Глава 8. Рон

Первые дни после той страшной ночи, что навсегда изменила судьбу всей семьи, слились в сознании Рона в один сплошной, беспросветный туман горя и потрясения, сквозь который лишь изредка пробивались отдельные, болезненно чёткие моменты осознания произошедшего. Они провели первую ночь на том самом продуваемом всеми ветрами скалистом берегу, куда их перенесло спасительное, хотя и купленное самой высокой ценой заклинание Кайла, не в силах заставить себя сдвинуться с места, будто самим фактом движения вперёд, в неизвестное будущее, они предали бы память о том, кто пожертвовал собой ради их спасения. Лишь с наступлением утра, когда голод и холод, наконец, взяли верх над оцепенением горя, Рон нашёл в себе силы подняться на ноги и, пошатываясь, повести свою потрясённую, убитую горем семью прочь от берега, в поисках хоть какого-то убежища. Ближайшее поселение — небольшой, ничем не примечательный рыбацкий городок, чьё название Рон даже не потрудился запомнить в первые, самые тяжёлые дни их вынужденного изгнания, — предоставило им скромный, но необходимый кров: комнату на постоялом дворе, оплаченную из содержимого того самого зачарованного мешка, что Мелиссандра, верная данному обещанию, продолжала бережно хранить при себе, не снимая с плеча даже во сне. — Нам нужно решить, что делать дальше, — произнёс Рон на третий день их вынужденного заточения в этой тесной, безликой комнате, стараясь придать своему голосу хоть подобие прежней уверенности и решимости, хотя внутри него самого царила такая же беспросветная пустота, что охватила, судя по всему, и всех прочих членов их маленькой, израненной горем семьи. Мелиссандра, всё ещё не оправившаяся от пережитого потрясения, лишь молча кивнула, продолжая машинально укачивать свернувшегося в клубок, всё ещё то и дело вздрагивающего от беззвучных рыданий Бикроса, что практически не разговаривал с момента их прибытия на этот чуждый, незнакомый берег, замкнувшись в собственном, непроницаемом для окружающих коконе горя. — Мы могли бы попытаться найти работу здесь, в этом городке, — неуверенно предложила Мелиссандра после долгого, тягостного молчания. — Или же двинуться дальше, вглубь материка, туда, где нас никто не знает и не станет задавать лишних вопросов. Рон долго молчал, обдумывая эти слова, прежде чем ответить с той горькой, самоуничижительной честностью, что стала для него в эти дни почти привычной. — Мне всё равно, куда мы отправимся, — произнёс он наконец глухо. — Лишь бы подальше от всего, что напоминало бы нам о произошедшем. Хотя, полагаю, память о случившемся мы всё равно унесём с собой, куда бы ни направились. Последующие месяцы их вынужденного скитания по незнакомым землям западного континента складывались в череду бесконечно похожих друг на друга, серых, безрадостных дней, наполненных тяжёлым трудом ради простого выживания и неотступной, ни на миг не отпускающей тенью тоски по всему, что было утрачено этой роковой ночью. Они обосновались, в конечном счёте, в небольшом провинциальном городке, достаточно удалённом от крупных торговых путей и оживлённых центров, чтобы не привлекать излишнего внимания к своему появлению, но при этом достаточно оживлённом, чтобы Рон, чьё многолетнее мастерство ассасина здесь, на чужой земле, оказалось попросту невостребованным и небезопасным для афиширования, сумел отыскать хоть какой-то скромный заработок, взявшись за должность простого охранника при местном торговом доме. Унижение, испытываемое им от необходимости довольствоваться столь скромной, недостойной его былого положения работой, меркло, впрочем, перед куда более глубоким, неотступным чувством вины и горя, что продолжало терзать его существо денно и нощно, не давая ни единой передышки даже в редкие часы беспокойного, прерывистого сна. Он часто, слишком часто для собственного душевного равновесия, вспоминал те последние мгновения перед жертвой Кайла — тот единственный, слишком запоздалый момент искренности на церемонии совершеннолетия сына, когда он наконец нашёл в себе силы произнести слова гордости и признания, что следовало бы говорить куда раньше, куда чаще, на протяжении всех прожитых ими вместе, но столь бездарно растраченных им лет отчуждения и холодности. «Я мог бы сказать ему это годами раньше, — терзал он себя в бессонные, беспросветные ночи, лёжа без сна рядом с тихо посапывающей от изнеможения Мелиссандрой. — Мог бы обнять его хотя бы раз, когда он был ещё ребёнком, вместо того чтобы прятаться за собственным страхом привязанности. А теперь уже слишком поздно. Теперь его нет, и ничего уже не исправить». Наиболее тревожным для всей семьи в первые месяцы изгнания оставалось состояние маленького Бикроса, чья привычная жизнерадостность и открытость, столь ярко отличавшие его на протяжении всего детства, полностью угасли после той роковой ночи, сменившись гнетущим, почти пугающим своей глубиной молчанием. Мальчик, чья безграничная привязанность к старшему брату составляла, пожалуй, самую светлую, самую драгоценную часть его короткой пока ещё жизни, казалось, попросту не мог найти в себе сил принять окончательность произошедшей утраты, продолжая по ночам, судя по обеспокоенным наблюдениям Мелиссандры, тихо звать Кайла во сне, будто всё ещё надеясь, что тот вот-вот появится и объяснит, что всё случившееся было лишь дурным, скоро развеющимся кошмаром. — Он почти перестал разговаривать, — с растущей тревогой поделилась Мелиссандра с мужем спустя примерно два месяца после их прибытия на новый континент, наблюдая за тем, как их сын молча, отрешённо ковыряется в тарелке с ужином, не проявляя ни малейшего интереса к еде. — Даже учитель, которого мы наняли для его продолжающегося образования, жалуется, что мальчик практически не отвечает на вопросы, погружённый в какую-то свою, недоступную для окружающих печаль. Рон, чьё собственное горе отнюдь не позволяло ему в полной мере уделить должное внимание страданиям сына, тем не менее осознавал всю серьёзность подобного положения, слишком хорошо помня, к каким последствиям может привести подобное затянувшееся, неисцелённое горе, особенно у столь юного, впечатлительного создания. Он попытался как-то раз сам заговорить с Бикросом о произошедшем, надеясь хоть немного облегчить бремя, лежавшее на неокрепших детских плечах. — Ты можешь говорить со мной о нём, знаешь ли, — неловко начал он однажды вечером, присев рядом с молчаливым, замкнутым сыном. — О Кайле. Тебе не нужно нести эту печаль в одиночестве. Бикрос долго молчал, прежде чем ответить с той недетской горечью, что заставила Рона содрогнуться от острого, пронзительного укола совести. — Ты его почти не знал, — тихо произнёс мальчик, не поднимая взгляда от тарелки. — Не так, как знал его я. Как ты можешь понять, что я чувствую? Слова эти, произнесённые без злого умысла, лишь как констатация горькой, но неоспоримой истины, поразили Рона сильнее любого намеренного упрёка. Он не нашёлся, что ответить в тот момент, лишь молча положил ладонь на плечо сына, ощущая всю глубину собственной несостоятельности как отца — не только по отношению к погибшему Кайлу, но теперь и по отношению к живому ещё, но столь глубоко израненному Бикросу. Шли месяцы, и, вопреки всей глубине пережитого горя, жизнь семьи, как то неизбежно происходит с любым живым существом, столкнувшимся с тяжелейшей утратой, медленно, почти