Глава 9. Между жизнью и покоем

Часть II. Афанасий — детство

Растворение не было похоже ни на что из того, что Кайл когда-либо испытывал прежде — а прежде, за десятки прожитых им жизней, ему доводилось умирать самыми разными способами: от клинка и от яда, от старости и от собственной неосторожности, однажды даже утонув в ледяной реке, спасая чужого, давно позабытого ребёнка. Но ни одна из этих смертей не была похожа на то, что произошло с ним в последний миг у выхода из пещеры, когда клинок Белой Звезды пронзил его грудь, а собственное заклинание, направленное не на исцеление, но на полное, безостаточное уничтожение физической оболочки, начало разворачиваться в его истерзанном, истекающем последними каплями магической силы теле. Обычная смерть — та, что он помнил из прочих своих воплощений, — обыкновенно сопровождалась медленным, но неотвратимым угасанием: сначала темнело зрение, затем слабели чувства, покуда, наконец, сознание не соскальзывало в беспросветную, всеобъемлющую тьму, откуда, как он знал по опыту, начинался долгий путь к следующему пробуждению. Растворение же оказалось совершенно иным процессом — не угасанием, но стремительным, почти мгновенным рассеиванием, будто сама субстанция его существа, вся плоть, вся кровь, все кости, что составляли тело Кайла Молана, обратились в мельчайшую водяную пыль, подхваченную внезапным порывом ветра и унесённую в разные стороны быстрее, чем разум успел бы осознать масштаб происходящего. Он не почувствовал боли — по крайней мере, не той боли, что сопутствует обычному, физическому умиранию. Вместо этого он ощутил нечто, что можно было бы описать скорее как головокружительное, всепоглощающее чувство расширения, будто границы его собственного существа, прежде надёжно очерченные пределами смертного тела, внезапно оказались стёрты, позволяя тому немногому, что оставалось от его сознания, растечься по невообразимо огромному, лишённому привычных координат пространству. Последним, что он видел глазами смертного тела, прежде чем эти самые глаза перестали существовать как таковые, было потрясённое, залитое слезами лицо Бикроса, тающее в стремительно ширящемся сиянии телепортационного круга, — и он успел, в последнюю долю мгновения перед окончательным исчезновением физической оболочки, послать этому дорогому, любимому лицу свою последнюю улыбку. А затем не осталось ничего. Ни тела, ни боли, ни зрения, ни слуха — лишь безграничное, тихое, почти умиротворяющее своей полнотой небытие. Кайл не мог бы с точностью сказать, сколько времени — если само понятие времени вообще применимо к тому состоянию, в котором он теперь пребывал, — прошло, прежде чем некое подобие сознания начало вновь собираться воедино из рассеянных по бескрайней пустоте фрагментов его прежнего «я». Пространство, в котором он обнаружил себя — если это вообще было пространством в привычном для смертных понимании, — не поддавалось никакому рациональному описанию. Здесь не существовало ни верха, ни низа, ни света, ни тьмы в их обычном смысле; скорее, всё вокруг представляло собой некое серое, текучее марево, пронизанное едва уловимыми проблесками света, что то вспыхивали, то гасли где-то на недостижимой периферии восприятия, подобно далёким звёздам, отражённым в поверхности бесконечно глубокого, неподвижного озера. Кайл, вернее, та часть его существа, что продолжала мыслить и осознавать себя, несмотря на полное отсутствие физического тела, попыталась сориентироваться в этом странном, лишённом привычных ориентиров месте, — и обнаружила, к своему немалому изумлению, что способна перемещаться здесь одной лишь силой мысли, безо всякой необходимости в конечностях или ином физическом инструментарии, привычном для смертного существования. «Я снова здесь, — подумал он, и эта мысль, хотя и лишённая привычного звучания человеческого голоса, отозвалась в окружающей его пустоте странным, почти музыкальным резонансом. — В том самом месте между жизнью и следующим воплощением. Между