандра и Бикрос надёжно устроены в этом временном пристанище, повернулся, чтобы вернуться на поверхность. — Кайл, постой! — испуганно воскликнул Бикрос, вцепившись в рукав старшего брата. — А как же папа? Где он? Ты должен найти его! Кайл замер, ощутив, как эти простые, полные детского страха слова брата пронзают его сердце острее любого клинка. Он и сам, разумеется, помнил об отце, но здравый смысл, отточенный годами тренировок, подсказывал ему сосредоточиться прежде всего на безопасности тех, кого он уже успел укрыть в этом надёжном убежище. — Пожалуйста, Кайл, — умоляюще повторил Бикрос, глаза которого уже наполнились слезами неподдельного страха за судьбу отца. — Ты должен его найти! Пожалуйста! Кайл посмотрел на испуганное, полное мольбы лицо младшего брата и ощутил, как его собственная решимость, и без того непоколебимая, лишь укрепляется от этой искренней, детской просьбы. — Я найду его, — твёрдо пообещал он, опускаясь на одно колено, чтобы оказаться на одном уровне с братом. — Обещаю тебе, Бикрос. Но ты должен остаться здесь, с матерью, и не покидать это укрытие ни при каких обстоятельствах, что бы ты ни услышал снаружи. Сможешь сделать это ради меня? Бикрос, всё ещё дрожащий от страха, но, вопреки своему юному возрасту, нашедший в себе достаточно решимости, чтобы кивнуть в знак согласия, крепко обнял старшего брата. — Будь осторожен, — прошептал он срывающимся голосом. — Всегда осторожен, братишка, — с натянутой, ободряющей улыбкой ответил Кайл, в последний раз взъерошив каштановые вихры брата, прежде чем подняться на ноги и повернуться к Мелиссандре. — Берегите его, госпожа, — произнёс он тихо. — Что бы ни случилось дальше. Мелиссандра, крепко прижимая к себе сына, лишь молча кивнула, не в силах произнести ни слова от переполнявшего её страха за судьбу пасынка, отправляющегося в самое сердце разгорающейся битвы. Кайл, не позволив себе более ни секунды промедления, развернулся и стремительно бросился обратно по подземному коридору, ведущему к поверхности, — навстречу той катастрофе, что уже давно предвидел, но к полному масштабу которой, как выяснилось совсем скоро, не был готов даже он сам, при всём своём многовековом опыте. То, что Кайл обнаружил, вернувшись на поверхность и устремившись к главному крылу поместья, где, по его расчётам, должен был находиться отец, превзошло самые мрачные из его предчувствий. Внутренний двор поместья, ещё несколько часов назад являвший собой картину мирного, безмятежного сна огромного дома, теперь представлял собой настоящее поле битвы: тела погибших защитников усеивали землю тут и там, пламя пожирало часть восточного крыла, а в самом центре этого хаоса, у входа в главный зал, Кайл увидел зрелище, заставившее его замереть на месте от ужаса, редко посещавшего его многострадальную, повидавшую немало смертей за долгие века существования душу. Патриарх рода — тот самый суровый, непреклонный старик, что на протяжении всей жизни Кайла демонстрировал ему лишь холодную отстранённость и расчётливую оценку полезности, — лежал бездыханным на каменных плитах двора, а стоявшая рядом с ним матриарх — та самая женщина, что некогда, при самом первом появлении Кайла в этом доме, проявила к нему неожиданную теплоту, — в этот самый момент испускала последний, полный муки вздох под безжалостным натиском существа, чей облик заставил кровь застыть в жилах даже такого повидавшего многое человека, каким являлся Кайл. Существо это, при ближайшем рассмотрении, оказалось отнюдь не обычным человеком, дракон-полукровка. Кайл, чья память о полузабытом сюжете некогда прочитанной новеллы обрела в этот жуткий момент кристальную, пугающую ясность, вспомнил теперь, что подобные существа — редчайшие, почти мифические создания, порождённые запретным, крайне редким смешением драконьей и человеческой крови, — время от времени упоминались на страницах знакомой ему истории в качестве наиболее опасных, элитных орудий убийства, используемых наиболее могущественными и зловещими организациями этого мира. Что удивительно, этот дракон полукровка отличался от того, которого описывали в самой новелле. Может это еще один эксперимент безумной Белой Звезды? Существо, вырвав когтистой лапой последний вздох из груди умирающей матриарх, небрежно отбросило обмякшее тело в сторону, будто оно не представляло собой ничего более значимого, чем сломанная кукла, и медленно, с пугающей, нечеловеческой грацией повернуло голову в сторону новоприбывшего Кайла, различив, судя по всему, его присутствие благодаря какому-то дополнительному, недоступному обычным людям чувству. — Ещё один Молан, — произнёс дракон-полукровка низким, скрежещущим голосом, в котором явственно проступали нотки нечеловеческого, первобытного рычания. — Что ж, тем лучше. Приказано не оставлять свидетелей. Кайл, ощущая, как в его жилах закипает магическая сила, доселе тщательно скрываемая под многолетней маской умеренной, ничем не примечательной одарённости, понял в этот самый миг, что время для дальнейшей скрытности безвозвратно миновало. Если он желал выжить в этом столкновении — а куда важнее, если он желал отыскать и спасти отца, — ему предстояло впервые за всю свою нынешнюю жизнь раскрыть хотя бы часть той истинной, титанической мощи, что он так долго и тщательно прятал от посторонних глаз. Прежде чем броситься в схватку с существом, только что оборвавшим жизни патриарха и матриарх, Кайл