незаметно для них самих начала обретать некое подобие нового, хотя и разительно отличавшегося от прежнего, порядка. Мелиссандра, чья внутренняя сила характера, проявленная ею ещё в первые годы знакомства с Кайлом, оказалась поистине неоценимым подспорьем в эти труднейшие для всей семьи времена, взяла на себя, по сути, роль главной опоры и организатора их нового, куда более скромного быта. Она вела счёт остававшимся в зачарованном мешке средствам с той же тщательностью и предусмотрительностью, с какой прежде вела хозяйство целого поместья, стараясь растянуть эти драгоценные, но небезграничные ресурсы на как можно более долгий срок, покуда семья не обретёт более устойчивый, самостоятельный источник дохода. — Нам нужно подумать о будущем, — сказала она как-то раз мужу, разложив перед собой на столе скромные бухгалтерские записи, что вела с самого их прибытия в этот тихий провинциальный городок. — Твоего жалования охранника, при всей моей благодарности за то, что тебе вообще удалось отыскать подобную работу на чужой земле, попросту недостаточно для достойного, уверенного в завтрашнем дне существования всей нашей семьи. Рон, чья гордость, некогда столь значимая часть его личности как наследника древнего, уважаемого рода, теперь была изрядно потрёпана обстоятельствами их вынужденного, унизительного изгнания, лишь мрачно кивнул, признавая справедливость этого наблюдения. — У меня нет здесь ни связей, ни репутации, что позволили бы претендовать на что-либо более значимое, — с горечью признал он. — Моё единственное настоящее мастерство — искусство убийцы — здесь, на чужой земле, где никто не знает и не доверяет мне, попросту не находит достойного, законного применения. Именно в один из подобных вечеров, наполненных тревожными раздумьями о неопределённом будущем семьи, Мелиссандра, перебирая содержимое зачарованного мешка в поисках очередной необходимой мелочи, неожиданно наткнулась на аккуратно сложенный, немного помятый от времени листок пергамента, что прежде ускользал от её внимания среди прочего, куда более насущного содержимого этого драгоценного артефакта. Развернув находку, она с растущим изумлением обнаружила короткую, но исключительно важную по своему содержанию записку, написанную, судя по всему, самим Кайлом ещё до той роковой ночи, — записку, что он, очевидно, предусмотрительно вложил в мешок среди прочих приготовлений, на случай, если самому ему не суждено будет лично объяснить семье все детали их будущего спасения. «Госпожа Мелиссандра, — гласило послание, выведенное аккуратным, узнаваемым почерком Кайла, — если вы читаете эти строки, значит, наихудшие из моих опасений, увы, оправдались, и мне не довелось сопровождать вас в вашем дальнейшем пути. Прошу вас не скорбеть обо мне долее необходимого — я принял это решение осознанно, с ясным пониманием всех возможных последствий, и не жалею о нём ни секунды. Позвольте дать вам последний, важный совет относительно вашего дальнейшего благополучия. Некоторое время назад мне довелось оказать услугу молодой особе по имени Джур Темз, наследнице одноимённого торгового дома с восточного континента, — услугу, за которую она поклялась отплатить мне в будущем любой посильной для неё помощью. Если обстоятельства сложатся так, что вам понадобится надёжное, безопасное пристанище и покровительство влиятельной семьи, я настоятельно рекомендую вам разыскать эту женщину и напомнить ей о данной мне клятве. Не могу точно сказать, где именно она будет находиться к тому моменту, когда вам, возможно, доведётся искать её помощи, — но зная о её решительном, ответственном характере, я не сомневаюсь: она сдержит данное мне обещание, вне зависимости от прошедшего времени или изменившихся обстоятельств её собственной жизни. Берегите себя и мальчиков. Ваш Кайл». Мелиссандра, дочитав это неожиданное, исполненное запоздалой заботы послание, долго сидела в молчаливом потрясении, чувствуя, как к глазам вновь подступают уже, казалось бы, выплаканные до дна слёзы. Даже предвидя собственную возможную гибель, даже готовясь к самому худшему исходу той роковой ночи, Кайл, оказывается, не переставал заботиться об их дальнейшем благополучии, тщательно продумывая даже такие детали, что могли бы показаться второстепенными перед лицом неминуемой смерти. — Рон, — позвала она мужа дрожащим от волнения голосом, — тебе стоит это увидеть. Ознакомившись с содержанием найденной записки, Рон долго молчал, обдумывая открывшуюся возможность со смесью надежды и настороженности. — Ты полагаешь, нам стоит разыскать эту женщину? — спросил он наконец. — Мы понятия не имеем, где она может находиться сейчас, спустя... — он на мгновение замялся, — сколько времени прошло с момента нашего прибытия сюда? Полтора года? — Почти полтора года, — тихо подтвердила Мелиссандра. — Но, Рон, разве у нас есть более многообещающая альтернатива? Наши сбережения, при всей моей бережливости, неуклонно истощаются. Твоя нынешняя работа не сулит никаких перспектив для достойного будущего Бикроса. А эта женщина, если верить последним словам Кайла, обязана ему жизнью и, судя по всему, обладает достаточным влиянием и положением, чтобы предложить нам куда более надёжное, устойчивое существование, нежели то, что мы имеем здесь. Рон долго размышлял над этим предложением, взвешивая все возможные риски подобного рискованного, полного неопределённости путешествия обратно, в сторону восточного континента, откуда они бежали, спасая свои жизни. — Существует ли риск, что нас узнают представители Руки, если мы вернёмся ближе к восточным землям? — спросил он наконец, озвучивая свою главную, наиболее насущную тревогу. — Разыскиваемая нами графиня, если Кайл не ошибся в оценке её будущего положения, — Мелиссандра сверилась с содержанием записки, — упоминается здесь исключительно по имени и девичьей фамилии, без указания конкретного места её нынешнего проживания. Нам придётся навести определённые справки, прежде чем мы сможем достоверно узнать, куда именно нам следует направиться. Но да, полагаю, определённый риск в подобном путешествии действительно присутствует. Рон долго молчал, взвешивая все за и против, прежде чем принять окончательное, судьбоносное решение. — Что ж, — произнёс он наконец с несвойственной ему в последнее время решительностью, — если существует хоть малейший шанс обеспечить достойное будущее для Бикроса, я готов рискнуть. Кайл, судя по всему, предвидел подобную возможность заранее и позаботился о том, чтобы оставить нам этот путь к спасению. Было бы недостойной памяти о его жертве проигнорировать подобную возможность из простой, хотя и вполне объяснимой осторожности. Так было принято решение, определившее дальнейшую судьбу всей семьи, — решение отправиться в долгое, полное неизвестности путешествие обратно, в сторону восточных земель, в поисках женщины, чья судьба, как оказалось, была теснейшим образом переплетена не только с их прошлым, но и, хотя они сами о том пока не подозревали, с их самым непосредственным будущим. Путешествие к владениям Хенитусе, при всей его внешней рутинности, не обошлось, впрочем, без по-настоящему тревожного эпизода, заставившего всю семью вновь пережить отголоски того ужаса, что преследовал их память со времён падения дома Молан. Проезжая через один из портовых городов на восточном побережье западного континента в поисках очередного судна, способного переправить их через пролив, разделяющий два континента, Рон заметил в толпе местных зевак человека, чьи манеры и настороженный, профессионально цепкий взгляд безошибочно выдавали в нём обученного соглядатая — возможно, случайного наблюдателя, а возможно, и агента той самой организации, что уничтожила его прежнюю семью. — Не оборачивайтесь и продолжайте идти как ни в чём не бывало, — тихо, но настойчиво произнёс он, беря Мелиссандру под руку и незаметно ускоряя шаг. — Кажется, за нами следят. Последовавшие несколько часов, на протяжении которых семья, разделившись на короткое время и воспользовавшись самыми разными обходными маршрутами через путаницу узких портовых переулков, пыталась оторваться от возможной слежки, показались Рону едва ли не столь же напряжёнными и опасными, что и та роковая ночь падения их прежнего дома, — годы, проведённые в скитаниях, отнюдь не притупили его профессиональной, отточенной десятилетиями настороженности перед лицом подобной угрозы. К счастью, предпринятые ими меры предосторожности оказались достаточными: к вечеру того же дня, воссоединившись в условленном заранее месте на окраине города, семья убедилась, что подозрительный наблюдатель, судя по всему, потерял их след среди путаницы портовых переулков, — то ли обычный случайный зевака, ошибочно принятый Роном за агента Руки в силу естественной для их положения паранойи, то ли действительно посланный по их следу соглядатай, чья слежка, по счастью, не увенчалась успехом. — Нам нужно быть ещё осторожнее до конца пути, — заметил Рон в тот вечер, когда семья наконец нашла временное пристанище в неприметной гостинице на самой окраине города. — Быть может, наши враги ещё не отказались полностью от намерения отыскать нас, вопреки прошедшим годам. Этот эпизод, при всей своей относительной незначительности в итоговом развитии событий, тем не менее послужил суровым напоминанием всей семье о том, сколь хрупким и уязвимым оставалось их нынешнее существование, — напоминанием, что лишь усилило их решимость как можно скорее отыскать обещанное покровительство графини Хенитусе и обрести наконец надёжную, защищённую от подобных угроз гавань. Долгое, растянувшееся на многие месяцы путешествие в поисках Джур Темз, вопреки всем сопутствовавшим ему тяготам и опасностям, оказало, как ни парадоксально, весьма благотворное воздействие на постепенное исцеление душевных ран маленького Бикроса. Смена обстановки, необходимость приспосабливаться к новым, постоянно меняющимся условиям путешествия, а также, что немаловажно, куда более пристальное внимание и забота со стороны заметно переменившегося отца — всё это в совокупности способствовало медленному, но неуклонному возвращению мальчика к жизни, хотя тень пережитой трагедии, разумеется, продолжала давать о себе знать в самые неожиданные моменты. — Смотри, какая большая рыба! — как-то раз воскликнул он, указывая на диковинного вида морское создание, замеченное им с борта судна, перевозившего их через пролив между континентами, — первая по-настоящему непринуждённая, лишённая тени печали фраза, произнесённая им за многие предшествующие месяцы. Мелиссандра, услышав этот простой, но столь долгожданный проблеск прежней детской непосредственности, с трудом сдержала слёзы облегчения, обмениваясь красноречивым взглядом с не менее растроганным этим моментом Роном. Разумеется, полное исцеление от подобной глубокой травмы, как хорошо понимали оба родителя, представляло собой процесс, растянутый на многие годы, если не на всю оставшуюся жизнь, — Бикрос ещё долгие годы после этого путешествия продолжал время от времени просыпаться по ночам от тревожных снов, в которых, судя по его отрывочным, сбивчивым рассказам, неизменно фигурировал образ старшего брата, зовущего его откуда-то издалека. Но по мере того как путешествие продвигалось вперёд, а вместе с ним крепла и вновь обретённая связь мальчика с более внимательным, эмоционально доступным отцом, подобные тревожные эпизоды становились всё более редкими, уступая место всё более частым моментам искренней, хотя и приглушённой пережитым горем детской радости. К моменту их прибытия в поместье Хенитусе двенадцатилетний уже Бикрос — повзрослевший за неполные два года, минувшие с момента трагедии, — хотя и сохранял в глубине души неизгладимый отпечаток пережитой трагедии, вновь обрёл достаточно душевных сил, чтобы с любопытством и осторожным оптимизмом взирать на открывающуюся перед ним новую главу жизни. Расспрашивая по пути дорожных торговцев и случайных попутчиков о землях, которыми управлял род Хенитусе, Рон с определённым облегчением узнавал, что владения эти, хотя и располагались на удалённой окраине империи, вдали от суетливого блеска столицы, отнюдь не были захолустьем в привычном понимании этого слова — напротив, род Хенитусе славился немалым, заботливо приумножаемым на протяжении многих поколений богатством, источником которого служили как обширные, плодородные земли графства, так и удачные, дальновидные торговые начинания, в которых семья издавна принимала деятельное участие. — Хенитусе? — переспросил как-то раз один из встреченных ими на постоялом дворе купцов, уважительно кивнув. — Богатый дом, хотя и держится, по своему обыкновению, в стороне от столичной суеты и придворных интриг. Их земли на границе процветают, торговля идёт бойко — сказывают, глава рода мудро распоряжается доставшимся ему наследством. Странный выбор, конечно, если вы ищете тихое, никому не интересное место, — скорее уж вас там заметят быстрее, чем в ином захолустье. Подобные сведения, признаться, поначалу несколько встревожили Рона, чья насущная потребность в тихом, неприметном убежище, максимально удалённом от пристального внимания могущественных врагов, всё ещё, возможно, разыскивающих следы уцелевшей семьи Молан, плохо сочеталась с перспективой оказаться под кровом сколько-нибудь заметного, обладающего немалым влиянием дома. — Быть может, нам стоит поискать покровительства у кого-то менее приметного, — с сомнением заметил он тогда Мелиссандре. — Но ведь именно эта женщина обязана Кайлу жизнью, — возразила Мелиссандра. — И, если вдуматься, богатство и определённое влияние семьи Хенитусе может обернуться для нас не опасностью, а, напротив, надёжной защитой — благополучный, крепко стоящий на ногах дом куда лучше способен оборонить своих людей, нежели бедное, беззащитное перед любой угрозой поместье. Действительность, представшая перед ними по прибытии, вполне подтвердила это здравое предположение: поместье Хенитусе оказалось процветающим, ухоженным владением, чьи полные закрома, многочисленная исправно несущая службу прислуга и добротные, недавно подновлённые постройки красноречиво свидетельствовали о разумном, рачительном управлении и подлинном, отнюдь не показном благополучии. Обширные угодья графства, засеянные тучными нивами и обрамлённые крепкими, недавно отстроенными амбарами, тянулись, казалось, до самого горизонта, а сам господский дом, хотя и уступавший по масштабу суровому родовому гнезду Молан, поражал скорее уютной, домашней роскошью, нежели холодной, показной пышностью. Подобное благополучие, впрочем, ничуть не умаляло в глазах Рона искренности и теплоты приёма, оказанного им четой Хенитусе, — напротив, он с невольным уважением отмечал, что хозяева этого явно небедствующего дома руководствовались