на одно короткое, но показавшееся ему бесконечным мгновение застыл на месте, парализованный чудовищностью открывшегося ему зрелища. Сколько бы жизней он ни прожил, сколько бы смертей ни повидал на своём долгом, извилистом пути через бесчисленные перерождения, вид этих двух людей — суровых, порой холодных к нему, но всё же остававшихся частью его семьи, — распростёртых бездыханными на окровавленных камнях родного двора, пробудил в его многострадальной душе волну ярости и горя такой силы, что на мгновение угрожал захлестнуть даже его многовековое, тщательно выработанное самообладание. Он вспомнил, вопреки всей чудовищности момента, тот далёкий вечер, когда патриарх, вопреки обыкновению, разрешил ему присутствовать при обсуждении угрозы со стороны Руки, — робкое, но всё же реальное признание его значимости в глазах старика. Вспомнил редкие моменты, когда матриарх, единственная во всей старшей части семьи, проявляла к нему хоть каплю неформальной теплоты, — тот самый день его самого первого появления в этом доме, когда именно она настояла на том, чтобы не оставлять гостя с младенцем мёрзнуть у ворот. «Они не заслужили подобной смерти, — с холодной, кристаллизующейся в конкретное действие яростью подумал он, стискивая рукоять своего клинка. — Никто не заслуживает быть растерзанным подобно скоту на процедуре забоя». Дракон-полукровка, покончив с этими двумя жертвами, неспешно повернулся к вновь прибывшему противнику, и в его нечеловеческих, горящих золотым огнём глазах Кайл прочёл нескрываемое, почти издевательское превосходство существа, привыкшего одерживать лёгкие, безоговорочные победы над любым брошенным против него противником. То, что последовало за первоначальным обменом репликами, оказалось поединком, какого прежде не доводилось видеть ни одному живому свидетелю сколько-нибудь продолжительное время, — ибо большинство подобных свидетелей, доведись им оказаться неподалёку от эпицентра разворачивающегося противостояния, попросту не пережили бы его исход, оказавшись случайно на пути высвобождаемых обоими противниками разрушительных сил. Дракон-полукровка, помимо огненного дыхания и нечеловеческой физической мощи, обладал также способностью к стремительной, почти мгновенной регенерации незначительных повреждений, что делало его чрезвычайно опасным, изматывающим противником в затяжном противостоянии. Кайл, нанося противнику один за другим казавшиеся смертельными удары, с растущим беспокойством наблюдал, как большинство из них затягиваются на глазах, оставляя после себя лишь тонкие, быстро бледнеющие шрамы на серебристой, чешуйчатой коже существа. — Впечатляюще, — с хищным удовлетворением прорычал дракон-полукровка в один из моментов краткой передышки, оценивающе разглядывая своего необычно стойкого противника. — Немногим людям удавалось продержаться против меня столь долго. Но продержаться — не значит победить, мальчишка. С этими словами существо раскрыло пасть, и Кайл, чьи молниеносные рефлексы, отточенные столетиями подобных смертельных противостояний, сработали за долю секунды до того, как разум успел полностью осознать надвигающуюся опасность, метнулся в сторону, избегая прямого попадания испепеляющей струи драконьего пламени, что превратила в дымящиеся угли часть каменной кладки позади того места, где он стоял мгновением раньше. Жар от этого пламени, даже на расстоянии нескольких шагов, оказался настолько силён, что опалил край его длинных волос и заставил кожу лица на мгновение вспыхнуть болезненным, обжигающим ощущением, — Кайл понимал теперь со всей отчётливостью: продолжай он сдерживать свою истинную силу и далее, из соображений привычной за долгие годы скрытности, подобная нерешительность стоила бы ему жизни в этом конкретном, не терпящем компромиссов противостоянии. Приняв это окончательное, бесповоротное решение, он позволил себе то, чего не позволял прежде никогда, ни разу, на глазах у смертных свидетелей, — полное, безоговорочное раскрытие всей титанической мощи, что копилась в его существе на протяжении бесчисленных прожитых прежде жизней. Воздух вокруг него взорвался волной обжигающей, ослепительной магической энергии, что заставила содрогнуться саму землю под ногами обоих противников. Дракон-полукровка, до этого момента сохранявший хищное, самоуверенное спокойствие, впервые за всю схватку отступил на шаг назад, его золотые глаза расширились от неподдельного, невольного изумления при виде истинного масштаба силы, скрывавшейся прежде под обманчиво скромной внешностью молодого человека. — Что... что ты такое? — прорычал он, и в его нечеловеческом голосе Кайл уловил впервые за всю схватку нотки настоящего, первобытного страха. — Тот, кто положит конец твоему существованию, — холодно ответил Кайл, прежде чем броситься в финальную, решающую атаку. Столкновение их сил в этот последний, кульминационный момент схватки породило взрыв энергии такой мощи, что содрогнулись, покрывшись многочисленными трещинами, окрестные каменные стены поместья, а земля под ногами обоих противников на несколько долгих мгновений содрогнулась, будто от чудовищного, невидимого землетрясения. Когда пыль и магическое марево от этого финального столкновения наконец рассеялись, на некогда мирном дворе поместья остался стоять лишь один боец — тяжело дышащий, израненный, но не сломленный Кайл, у ног которого лежало распростёртое, уже начинающее