в своём решении принять чужаков отнюдь не корыстным расчётом, но подлинным, ничем не обусловленным чувством долга и сострадания. Путешествие, предпринятое семьёй в поисках Джур Темз, растянулось на многие месяцы кропотливых, порой обескураживающих расспросов и наведения справок в самых разных портовых городах и торговых центрах, через которые довелось им проезжать на своём долгом пути. Рон, чья природная осторожность, отточенная годами ассасинского ремесла, заставляла его действовать крайне осмотрительно, дабы не привлечь ненужного внимания возможных агентов Руки, что всё ещё могли рыскать в поисках следов чудом спасшейся семьи, вёл эти расспросы с максимальной деликатностью, избегая прямых упоминаний собственного, некогда столь громкого имени. Лишь спустя добрых полгода подобных, часто безрезультатных поисков им наконец удалось напасть на достоверный след: пожилой торговец пряностями, с которым Рон разговорился в одном из портовых трактиров, припомнил, что некая Джур из торгового дома Темз несколько лет назад вышла замуж за представителя знатного, хотя и не самого влиятельного графского рода Хенитусе, чьи владения располагались в нескольких неделях пути от того места, где они в данный момент находились. — Хенитусе, значит, — задумчиво повторил Рон, впервые за долгие месяцы ощущая проблеск настоящей, обоснованной надежды. — Что ж, полагаю, у нас появилась конкретная цель для дальнейшего путешествия. Оставшийся путь до владений графского рода Хенитусе занял ещё несколько недель напряжённого, но исполненного растущего волнения путешествия. Бикрос, чьё состояние за прошедшие два года медленно, но неуклонно улучшалось, хотя тень пережитой трагедии, вне всякого сомнения, навсегда оставила отпечаток на его некогда беззаботном характере, впервые за долгое время начал проявлять хоть какой-то интерес к окружающему миру, засыпая родителей вопросами о том, что за люди ожидают их в конце этого долгого пути. — А эта графиня, она добрая? — спросил он как-то раз у матери, пока их скромная повозка медленно продвигалась по пыльной проторенной дороге, ведущей к владениям Хенитусе. — Кайл верил в её порядочность, — мягко ответила Мелиссандра, — а он редко ошибался в оценке характера людей. Полагаю, у нас есть все основания надеяться на тёплый приём. Поместье Хенитусе, представшее наконец взорам утомлённой долгим путешествием семьи, оказалось значительно скромнее по своим масштабам, нежели величественная, хотя и суровая усадьба рода Молан, оставшаяся навсегда в их памяти лишь пепелищем горьких воспоминаний, но производило, тем не менее, впечатление уютного, ухоженного и, что немаловажно, вполне благополучного владения. Испросив аудиенции у хозяйки поместья через немногословного, но вежливого управляющего, встретившего их у ворот, семья провела несколько напряжённых, полных нервного ожидания часов в скромной приёмной комнате, прежде чем их наконец пригласили пройти в личные покои самой графини. Джур Темз — а ныне графиня Джур Хенитусе, супруга Дерута Хенитусе, — оказалась при повторной встрече, спустя без малого четыре года после их единственного прежнего знакомства, куда более уверенной в себе, повзрослевшей женщиной, нежели та испуганная, хотя и решительная девушка, что Рон, разумеется, никогда не видел лично, но о которой был наслышан со слов покойного сына. Мелиссандра, оказавшись наконец лицом к лицу с графиней, поспешила изложить суть их визита, стараясь удержать голос от предательской дрожи волнения. — Госпожа графиня, — начала она с почтительным поклоном, — простите мою дерзость за то, что осмеливаюсь явиться к вам без предварительного уведомления и рекомендаций. Меня зовут Мелиссандра, а это мой муж Рон и наш сын Бикрос. Мы прибыли к вам по делу, связанному с человеком по имени Кайл Молан, что несколько лет назад оказал вам некую услугу на дороге, ведущей в столицу. При упоминании этого имени лицо графини претерпело мгновенную, но красноречивую перемену — от вежливой, отстранённой любезности хозяйки, принимающей незнакомых просителей, к глубокому, неподдельному вниманию человека, вспомнившего нечто чрезвычайно значимое из собственного прошлого. — Кайл Молан, — медленно, будто пробуя это имя на вкус после долгих лет, произнесла Джур. — Я помню его прекрасно. Он спас мне жизнь во время нападения разбойников на караван, в котором я путешествовала. Что привело вас ко мне от его имени, если позволите узнать? Мелиссандра, собравшись с духом, поведала графине краткую, но исполненную неизбывной горечи историю их семейной трагедии — гибель дома Молан от рук организации Рука, героическую жертву Кайла, спасшего их ценой собственной жизни, и, наконец, найденную в зачарованном мешке записку, содержавшую последнюю просьбу погибшего юноши обратиться за помощью именно к ней. Джур слушала этот рассказ с выражением глубочайшего потрясения и сочувствия, а когда Мелиссандра наконец умолкла, поднялась со своего кресла и подошла ближе к застывшей в тревожном ожидании семье. — Он спас мне жизнь, — тихо повторила она, — и поклялся, что однажды я смогу отплатить ему за эту услугу. Могла ли я тогда предположить, что расплачиваться мне придётся не ему самому, но его осиротевшей семье. — Она на мгновение замолчала, явно борясь с нахлынувшими чувствами. — Не тревожьтесь более. Долг чести, данный мною Кайлу Молану, будет исполнен в полной мере. Отныне вы под моим покровительством, и я сделаю всё возможное, чтобы обеспечить ваше достойное, безопасное существование в этом доме. Обсудив с супругом, Дерутом Хенитусе, чей характер, как вскоре довелось убедиться прибывшей семье, отличался той же спокойной рассудительностью и добротой, что и характер его жены, Джур предложила Рону должность дворецкого их процветающего поместья — должность, требовавшую немалой организационной компетентности и умения безупречно управлять хозяйством большого дома, качеств, что Рон, благодаря многолетнему опыту жизни в родовом поместье Молан, безусловно, обладал в достаточной мере, вне зависимости от отсутствия у него формального опыта подобной службы. — Я понимаю, что подобная должность может показаться вам ниже вашего прежнего положения, — заметила Джур с деликатной прямотой, обсуждая условия их дальнейшего пребывания в поместье, — но, боюсь, предложить вам открытое, публичное восстановление в правах наследника уничтоженного рода я не в состоянии, не подвергая риску как вас самих, так и репутацию моей собственной семьи перед лицом столь могущественного врага, как организация Рука. Служба дворецким, при всей своей формальной скромности, обеспечит вам достойное, стабильное существование и надёжную защиту в стенах моего дома, вдали от посторонних, любопытных глаз. Рон, чья гордость, некогда столь значимая часть его личности, за прошедшие годы изгнания претерпела существенную трансформацию под гнётом пережитых испытаний, принял это предложение с искренней, лишённой прежнего высокомерия благодарностью. — Вы оказываете нам неоценимую милость, госпожа графиня, — произнёс он с почтительным поклоном. — Мы примем эту должность с глубочайшей признательностью, вне зависимости от её формального статуса. Мелиссандре, в свою очередь, было предложено место экономки поместья, а юному Бикросу, чьи природные способности к обучению, несмотря на пережитую травму, оставались весьма многообещающими, была обещана