рассыпаться безжизненным пеплом тело поверженного дракона-полукровки. Он позволил себе лишь несколько драгоценных секунд, чтобы перевести дыхание и хотя бы отчасти восстановить растраченные в этом сокрушительном противостоянии силы, прежде чем вновь броситься дальше, вглубь пылающего, охваченного хаосом поместья, — туда, где, как подсказывало ему тревожное предчувствие, всё ещё нуждался в его помощи родной отец. Он обнаружил Рона в дальнем крыле поместья, отчаянно, из последних сил отбивающегося от превосходящих числом нападавших — троих опытных, судя по слаженности их движений, ассасинов организации Рука, теснивших его отца к глухой стене одного из коридоров. Рон, при всём своём немалом мастерстве, накопленном за долгие годы службы роду, явно уступал числом и, судя по нескольким кровоточащим ранам, уже начинал сдавать под непрекращающимся натиском противников. — Отец! — крикнул Кайл, бросаясь на помощь с той же нечеловеческой скоростью, что позволила ему одолеть дракона-полукровку несколькими минутами ранее. Появление Кайла, обрушившегося на нападавших с яростью и мощью, доселе невиданной никем из свидетелей этого сражения, переломило ход схватки в считаные секунды. Двое из троих ассасинов Руки пали от его клинка прежде, чем успели толком осознать масштаб угрозы, представленной этим неожиданным подкреплением, а третий, оценив, судя по всему, безнадёжность дальнейшего сопротивления, поспешно бросился прочь, скрывшись в дыму и хаосе продолжающегося повсюду сражения. — Кайл... — потрясённо выдохнул Рон, привалившись к стене и тяжело дыша от изнеможения и полученных ранений. — Как ты... что это была за сила? — Объяснения потом, отец, — быстро ответил Кайл, подхватывая раненого отца под руку и помогая тому удержаться на ногах. — Сейчас нам нужно уходить. Мелиссандра и Бикрос уже в безопасности, но нам нужно как можно скорее присоединиться к ним. Рон, несмотря на боль от полученных ранений, нашёл в себе силы кивнуть, и Кайл, поддерживая отца, повёл его знакомым уже маршрутом обратно к потайному входу в подземные ходы, минуя по пути ещё несколько групп сражающихся защитников поместья, чьи шансы на выживание в этой безнадёжной, судя по всему, битве представлялись Кайлу всё более призрачными с каждой пройденной ими минутой. «Дом Молан пал этой ночью, — с горькой уверенностью подумал он, оглядываясь напоследок на пылающее позади поместье. — Всё, что мне остаётся теперь, — спасти хотя бы тех немногих, кого ещё возможно спасти». Кайл довёл раненого отца обратно к потайной пещере, где в тревожном ожидании укрывались Мелиссандра и Бикрос, и краткое, но исполненное невыразимого облегчения воссоединение семьи — Мелиссандра, рыдая от радости, обнимала одновременно и мужа, и пасынка, а Бикрос, вне себя от счастья видеть отца живым, крепко вцепился в его одежду, — продлилось, впрочем, недолго. — Нам нужно немедленно уходить отсюда, — произнёс Кайл, прерывая эту трогательную сцену воссоединения с той же серьёзностью, что не терпела возражений. — Эта пещера более не является безопасным укрытием. Рука наверняка обнаружит подземные ходы поместья рано или поздно, и я не могу гарантировать, что это не произойдёт в самое ближайшее время. Он повёл семью дальше по разветвлённой сети подземных туннелей, направляясь к дальнему, наиболее удалённому от поместья выходу — тому самому, что вёл к скрытой лесной пещере, где он на протяжении многих лет проводил свои тайные тренировки, оттачивая ту самую мощь, что этой ночью пришлось наконец раскрыть в полной мере. Именно у выхода из этой пещеры их поджидало то столкновение, что должно было решить дальнейшую судьбу всей семьи. Фигура, преградившая им путь у самого выхода из подземного туннеля, на первый взгляд не производила впечатления особенно грозного противника — невысокий, худощавый мужчина неопределённого возраста, облачённый в неприметные тёмные одежды, лишённые каких-либо отличительных знаков или символики, кроме белый звезды на груди. Но нечто в его абсолютно спокойной, почти безмятежной позе, в холодном, оценивающем взгляде кровавых глаз безошибочно выдавало истинный масштаб таящейся в нём опасности, так же на его лице была белая маска, скрывающая часть лица. — Впечатляющее представление вы устроили этой ночью, — произнёс мужчина спокойным, лишённым каких-либо эмоций голосом, окидывая семью Молан внимательным, изучающим взглядом. — Особенно ты, молодой человек. Немногим смертным доводилось одолеть одного из моих драконьих гибридов в честном поединке. — Кто вы такой? — потребовал ответа Кайл, инстинктивно заслоняя собой отступивших назад Мелиссандру и ребенка. — Меня называют разными именами в разных кругах, — с лёгкой, ледяной усмешкой ответил мужчина. — Большинству известных мне людей я известен под прозвищем Белая Звезда — лидер организации, которую вы знаете как Рука. Моё настоящее имя, Кайл Барроу, знают лишь считаные единицы наиболее доверенных мне лиц — и, полагаю, теперь оно известно и тебе, раз уж обстоятельства вынуждают меня лично разбираться с столь неожиданно одарённым представителем рода, который я намеревался стереть с лица земли этой же ночью. Кайл, ощущая, как холодная решимость затопляет каждую клеточку его существа при звуках этого спокойного, но исполненного нескрываемой угрозы голоса, крепче сжал рукоять своего меча. — Вам не заполучить эту семью, — твёрдо произнёс он. — Что бы вам ни понадобилось