возможность получать образование наравне с прочими детьми, проживающими в окрестностях владений Хенитусе. Так, спустя без малого два года скитаний, горя и неопределённости, семья, некогда принадлежавшая к древнему и уважаемому роду Молан, обрела наконец новый, хотя и куда более скромный дом — дом, где им предстояло прожить долгие годы, храня в глубине сердец память о том, кто ценой собственной жизни подарил им это спасение, сам того не зная, определив тем самым не только их дальнейшую судьбу, но и — хотя об этом им ещё только предстояло узнать — судьбу собственного будущего перерождения. Первая личная встреча Рона с самим графом Дерутом Хенитусе, состоявшаяся спустя несколько дней после их прибытия в поместье, когда все формальности относительно их дальнейшего трудоустройства были улажены благодаря заступничеству графини Джур, оставила у него глубокое, во многом неожиданное впечатление. Граф оказался мужчиной средних лет, чьё открытое, доброжелательное лицо и мягкие, чуть застенчивые манеры разительно контрастировали с суровой, отточенной годами скрытности внешностью, привычной Рону по годам, проведённым среди представителей рода Молан. Дерут Хенитусе, как быстро подметил наблюдательный Рон, обладал той редкой разновидностью подлинной доброты, что не позволяла ему отказать в помощи практически никому, обратившемуся к нему за содействием, — качество, что удивительным образом уживалось в нём с трезвой хозяйственной хваткой, позволявшей ему на протяжении многих лет не просто сохранять, но и приумножать доставшееся ему немалое семейное состояние, несмотря на всю щедрость, с какой он делился этим достатком с окружающими. — Моя супруга поведала мне вашу историю, — произнёс граф при их первой личной встрече, глядя на Рона с искренним, лишённым всякой снисходительности сочувствием. — Мне искренне жаль, что вам довелось пережить подобную трагедию. Здесь, в моём доме, вы всегда сможете рассчитывать на защиту и поддержку, покуда в этом будет существовать необходимость. Рон, привыкший за долгие годы своей прежней жизни к куда более расчётливым, зачастую корыстным взаимоотношениям, свойственным знатным родам восточного континента, не сразу нашёлся, как реагировать на подобную бесхитростную, ничем не обусловленную доброту. — Вы оказываете нам неоценимую милость, ваше сиятельство, — произнёс он наконец с почтительным поклоном, — милость, отплатить за которую в полной мере мы, боюсь, никогда не сможем. — Чепуха, — добродушно отмахнулся Дерут. — Джур говорит, что обязана жизнью человеку из вашей семьи. Могу ли я после этого поступить иначе, нежели предложить его близким кров и защиту? Полагаю, любой порядочный человек на моём месте сделал бы то же самое. Подобная безыскусная, неподдельная доброта графа, как вскоре предстояло убедиться Рону на протяжении многих последующих лет службы в этом доме, оставалась неизменной чертой его характера во всех без исключения обстоятельствах — чертой, что самым благотворным образом сказывалась на общей атмосфере поместья, разительно отличавшейся от суровой, пронизанной расчётом и скрытностью атмосферы родового гнезда Молан. Спустя всего несколько дней после их устройства в новом доме Мелиссандре, в рамках её новых обязанностей экономки, довелось впервые увидеть годовалого наследника семьи Хенитусе — маленького Афанасия, чьё рождение, как ей довелось узнать из осторожных расспросов прочей прислуги поместья, сопровождалось некими загадочными, почти мистическими обстоятельствами, о которых, впрочем, домочадцы предпочитали говорить лишь шёпотом, из уважения к деликатности этой темы. Мальчик, которого ей довелось увидеть на руках у одной из нянек, прогуливавшейся с ним по внутреннему саду поместья, поразил Мелиссандру неожиданной глубиной взгляда его тёмно-красных, отливающих кровавым оттенком глаз — взгляда, что казался ей, вопреки всякому здравому смыслу, куда более осмысленным и пронзительным, нежели то свойственно обычным годовалым младенцам, ещё только начинающим осваивать премудрости этого огромного, незнакомого мира. — Какой смышлёный малыш, — заметила она вслух, обращаясь к няньке, хотя сама не до конца понимала, что именно заставило её произнести эти слова вслух. — Ах, госпожа Мелиссандра, вы даже не представляете насколько, — с добродушным смехом отозвалась нянька. — Иногда мне кажется, будто он понимает куда больше, нежели способен показать в силу своего юного возраста. Взгляните только, как внимательно он разглядывает всё вокруг, будто оценивает каждую мелочь. Мелиссандра, разумеется, не могла знать в тот момент — да и не узнала бы, вероятно, никогда, — сколь пророческими окажутся эти простые, произнесённые в шутку слова доброжелательной няньки. Она лишь улыбнулась в ответ, ощущая необъяснимую, тёплую симпатию к этому крошечному, но по-своему удивительному ребёнку, и продолжила свой путь, погружённая в собственные, куда более насущные заботы обустройства на новом месте. Сам же Афанасий, чьё сознание, вопреки его крошечному, беспомощному телу, вмещало в себя полную, безукоризненно ясную память обо всех прожитых им прежде жизнях, включая самую недавнюю из них, застыл на руках у няньки в состоянии, близком к настоящему потрясению, — потрясению, что не могла заметить или заподозрить ни одна живая душа в этом мирном, безмятежном саду. Ибо в облике этой женщины, что несколькими минутами ранее назвала его смышлёным малышом, годовалый Афанасий Хенитусе, в чьей груди билось сердце Кайла Молана, безошибочно, вне всяких сомнений узнал Мелиссандру — свою мачеху, которую он любил и защищал ценой собственной жизни немногим более двух лет назад по счёту этого мира. Он не мог, разумеется, произнести ни единого слова в ответ на бушующую внутри него бурю эмоций — беспомощность младенческого тела оставалась столь же мучительной преградой, как и во время его самого первого перерождения в поместье Молан. Но глубоко внутри его крошечной груди сердце, помнящее десятки прожитых прежде жизней, забилось в этот момент с силой, что, будь она видна постороннему наблюдателю, несомненно выдала бы всю глубину потрясения, охватившего эту древнюю, много повидавшую на своём веку душу при виде вновь обретённого, хотя и полностью изменившегося в своих обстоятельствах, но по-прежнему бесконечно дорогого ему человека. «Мелиссандра, — подумал он, чувствуя, как к глазам, вопреки всей нелепости подобной реакции у годовалого младенца, подступают предательские, необъяснимые для окружающих слёзы. — Ты жива. Вы все живы. Заклинание сработало, и вам удалось спастись». Нянька, заметив внезапно увлажнившиеся глаза подопечного, лишь удивлённо покачала головой, приписав это обычной для маленьких детей переменчивости настроения. — Что такое, маленький граф? — ласково проворковала она, слегка покачивая его на руках. — Что-то тебя расстроило? Афанасий, разумеется, не мог ответить на этот вопрос ничего вразумительного — ни сейчас, будучи годовалым младенцем, ни, вероятно, ещё очень долгое время впредь, покуда его нынешнее тело не обретёт достаточной физической и социальной зрелости, чтобы полноценно взаимодействовать с миром взрослых. Оставалось лишь молча наблюдать, как обретённая было и вновь утраченная семья заново обустраивается на новом месте, оставаясь при этом не более чем скромной прислугой в доме, где ему самому, вопреки всей иронии этой ситуации, было предначертано родиться графским наследником. «Придётся ждать, — подумал он с той горько-сладкой смесью радости и тоски, что, казалось, была уготована ему в каждом из его многочисленных перерождений. — Ждать, покуда я вырасту достаточно, чтобы вновь стать полноценной частью вашей жизни, хотя бы в новом качестве старшего брата, если не смогу открыть вам правду о своей истинной природе». Так, спустя два долгих года скитаний, горя и неопределённости, пути некогда разлучённой трагическими обстоятельствами семьи вновь сошлись в одной точке — под крышей поместья Хенитусе, где Рону предстояло отныне служить дворецким, Мелиссандре — домоправительницей, а маленькому Бикросу — расти бок о бок, сам того не подозревая, со своим собственным старшим братом, чья душа, пройдя сквозь смерть и перерождение, продолжала верно, неизменно оберегать тех, кого полюбила однажды всем сердцем, вне зависимости от того, в каком облике и под каким именем предстояло ей теперь исполнять эту негласную, самой судьбой предначертанную миссию. Помимо практических тягот вынужденного изгнания, Рона на протяжении всех этих двух лет неотступно преследовало нечто куда более разрушительное для его душевного равновесия — бесконечная, изматывающая вереница воспоминаний о сыне, что он потерял, так толком и не узнав при жизни. Он вспоминал, лёжа без сна долгими ночами в их скромном временном пристанище, самые разные, порой казавшиеся ему прежде незначительными эпизоды из детства и юности Кайла — эпизоды, что теперь, в свете постигшей их трагедии, представали перед его мысленным взором в совершенно ином, куда более пронзительном свете. Он вспоминал тот день, когда двухлетний Кайл впервые протянул к нему ручонки, и собственное малодушное «не сейчас», ставшее для него самого символом всех последующих лет упущенной, так и не состоявшейся близости. Вспоминал редкие моменты одобрения, что он позволял себе выразить сыну на протяжении многих лет, — одобрения, что неизменно облекались в сухую, формальную оболочку, лишённую подлинной теплоты, какую отец обязан дарить своему ребёнку без всяких условий. «Почему я не мог просто обнять его? — мучительно вопрошал он себя в такие бессонные ночи. — Что мешало мне сказать простые слова любви, вместо того чтобы прятаться за маской холодной, формальной вежливости на протяжении всех этих лет?» Он находил ответ на этот вопрос — ответ, что отнюдь не приносил ему облегчения, но, по крайней мере, позволял хоть немного понять природу собственной многолетней слабости, — в глубоко укоренившемся страхе, что зародился в его душе ещё в те далёкие годы, когда не стало Шанен. Страхе привязанности, страхе новой потери, страхе, что заставлял его держать дистанцию с собственным сыном столь долго, что к тому моменту, когда он наконец нашёл в себе силы сделать первый, робкий шаг навстречу, время для полноценного исправления этой многолетней ошибки оказалось уже безвозвратно упущено. Пережитая трагедия, при всей своей разрушительной силе, произвела, впрочем, и определённые перемены в характере и поведении Рона — перемены, что начали проявляться постепенно, но неуклонно на протяжении их двухлетнего скитания и обрели окончательную форму уже после устройства семьи в новом доме, под покровительством четы Хенитусе. Он, вопреки всем прежним привычкам эмоциональной сдержанности, начал куда активнее, куда искреннее участвовать в жизни своего оставшегося, живого ещё сына, стараясь всеми доступными ему способами компенсировать те годы упущенной близости, что он некогда позволил себе растратить впустую в отношениях с Кайлом. — Расскажи мне, как прошёл твой день, — неизменно спрашивал он теперь у Бикроса за каждым совместным ужином, внимательно, без прежней формальной отстранённости выслушивая рассказы сына о его успехах в новом, непривычном для него обучении вместе с местными детьми. Он также, к немалому, хотя и молчаливому удивлению Мелиссандры, начал находить время для простых, непринуждённых совместных занятий с Бикросом — то помогал ему осваивать премудрости чтения, то, в редкие свободные от новых обязанностей часы, обучал его основам обращения с оружием, стараясь, впрочем, делать это с куда большей теплотой и терпением, нежели то было свойственно ему прежде, во времена его собственного, куда более сурового обучения Кайла ремеслу ассасина. — Ты изменился, — заметила как-то раз Мелиссандра, наблюдая за очередной подобной сценой отцовской заботы. — С тех пор, как мы потеряли его. — Слишком поздно для него самого, — с неизбывной горечью ответил Рон, — но, быть может, ещё не слишком поздно для Бикроса. Я не хочу однажды пожалеть о том, что вновь упустил драгоценное время, которое мог бы провести с собственным сыном, пока ещё есть такая возможность. В их первую ночь под кровом поместья Хенитусе, когда усталое от долгого путешествия семейство наконец расположилось в скромных, но чистых и уютных комнатах, отведённых им в людском крыле дома, Рон, оставшись наедине с Мелиссандрой после того, как Бикрос, вымотанный впечатлениями долгого дня, наконец заснул, позволил себе редкий момент откровенности. — Мы наконец обрели дом, — тихо произнёс он, глядя в окно на погружающийся в сумерки, незнакомый пока ещё сад поместья. — Пусть и не тот, о каком я некогда мечтал для нашей семьи, но дом, где, кажется, нам действительно рады. — Кайл был бы доволен, узнав об этом, — так же тихо отозвалась Мелиссандра, присаживаясь рядом с мужем. Рон долго молчал, обдумывая эти простые, но исполненные глубокого смысла слова. — Знаешь, — произнёс он наконец, — временами мне кажется, будто он каким-то непостижимым образом продолжает приглядывать за нами, даже после своей гибели. Слишком уж своевременно всё сложилось — эта записка, обнаруженная именно тогда, когда мы отчаянно нуждались в новой надежде, эта женщина, сдержавшая обещание спустя столько лет после их единственной встречи... — Быть может, — с грустной, но тёплой улыбкой согласилась Мелиссандра. — Хотелось бы верить, что частичка его заботы о нас действительно продолжает существовать где-то там, вне зависимости от того, что стало с его телом в ту роковую ночь. Они ещё долго сидели вместе в тишине угасающего дня, каждый погружённый в собственные мысли о пережитой трагедии и обретённой, хотя и столь дорогой ценой, новой надежде на достойное, безопасное будущее для оставшихся членов их маленькой, но сплочённой пережитыми испытаниями семьи. Ни один из них не мог знать в тот тихий, умиротворённый вечер, сколь причудливым, почти невероятным образом их судьба уже переплелась с судьбой того самого годовалого младенца, что мирно спал этой же ночью в господских покоях поместья, — младенца, в чьей крошечной груди билось сердце, всё ещё помнящее их всех с той же безграничной, неизменной любовью, что вела его сквозь смерть и новое рождение. Обустройство на новом месте, при всей теплоте оказанного семье приёма, потребовало от каждого её члена значительной внутренней перестройки — перехода от привычного, хотя и утраченного уже статуса представителей одного из наиболее уважаемых родов ассасинов восточного континента к куда более скромному, вплетённому в саму ткань чужого дома положению обслуживающего персонала. Рон, чьё прежнее воспитание готовило его исключительно к роли повелителя и наследника, а вовсе не покорного слуги, поначалу испытывал немалые трудности, свыкаясь