от рода Молан, я не позволю вам причинить вред тем, кто стоит за моей спиной. Белая Звезда смерил его долгим, оценивающим взглядом, в котором, к некоторому удивлению Кайла, промелькнуло нечто похожее на искренний интерес. — Ты обладаешь силой, что решительно не должна принадлежать простому человеческому ассасину, — задумчиво произнёс он. — Мне было бы крайне любопытно изучить природу твоего дара, юноша. Быть может, если ты сдашься добровольно, я найду в себе снисхождение пощадить твою семью в обмен на подобное сотрудничество. Пока Кайл, заслоняя собой семью, обменивался с Белой Звездой первыми настороженными репликами, лидер организации Рука, судя по всему, вовсе не спешил переходить от слов к решительным действиям, явно предпочитая — быть может, из чистого профессионального любопытства, а быть может, из более расчётливых, скрытых соображений — сперва понять истинную природу неожиданно могущественного противника, вставшего на пути его планов. — Ты ведь понимаешь, — произнёс Белая Звезда тем же холодным, лишённым эмоций тоном, неспешно обходя застывшую в напряжённом ожидании семью по широкой дуге, будто хищник, изучающий загнанную в угол, но всё ещё опасную добычу, — что даже если ты одолел одного из моих драконьих гибридов — существо, на выращивание и обучение которого ушли долгие годы кропотливой, чрезвычайно затратной работы, — это отнюдь не означает, что тебе по силам одолеть меня самого. Я не поднялся на вершину организации, простирающей свои щупальца на половину известного мира, благодаря одной лишь удаче или счастливому стечению обстоятельств. — Мне нет никакого дела до истории вашего восхождения к власти, — резко ответил Кайл, продолжая лихорадочно, впрочем внешне никак этого не выказывая, прикидывать в уме варианты дальнейших действий. — Меня заботит единственное: чтобы моя семья беспрепятственно покинула это место живой и невредимой. — Похвальная преданность, — с тонкой, ледяной усмешкой заметил Белая Звезда. — Но, полагаю, ты уже осознал безвыходность твоего нынешнего положения. Я не привык оставлять незавершённые дела, юноша, а уничтожение рода Молан под корень является для меня делом весьма принципиальным, продиктованным причинами, вдаваться в которые я не считаю нужным перед случайным, пусть и одарённым противником. Он остановился, склонив голову набок с выражением холодного, почти академического любопытства. — Впрочем, — продолжил он, — прежде чем мы перейдём к неизбежному финалу этой встречи, не могу не спросить: откуда у простого ассасинского бастарда столь беспрецедентная, решительно превосходящая любые разумные ожидания магическая мощь? Подобная сила, по моим самым точным сведениям, попросту не должна существовать в человеческом теле без посторонней, весьма специфической и труднодоступной помощи. Кайл, ощущая, как драгоценные секунды утекают в этом напряжённом словесном противостоянии, тем не менее позволил себе использовать эту заминку для лихорадочной, но методичной подготовки к тому единственному, отчаянному плану спасения, что уже начинал складываться в его сознании. — Это тайна, которую я унесу с собой в могилу, — холодно ответил он, — равно как и удовольствие когда-либо удовлетворить ваше любопытство на этот счёт. Пока продолжался этот напряжённый, полный скрытой угрозы диалог, Кайл, используя весь накопленный за долгие века существования опыт скрытного колдовства, начал незаметно, крошечными, едва уловимыми даже для магически одарённого противника импульсами энергии плести тот самый сложнейший узор пространственного перемещения, что должен был стать единственным спасением для его семьи. Подобное заклинание, требующее ювелирной точности и колоссальных затрат магической силы, в обычных обстоятельствах потребовало бы долгих минут неспешной, сосредоточенной подготовки — роскоши, которой Кайл в данный момент решительно не располагал. Ему предстояло сплести его буквально на ходу, поддерживая одновременно видимость обычного, ничем не примечательного разговора, способного усыпить бдительность настороженного, проницательного противника. Он ощущал, как с каждой уходящей секундой магическая энергия, необходимая для завершения этого сложнейшего плетения, вытягивается из самых глубинных, доселе нетронутых резервов его многовекового существа, — резервов, что, как он прекрасно понимал, окажутся полностью, безвозвратно истощены к тому моменту, когда заклинание наконец будет завершено. «Ещё немного, — мысленно подгонял он самого себя, продолжая одновременно удерживать внимание Белой Звезды пустыми, ничего не значащими фразами. — Ещё совсем немного, и они будут в безопасности». Белая Звезда, чьё магическое чутьё, судя по всему, оказалось острее, нежели Кайл рассчитывал изначально, внезапно напрягся, его светлые глаза сузились в подозрительном, настороженном прищуре. — Что это за магия? — резко спросил он, делая стремительный шаг вперёд. — Что ты задумал, мальчишка? Кайл, понимая, что маскировка более не действенна, а время для деликатных, отвлекающих манёвров безвозвратно истекло, отбросил всякое притворство, полностью сосредоточившись на завершении спасительного, хотя и грозившего стать для него самого последним, заклинания. — Мелиссандра! — крикнул он, вкладывая в этот единственный отчаянный призыв всю силу своих лёгких. — Держите Рона и Бикроса крепче! Сейчас! Магический узор, столь долго и кропотливо плетённый Кайлом на протяжении всего этого напряжённого противостояния, вспыхнул наконец полной, ослепительной мощью, разворачиваясь стремительно расширяющимся кругом чистой, первозданной энергии, охватывающим собой застывших в потрясённом, не до конца осознанном ожидании Мелиссандру, Рона и Бикроса. Белая Звезда, мгновенно осознав истинную, катастрофическую для его планов природу разворачивающегося на его глазах колдовства, испустил яростный, полный неподдельной злобы рык и бросился вперёд с той нечеловеческой, пугающей скоростью, что выдавала в нём противника, чья истинная сила значительно превосходила его обманчиво скромную, ничем не примечательную внешность. — Не выйдет! — прорычал он, целясь смертоносным ударом прямо в сердце Кайла, чьё истощённое до предела непосильным плетением заклинания тело более не располагало ни достаточной скоростью, ни достаточными резервами силы, чтобы полностью избежать этого разящего, неотвратимого удара. Клинок Белой Звезды вошёл глубоко в грудь Кайла в тот самый момент, когда магический круг телепортации достиг наконец пика своей активации, — но даже пронзённый смертельной раной, даже ощущая, как жизненная сила стремительно покидает его многострадальное, истерзанное бесчисленными перерождениями души, Кайл нашёл в себе достаточно воли и решимости, чтобы удержать плетение заклинания в целостности, не позволяя ему разрушиться прежде, чем оно исполнит свою единственную, жизненно важную функцию. — КАЙЛ! — одновременно закричали Мелиссандра и Бикрос, наблюдая эту душераздирающую сцену сквозь стремительно нарастающую пелену ослепительного, магического света, уже начинающего необратимо увлекать их прочь, к далёкому, безопасному берегу на другом конце света. Белая Звезда, осознав в последний момент истинную природу разворачивающегося на его глазах заклинания и намереваясь любой ценой пресечь побег ускользающей от него добычи, метнулся вперёд с пугающей, нечеловеческой скоростью, обрушив на Кайла смертоносный удар, что тот, истощённый до предела сложнейшим плетением спасительного заклинания, уже не в силах был полностью отразить. Клинок вражеского лидера пронзил его тело в тот самый момент, когда магический круг телепортации достиг своего пика, — Мелиссандра, Рон и Бикрос, охваченные ослепительным сиянием спасительной магии, успели увидеть эту жуткую, разрывающую сердце картину: смертельно раненного Кайла, из последних сил удерживающего плетение заклинания, чтобы гарантировать их благополучное перемещение прежде, чем его собственное сознание окончательно погрузится во тьму. — КАЙЛ! — одновременно закричали Бикрос и Мелиссандра, тщетно пытаясь вырваться из уже необратимого потока телепортирующей их магии, чтобы броситься на помощь угасающему на их глазах защитнику. Но Кайл, даже в этот последний, самый страшный момент своего нынешнего существования, нашёл в себе силы для одного последнего, невероятного по своей значимости действия. Он знал — с той абсолютной, не оставляющей и тени сомнения ясностью, что даруется лишь в момент неминуемой гибели, — что тело его, обладающее столь необычной, беспрецедентной магической природой, не должно ни в коем случае попасть в руки Белой Звезды и подконтрольной ему организации. Слишком велик был риск, что подобные останки, доведись их подвергнуть тщательному, безжалостному изучению, послужат ключом к раскрытию тайны его истинной природы — тайны, что могла бы обернуться катастрофой для всего последующего цикла его перерождений, для той самой связи с родом Хенитусе, что определяла его дальнейшую посмертную судьбу. И потому, собрав последние, угасающие крохи своей магической силы, он направил их не на бесполезную уже попытку исцелить смертельную рану, но на последнее, отчаянное заклинание полного, безостаточного растворения собственной физической оболочки — заклинание, что должно было гарантированно уничтожить его тело, не оставив после себя ничего, что могло бы послужить материалом для чьих-либо зловещих экспериментов. В самый последний момент, покуда его тело уже начинало рассыпаться мириадами мерцающих, растворяющихся в воздухе частиц, а магический круг телепортации уносил его любимых, обретённых с таким трудом близких прочь, на безопасный, недостижимый для их врагов западный континент, Кайл нашёл в себе последние силы для одного финального, исполненного бесконечной нежности жеста. Он улыбнулся. Улыбнулся той самой тёплой, искренней улыбкой, что предназначалась испокон веков лишь одному-единственному человеку в этом доме, — маленькому, потрясённому, рыдающему от ужаса и отчаяния Бикросу, чьё исказившееся от невыносимого горя лицо стало последним, что запечатлела угасающая память Кайла Молана перед тем, как его сознание, а вместе с ним и последние остатки его физической оболочки, окончательно растворились в пустоте, оставив после себя лишь мерцающий, быстро гаснущий след магической энергии на том самом месте, где произошла эта трагическая, но исполненная величайшей любви и самопожертвования развязка. Белая Звезда, чей смертоносный удар достиг цели, но не принёс ему ожидаемого трофея, разразился яростным, полным бессильной злобы криком, наблюдая за тем, как драгоценная добыча ускользает от него на глазах, а тело её загадочного, необычайно могущественного защитника, которое он рассчитывал заполучить для дальнейшего изучения, растворяется без следа прямо у него на глазах, не оставляя после