с новыми, непривычными для него обязанностями дворецкого. Задачи, что прежде казались бы ему само собой разумеющимися прерогативами многочисленной прислуги родового поместья, — организация хозяйственных закупок, контроль за расписанием прочих слуг, ведение приходно-расходных книг дома, — теперь легли на его собственные плечи, требуя от него совершенно нового набора навыков и, что немаловажно, значительной доли смирения. — Не могу сказать, что подобная работа мне по нраву, — признался он как-то раз Мелиссандре в один из первых, особенно утомительных дней своего нового служения, — но, полагаю, куда важнее не то, чем именно я занимаюсь, а то, ради кого я это делаю. Мелиссандра, чья природная организаторская хватка, отточенная годами управления куда более обширным хозяйством рода Молан, оказалась, как ни парадоксально, весьма востребованной и полезной именно в роли экономки поместья Хенитусе, значительно быстрее супруга освоилась в новом положении, находя в самой рутине повседневных хозяйственных забот определённое, пусть и скромное утешение после пережитых потрясений. — Работа отвлекает от тяжёлых мыслей, — заметила она однажды, деловито разбирая накопившиеся счета поместья. — И, признаться, приятно вновь ощущать себя полезной, нужной кому-то, а не просто беглянкой, спасающейся от неведомой угрозы. Прочая прислуга поместья Хенитусе, что могла бы, при иных обстоятельствах, встретить новоприбывших с настороженностью или ревностью, вызванной внезапным появлением конкурентов на устоявшиеся, привычные роли в доме, напротив, довольно быстро прониклась уважением к новой чете управляющих, чья компетентность и искренняя добросовестность в исполнении порученных обязанностей быстро развеяли любые первоначальные сомнения. — Госпожа Мелиссандра держит хозяйство в идеальном порядке, — с одобрением заметила как-то раз одна из старших горничных поместья в разговоре с товарками. — А господин Рон, хоть и суров с виду, справедлив и никогда не требует от нас больше того, что справедливо и разумно. Спустя несколько недель после устройства семьи на новом месте, когда первоначальные хлопоты обустройства несколько улеглись, Джур Хенитусе, движимая, по всей видимости, не только чувством исполненного долга чести, но и искренним личным интересом к судьбе человека, некогда спасшего ей жизнь, пригласила Мелиссандру для более обстоятельной, доверительной беседы о Кайле Молане и обстоятельствах его героической гибели. — Расскажите мне о нём подробнее, если вам не слишком тяжело вспоминать, — попросила графиня, усаживая Мелиссандру в удобное кресло своей личной гостиной и лично разливая для них обеих ароматный травяной чай. — Мне довелось провести с ним лишь несколько дней в дороге, но даже за столь короткое время он произвёл на меня глубочайшее впечатление своим благородством и мастерством. Мелиссандра, растроганная этим искренним интересом, поведала графине куда более полную, обстоятельную историю о Кайле — о его сложном, полном одиночества детстве в качестве бастарда рода Молан, о его удивительной, не по годам развитой мудрости и сдержанности, о его беззаветной любви к младшему брату, наконец, о самой природе той угрозы, что привела к трагической гибели всего его рода. — Он был необычным юношей, — задумчиво заметила Джур, внимательно выслушав этот рассказ. — Даже тогда, при нашей единственной встрече, я почувствовала в нём нечто... не поддающееся простому объяснению. Некую тяжесть в глазах, несвойственную его юному возрасту, будто он повидал на своём веку куда больше, нежели можно было бы предположить, судя по его годам. Мелиссандра, вспомнив о собственных, весьма похожих наблюдениях за пасынком на протяжении всех лет их знакомства, лишь молча кивнула, не находя, впрочем, слов, чтобы облечь в конкретную форму то смутное, но неотступное ощущение некой сокрытой тайны, что всегда, с самого начала их знакомства, окружало личность Кайла Молана. — Быть может, — продолжила Джур после недолгого раздумья, — некоторые души просто рождаются старше своего тела, обременённые мудростью, что обычным людям достаётся лишь на закате долгой, полной испытаний жизни. Как бы то ни было, я искренне сожалею, что не успела в полной мере отплатить ему за спасение моей жизни при его собственной жизни. Но, по крайней мере, теперь у меня есть возможность позаботиться о тех, кого он сам столь отчаянно стремился защитить. Эта беседа, при всей своей внешней простоте, заложила основу для той глубокой, искренней дружбы, что впоследствии связала Мелиссандру и графиню Хенитусе на протяжении многих последующих лет их совместного, тесно переплетённого судьбой существования в стенах одного дома, — дружбы, что, хотя они сами о том пока не подозревали, суждено было стать ещё одной незримой нитью в той сложной, замысловатой ткани судьбы, что продолжала неустанно плестись вокруг бессмертной души, некогда носившей имя Кайла Молана, а ныне мирно спавшей в облике годовалого наследника графского рода. Спустя примерно месяц после устройства семьи в поместье Хенитусе. Бикросу, чьи новые обязанности постепенно начинали включать в себя и некоторые простые поручения по дому, наравне с прочими детьми немногочисленной прислуги поместья, довелось впервые лично столкнуться с годовалым наследником графской четы — тем самым Афанасием, что уже произвёл столь глубокое, хотя и незримое для окружающих впечатление на его собственную мать несколькими неделями ранее. Встреча эта произошла случайно, в один из тёплых, солнечных дней позднего лета, когда Бикрос, отправленный с каким-то незначительным поручением в сторону господских покоев, столкнулся в коридоре с нянькой, прогуливающей маленького графа перед его дневным сном. — О, а ты, должно быть, сын нового дворецкого, — приветливо заметила нянька, останавливаясь. — Хочешь взглянуть на нашего маленького графа? Бикрос, чья природная любознательность, несмотря на пережитые испытания, никогда не покидала его полностью, с интересом приблизился, разглядывая младенца на руках у няньки. Афанасий, чьё сознание, как и прежде, хранило полную, нетронутую временем память обо всех событиях его предыдущей жизни, застыл в неподдельном изумлении при виде этого мальчика — своего собственного, горячо любимого младшего брата, каким он помнил его по прежней жизни, только теперь повзрослевшего на неполные два года со времени их последней, столь трагической встречи. «Бикрос, — подумал он, ощущая, как всё его крошечное существо наполняется той же безграничной, неизменной нежностью, что он испытывал к брату с самого его рождения в прошлой жизни. — Ты вырос. Ты жив, и ты здесь, передо мной, хотя и не подозреваешь пока, кто на самом деле смотрит на тебя из этой детской колыбели». — Привет, малыш, — с непринуждённой, лишённой всякой натянутости улыбкой произнёс Бикрос, осторожно протягивая руку, чтобы коснуться крошечных пальчиков младенца. — Меня зовут Бикрос. Полагаю, нам придётся часто видеться, раз уж мы теперь живём в одном доме. Афанасий, повинуясь безотчётному, неодолимому порыву узнавания и любви, крепко ухватился своей крошечной ручонкой за протянутый ему палец брата, вызвав у того довольный, искренне обрадованный смех. — Кажется, я ему нравлюсь, — заметил Бикрос, обращаясь к няньке, с гордостью демонстрируя этот простой, но трогательный жест доверия со стороны младенца. — Он редко бывает