себя ровным счётом ничего, что могло бы послужить материалом для расследования истинной природы этой беспрецедентной силы. А на другом конце света, на далёком, незнакомом западном континенте, куда мгновением позже обрушилось спасительное, хотя и наполненное невыразимым горем заклинание Кайла, потрясённая, рыдающая семья — Мелиссандра, Рон и маленький Бикрос — застыла посреди незнакомой, чужой земли, оплакивая того, кто ценой собственной жизни и собственного посмертного существования подарил им спасение, какого сами они, оставшись в одиночестве перед лицом столь могущественного врага, никогда не смогли бы обрести. Магическая буря, обрушившаяся на застывшую от горя семью в момент их внезапного перемещения, рассеялась столь же стремительно, сколь стремительно и возникла, оставив Мелиссандру, Рона и Бикроса стоящими на незнакомом, продуваемом всеми ветрами скалистом берегу, о существовании которого ни один из них прежде не имел ни малейшего представления. Незнакомое, чужое небо над их головами уже начинало светлеть первыми, бледными красками рассвета — разница в часовых поясах между восточным и западным континентами, о которой Кайл, разумеется, не успел упомянуть в своих торопливых, предсмертных наставлениях, добавляла происходящему ещё более сюрреалистический, дезориентирующий оттенок. Бикрос, всё ещё сотрясаемый безудержными рыданиями, рухнул на колени прямо на холодный, влажный песок, судорожно вглядываясь в пустоту перед собой, будто надеясь всё ещё различить там хотя бы тень исчезнувшего навсегда старшего брата. — Он не мог просто... исчезнуть, — всхлипывал мальчик, отказываясь принимать очевидную, но невыносимую истину произошедшего. — Он должен был пойти с нами. Он обещал мне, что будет осторожен... Мелиссандра, сама едва сдерживающая рвущиеся наружу рыдания, опустилась рядом с сыном, крепко обнимая его дрожащее тело, тогда как Рон, потрясённый до глубины души не только пережитой этой ночью резнёй, но и невероятной, немыслимой жертвой старшего сына, застыл чуть поодаль, невидящим взглядом уставившись на линию горизонта, где начинало заниматься чужое, незнакомое солнце. — Это моя вина, — глухо произнёс он наконец, ни к кому конкретно не обращаясь. — Все эти годы... я мог бы узнать его лучше. Мог бы стать ему настоящим отцом, вместо того чтобы прятаться за собственным страхом привязанности. А теперь... теперь уже слишком поздно. Мелиссандра, услышав эти полные раскаяния слова мужа, потянулась к нему свободной рукой, безмолвно предлагая хотя бы толику утешения перед лицом этой невосполнимой, ошеломляющей утраты. — Он знал, что ты его любишь, Рон, — тихо произнесла она, хотя сама, признаться, не была до конца уверена в истинности этих слов, произнесённых скорее для утешения убитого горем мужа, нежели как непреложный факт. — Иначе для чего бы ему было спасать и тебя тоже, ценой собственной жизни? Рон не ответил, лишь молча опустился на колени рядом с семьёй, обхватив голову руками, покуда над незнакомым чужим берегом медленно, безучастно ко всей глубине разыгравшейся здесь человеческой трагедии, разгоралось равнодушное утреннее солнце. Они не знали в тот горький, страшный рассветный час, что ждёт их впереди, на этой чужой, незнакомой земле, где им предстояло отныне строить свою жизнь заново, вдали от всего, что было им прежде знакомо и дорого. Знали они лишь одно, с абсолютной, не подлежащей никакому сомнению уверенностью: они обязаны своим спасением человеку, что пожертвовал собой без остатка, без малейшего колебания, ради их общего благополучия, — и что подобной жертвы, подобной безграничной, самоотверженной любви им никогда не суждено будет забыть, сколько бы дней, месяцев или лет ни было отпущено им прожить на этой новой, чужой земле. Содержимое зачарованного мешка, всё ещё крепко сжимаемого в руках потрясённой, убитой горем Мелиссандры, оставалось единственным зримым, материальным свидетельством заботы того, кто отдал за них свою жизнь, — заботы, простиравшейся, как выяснилось этой страшной ночью, куда дальше границ одной-единственной человеческой жизни. В те немногие, растянувшиеся будто целая вечность секунды, что потребовались для плетения последнего, судьбоносного заклинания, разум Кайла, вопреки всей неотложности момента, неожиданно унёсся далеко назад, к тем полустёртым временем, но никогда не забываемым полностью воспоминаниям о его самой первой, теперь уже невероятно далёкой смерти — смерти обычного человека из совсем иного, чуждого этому миру измерения, который читал когда-то историю о попаданце в мир книги и который, как оказалось много позже, сам стал пленником собственной, куда более причудливой судьбы. Он помнил — смутно, обрывочно, будто сквозь толщу мутной, беспокойной воды, — как умирал тогда в первый раз, спасая какого-то незнакомца от опасности, что, доведись ему проявить чуть больше благоразумия и чуть меньше самоотверженности, он мог бы с лёгкостью избежать. Он помнил горькое, отчаянное сожаление, охватившее его в те последние секунды первой жизни, — сожаление не о самом факте смерти, но о том, что он так и не успел толком пожить для себя самого, вечно раздавая себя другим, не оставляя ничего в запасе для собственного счастья. «Неужели история повторяется вновь, — подумал он с горькой, парадоксальной ясностью, ощущая, как драгоценные капли жизненной силы покидают его истерзанное клинком Белой Звезды тело, — неужели я снова, в который уже раз, обречён отдать всё, ничего не оставив себе самому?» Но эта мысль, вопреки всей своей горечи, не вызвала в нём привычного отчаяния. Напротив, глядя на потрясённые, полные неподдельного горя лица Мелиссандры, Рона и в особенности маленького Бикроса, чьё существование он оберегал с самого его рождения с той нежностью, какой прежде в жизни не испытывал ни к кому, кроме разве что Нэллы, он ощутил вместо этого нечто похожее на глубокое, всепоглощающее умиротворение. «На этот раз, — подумал он, — моя жертва не будет напрасной тратой жизни, брошенной ради случайного незнакомца в порыве слепого, необдуманного альтруизма. На этот раз я спасаю тех, кого действительно люблю, кого выбрал любить сам, вопреки всем своим прежним клятвам никогда более не привязываться. И если это единственный способ гарантировать их безопасность — что ж, значит, так тому и быть». Он вспомнил лицо Нэллы в её последнюю ночь, её слова о том, что он заслуживает счастья не меньше прочих людей, — и позволил себе на одно короткое, драгоценное мгновение поверить, что, быть может, само это самопожертвование, совершённое не из чувства вины или неспособности отказать, но из искренней, свободно выбранной любви, и являлось той формой подлинного, глубинного счастья, что было ему, при всей его многовековой природе, доступно в этом конкретном, преходящем воплощении. Боль от смертельной раны, пронзившей его грудь, странным образом отступала на второй план перед лицом куда более насущной, неотложной задачи — удержать плетение спасительного заклинания в целостности хотя бы на те несколько драгоценных секунд, что ещё оставались до полного его завершения. Он видел, будто сквозь стремительно сгущающийся туман, застывшие в потрясённом ужасе лица семьи, уже наполовину скрытые ослепительным сиянием разворачивающегося магического круга. Он слышал, будто издалека, отчаянный крик Бикроса, зовущего его по имени, — крик, что отзывался в его угасающем сознании последним, самым драгоценным звуком уходящей жизни. Он ощущал, как силы стремительно покидают его, как сама реальность вокруг начинает терять чёткость очертаний, размываясь в неясное, туманное марево, — но продолжал, вопреки всему, удерживать плетение заклинания непреклонной силой воли, отточенной столетиями подобных, хотя и никогда прежде не столь личных, значимых испытаний. «Ещё немного, — мысленно уговаривал он самого себя, чувствуя, как последние капли магической энергии утекают из его истощённого, израненного тела. — Ещё совсем чуть-чуть, и они будут в безопасности. Это всё, что имеет значение. Это единственное, что имеет значение теперь». Когда магический круг наконец достиг полного, безоговорочного завершения, охватывая собой три фигуры его любимой, обретённой с таким трудом семьи ослепительной вспышкой спасительного света, Кайл ощутил, как последние остатки его сознания начинают растворяться в подступающей темноте, — но успел, прежде чем окончательно потерять связь с этим миром, направить последние крохи оставшейся силы на то финальное заклинание разрушения собственной физической оболочки, что должно было навсегда сокрыть тайну его истинной природы от загребущих рук Белой Звезды и всей возглавляемой им организации. И в этот самый последний миг, на самой границе между существованием и небытием, он улыбнулся — той единственной, исполненной безграничной любви улыбкой, что предназначалась только одному человеку на всём белом свете. Пока разворачивались все эти судьбоносные, решающие события у выхода из потайной пещеры, само поместье Молан, оставшееся позади, продолжало полыхать в огне сражения, что, как показали последующие часы, было заведомо, безнадёжно проиграно ещё до его формального завершения. Немногие из выживших защитников дома, кому позже довелось поведать о событиях этой страшной ночи случайным свидетелям с окрестных земель, рассказывали о поразительном, самоотверженном мужестве, проявленном самыми обычными, казалось бы, слугами и стражниками поместья, что до последнего вздоха продолжали сражаться, стремясь выиграть для своих господ хотя бы несколько драгоценных минут, необходимых для спасения. Гаррет, тот самый суровый наставник, что долгие годы обучал Кайла премудростям боевого ремесла, пал в этом сражении одним из последних, прикрывая отход группы младших слуг к одному из менее значимых выходов из поместья, — пал, до последнего мгновения сжимая клинок, что успел прежде отправить на тот свет не менее пятерых нападавших, прежде чем численное превосходство противника наконец взяло верх над его немалым, но всё же не безграничным мастерством. Домоправитель поместья, пожилой, обычно ничем не примечательный человек, чьё имя редко всплывало в разговорах представителей знатной части семьи, продемонстрировал в ту ночь неожиданное, поразившее даже видавших виды бойцов Руки хладнокровие, лично организовав эвакуацию нескольких десятков младших слуг через редко используемый хозяйственный выход, ценой собственной жизни задержав преследователей на решающие, спасительные для беглецов минуты. Подобные акты безымянного, редко воспеваемого в героических балладах мужества, проявленные простыми людьми, чьи имена, весьма вероятно, канут в лету, забытые последующими поколениями, тем не менее составляли не менее важную, не менее значимую часть трагической истории падения дома Молан, нежели куда более заметные, драматичные