столь приветлив с новыми людьми, — с некоторым удивлением заметила нянька. — Обычно наш маленький граф весьма сдержан и настороженно относится к незнакомцам, не по годам разборчив в своих симпатиях, я бы сказала. Бикрос, разумеется, не мог знать истинной причины этой неожиданной, необъяснимой для стороннего наблюдателя приязни годовалого младенца, но сам факт этого простого, тёплого контакта пробудил в его собственной, всё ещё залечивающей глубокие раны душе нечто похожее на давно позабытое, светлое чувство — чувство некой необъяснимой, но несомненной связи, будто эта случайная встреча с маленьким графским наследником каким-то образом перекликалась с той любовью и заботой, что он сам некогда получал от собственного старшего брата. — Может, я буду иногда заходить проведать его, — предложил он няньке, прежде чем неохотно вспомнить о собственном, всё ещё не выполненном поручении и поспешить дальше по своим делам. — Буду только рада, — с тёплой улыбкой согласилась нянька. — Полагаю, обществу маленького графа не помешает компания сверстника, пусть пока и весьма юного возраста. Так, безо всякого ведома участников этой сцены об истинной подоплёке происходящего, была заложена основа для той крепкой, хотя первоначально и совершенно асимметричной по своей осознанности связи между Бикросом и его собственным, хотя пока и неузнанным старшим братом, — связи, которой предстояло крепнуть и развиваться на протяжении многих последующих лет их совместного взросления в стенах одного и того же дома, но уже в качестве, как всем им казалось, едва знакомых друг с другом обитателей одного поместья, а вовсе не восстановленных судьбой родных братьев. Среди прочих переживаний того первого, полного новых впечатлений месяца в поместье Хенитусе Рон, к собственному немалому удивлению, обнаружил в себе неожиданное желание — потребность выразить на бумаге те чувства и мысли, что продолжали терзать его душу спустя даже столь долгое время после трагической гибели старшего сына. Поздним вечером, оставшись в одиночестве в своей новой, скромной комнате дворецкого, он взял в руки перо и чистый лист пергамента, намереваясь написать письмо — письмо, адресованное человеку, что, как он прекрасно знал, никогда не сможет его прочитать, но написание которого, как ему казалось, могло бы принести хоть какое-то облегчение его многострадальной, отягощённой чувством вины душе. «Кайл, — начал он, тщательно, неуверенно выводя первые слова, — не знаю, обретёт ли это письмо когда-либо своего адресата, да и может ли душа, покинувшая этот мир, вообще прочитать подобные, слишком запоздалые излияния отцовского раскаяния. Но мне отчаянно нужно сказать тебе то, что я так и не успел, не смог сказать при твоей жизни. Я горжусь тобой. Я любил тебя, хотя и не умел, не находил в себе достаточно смелости показать это на протяжении почти всей твоей слишком короткой жизни. Ты был лучшим из нас — лучшим ассасином, лучшим братом, лучшим сыном, нежели я когда-либо заслуживал. Твоя жертва спасла всех нас, и я обещаю тебе: я проживу оставшуюся жизнь, стараясь быть достойным этой невероятной жертвы, стараясь быть тем отцом для Бикроса, каким мне следовало быть для тебя самого с самого начала». Он долго сидел над этим незаконченным письмом, не находя в себе сил дописать его до конца, — прежде чем, наконец, свернул исписанный лист и бережно спрятал его среди немногих личных вещей, что сумел сохранить на протяжении всех этих лет скитаний, решив, что, быть может, однажды найдёт в себе достаточно душевных сил, чтобы завершить это столь непростое, но необходимое для его собственного исцеления послание. Это письмо, впрочем, так и осталось незаконченным на долгие последующие годы, — свидетельство того, сколь глубока и неизбывна оставалась рана, нанесённая Рону утратой старшего сына, вне зависимости от всех внешних перемен, произошедших в его характере и поведении с тех пор. Год, минувший с момента их устройства в поместье Хенитусе, принёс семье то самое, столь долгожданное ощущение стабильности и относительного покоя, какого они оказались лишены на протяжении всех предшествующих лет скитаний и неопределённости. Рон, чьё мастерство в исполнении обязанностей дворецкого неуклонно росло по мере накопления практического опыта, снискал за этот срок искреннее уважение не только со стороны прочей прислуги поместья, но и со стороны самих хозяев, всё чаще доверявших ему решение вопросов, выходящих за рамки его формальных полномочий. — Не знаю, как мы справлялись до вашего появления, — как-то раз заметил граф Дерут в разговоре с супругой, имея в виду тот образцовый порядок, что воцарился в хозяйственных делах поместья с приходом четы бывших Молан. — Рон обладает удивительным талантом улаживать самые запутанные вопросы с минимумом суеты и максимумом эффективности. Мелиссандра, в свою очередь, за этот год не только полностью освоилась в роли экономки, но и успела снискать искреннюю личную приязнь самой графини, чьи еженедельные, поначалу чисто деловые беседы о хозяйственных нуждах поместья постепенно переросли в куда более неформальное, дружеское общение двух женщин, объединённых общей памятью о человеке, чья жертва так причудливо переплела их судьбы. Бикрос, чьё двенадцатилетие пришлось на первые месяцы их пребывания в новом доме, продолжал медленно, но неуклонно исцеляться от пережитой травмы, находя всё больше поводов для проблесков прежней, детской радости в новой, куда более спокойной и стабильной обстановке их нынешнего существования. Его визиты к маленькому Афанасию, начавшиеся с той случайной встречи в коридоре, превратились со временем в устойчивую, почти ежедневную привычку — привычку, что приносила радость и утешение обеим сторонам этого столь необычного, хотя пока и не осознанного до конца братского воссоединения. — Он так похож на тебя в детстве, — как-то раз заметила Мелиссандра, застав мужа за наблюдением очередной подобной сцены, где повзрослевший Бикрос терпеливо развлекал разыгравшегося годовалого графского наследника незамысловатыми играми в саду поместья. — На меня? — с некоторым удивлением переспросил Рон. — На то, каким ты, полагаю, мог бы быть с Кайлом, найди ты в себе достаточно смелости раньше, — пояснила Мелиссандра с грустной, но тёплой улыбкой. — Столько неподдельной, естественной нежности к младшему, столько искренней заботы, невзирая на разницу в положении. Рон долго молчал, обдумывая эти слова, прежде чем тихо кивнуть, чувствуя, как в груди вновь шевелится знакомая, никогда полностью не отпускающая его смесь горечи и запоздалой, но искренней решимости никогда более не повторять прежних ошибок эмоциональной отстранённости — по крайней мере, в отношении единственного оставшегося у него сына. Так, шаг за шагом, месяц за месяцем, семья, некогда вырванная трагическими обстоятельствами из привычного уклада существования, обретала на новой земле не просто временное убежище, но подлинный, хотя и разительно отличавшийся от прежнего, дом — дом, где им предстояло прожить долгие годы, деля кров, сами о том не подозревая, с той самой бессмертной душой, что некогда пожертвовала собой ради их спасения, а теперь медленно, но верно росла среди них в облике маленького наследника рода Хенитусе, ожидая того дня, когда сможет вновь, в новом качестве, стать полноценной частью их общей, вновь обретённой семейной истории.