подвиги самого Кайла, — свидетельство того, что истинная верность и самопожертвование редко ограничиваются исключительно кругом знатных, наделённых особой силой или положением персон. Когда солнце наконец взошло над разорённым, дымящимся пепелищем некогда величественного поместья Молан, силы организации Рука, удовлетворённые, судя по всему, достигнутым результатом уничтожения одного из наиболее значимых родов ассасинов восточного континента, начали постепенно отступать, оставляя после себя лишь выжженную, пропитанную кровью и горем землю да немногочисленных, чудом уцелевших свидетелей этой беспрецедентной по своей жестокости резни. Белая Звезда, чья ярость от ускользнувшей в буквальном смысле слова сквозь пальцы добычи ещё долго не находила себе выхода, отдал перед отступлением своим подчинённым приказ тщательно обыскать пепелище в поисках хоть каких-либо следов необычайно могущественного противника, что столь неожиданно расстроил его тщательно спланированную операцию, — но поиски эти, как и следовало ожидать, не принесли абсолютно никаких результатов, поскольку от Кайла Молана не осталось в этом мире буквально ничего, кроме памяти тех немногих, кто пережил эту страшную ночь. — Разошлите информаторов по всем портам восточного побережья, — мрачно распорядился он, покидая место сражения в сопровождении немногих уцелевших драконьих гибридов и прочих доверенных подчинённых. — Если выжившие члены семьи Молан всё же ухитрились бежать за пределы досягаемости нашей организации, я хочу знать об этом при первой же возможности. Подобная беспрецедентная сила, продемонстрированная этим юношей, не должна остаться без внимания и дальнейшего расследования, чего бы это ни стоило. Но поиски эти, как показали последующие месяцы и годы кропотливых, но безрезультатных изысканий, были обречены на полную неудачу с самого начала — ибо семья, спасённая ценой жизни Кайла Молана, оказалась перенесена в буквальном смысле слова на другой конец света, куда влияние даже такой могущественной, разветвлённой организации, как Рука, не простиралось с достаточной силой, чтобы отыскать столь тщательно, столь надёжно сокрытый от посторонних глаз след. Так, ценой одной-единственной, но исполненной беспримерного мужества и любви жертвы, закончилась одна глава долгой, растянувшейся на множество перерождений истории души, что некогда носила имя Кайла Молана, — и началась, хотя об этом ещё предстояло узнать значительно позже, совершенно новая, но неразрывно связанная с прежней глава этой же самой, неутомимо продолжающей своё существование бессмертной души. Спустя время, вспоминая ту страшную ночь, Мелиссандра неизменно поражалась тому, сколь много деталей происходившего тогда сумела запечатлеть её память, несмотря на весь ужас и хаос пережитых событий, — будто некая часть её существа, вопреки всему потрясению момента, инстинктивно понимала важность сохранения каждой мельчайшей крупицы воспоминаний о человеке, что пожертвовал собой ради их общего спасения. Она помнила твёрдость его голоса, когда он давал ей последние инструкции у входа в подземные ходы. Помнила выражение его лица в момент прощания с рыдающим Бикросом — выражение, в котором смешались решимость, нежность и та особая, недоступная её пониманию мудрость, что, казалось, была куда старше его собственных двадцати трёх лет. Помнила, наконец, ту последнюю улыбку, что он подарил её сыну в самый момент их разлуки, — улыбку, что, как она интуитивно чувствовала, содержала в себе некое куда более глубокое, невысказанное послание, нежели простое прощание. Бикрос, в свою очередь, пронёс память о старшем брате через всю свою последующую жизнь с той же нерушимой, неизменной силой, что отличала его детскую привязанность к Кайлу с самых первых дней их знакомства. Он часто, в последующие годы взросления на чужом, первоначально незнакомом западном континенте, доставал из глубин памяти образы их совместных прогулок, тайных ночных визитов, уроков магии и мудрости, что Кайл щедро дарил ему на протяжении всех десяти лет их братства, — и эти воспоминания, сколь бы болезненными они порой ни оказывались, служили ему одновременно и источником глубокой печали, и неисчерпаемым кладезем силы и вдохновения на долгом, порой нелёгком жизненном пути. Рон же, чьё запоздалое раскаяние в собственной многолетней холодности к старшему сыну лишь усугублялось невозможностью хоть как-то исправить содеянное, нёс груз этой утраты, пожалуй, тяжелее всех прочих членов семьи, — груз, что, как покажет время, ему предстояло нести на своих плечах ещё очень и очень долго, покуда сама судьба, спустя годы, не подарит ему шанс, хотя бы отчасти, примириться с этим тяжким, неизбывным чувством вины. Но в ту холодную, страшную рассветную пору на незнакомом западном берегу никто из троих потрясённых, убитых горем выживших не мог знать, что жертва Кайла Молана, при всей своей окончательности и бесповоротности для этого конкретного, только что завершившегося воплощения, отнюдь не являлась истинным, абсолютным концом его удивительной, растянувшейся на множество жизней истории, — истории, которой, вопреки всем законам обычной человеческой смертности, суждено было продолжиться вновь, в новом облике, в новой семье, под новым именем, но с той же самой, неизменно верной себе душой, что раз за разом выбирала любовь и самопожертвование превыше собственного благополучия.