смертью и покоем». Он бывал здесь прежде — вернее, некая часть его памяти хранила смутные, полустёртые временем воспоминания о подобных промежуточных состояниях, что неизменно предшествовали каждому новому его рождению на протяжении всей долгой, растянувшейся на множество жизней истории его бессмертной души. Но ни разу прежде, как ему казалось теперь, это промежуточное пространство не ощущалось столь отчётливо, столь ясно осознаваемым, — быть может, потому, что в этот раз его смерть не была случайной, не была результатом чьей-то небрежности или предательства, но представляла собой осознанный, свободно выбранный акт жертвенной любви. «Быть может, именно поэтому, — размышлял он, продолжая парить в этом странном, лишённом привычных координат пространстве, — мне дозволено ясно осознавать происходящее в этот раз. Быть может, награда за подлинно свободный выбор жертвы отличается от того, что достаётся душе, погибшей случайно или против собственной воли». По мере того как его сознание продолжало собираться воедино из рассеянных фрагментов, Кайл начал различать в окружающем его сером мареве нечто вроде проблесков — коротких, мимолётных видений, что складывались, как он вскоре понял, из образов всех тех бесчисленных жизней, что он прожил прежде, вплоть до самой первой из них. Он видел себя — вернее, ту версию себя, что существовала в этом самом первом, теперь уже невероятно далёком воплощении, — обычным человеком из совершенно иного, чуждого этому фэнтезийному миру измерения. Видел тесную, освещённую мерцающим светом экрана комнату, где он, тогда ещё юноша, весьма похожий по возрасту на его нынешний облик, читал историю о попаданце в мир некоей книги, даже не подозревая, что судьба уготовила ему самому куда более причудливый, куда более трагический вариант подобного перемещения. Он видел свою собственную смерть в той самой первой жизни — смерть, что настигла его на оживлённой городской улице, когда он бросился наперерез несущемуся на полной скорости экипажу, чтобы оттолкнуть с его пути незнакомого ребёнка, чьё имя он даже не успел узнать. Видел последние мгновения угасающего сознания, полные не столько страха, сколько горького, отчаянного сожаления о том, что он так и не успел толком пожить для себя самого, вечно поглощённый заботой о благополучии окружающих, даже совершенно незнакомых ему людей. Он видел и другие, промежуточные воплощения — те самые, что легли между его самой первой смертью и рождением Кайлом Молана, воплощения, память о которых оставалась куда более смутной, менее отчётливой, нежели память о недавно прожитой жизни в поместье Молан. Он видел себя фермером в какой-то отдалённой, ныне позабытой деревне, погибшим, спасая соседей от лесного пожара. Видел себя солдатом на поле давно забытой битвы, отдавшим собственную жизнь, чтобы прикрыть отступление раненых товарищей. Видел себя, наконец, странствующим целителем, чья самоотверженная забота о больных и умирающих в итоге стоила ему собственного здоровья и, в конечном счёте, самой жизни. Общая нить, пронизывающая все эти разрозненные, растянутые на века воплощения, была очевидна даже без специального анализа: в каждой из этих жизней он неизменно жертвовал собой ради других, снова и снова повторяя тот же самый паттерн самоотречения, что определил его самую первую смерть, — паттерн, от которого он, судя по всему, так и не сумел до конца избавиться, несмотря на все прожитые годы и накопленную мудрость. «Неужели я обречён вечно повторять одну и ту же ошибку? — подумал он с горькой, парадоксальной ясностью, наблюдая за этой чередой промелькнувших перед его внутренним взором жизней. — Неужели даже спустя столько перерождений я так и не научился беречь себя самого, ценить собственное существование не меньше, чем существование тех, кого я стремлюсь защитить?» Но что-то в этой мысли, вопреки всей её горечи, показалось ему не вполне точным, не вполне справедливым по отношению к только что завершившейся жизни. Ведь на этот раз, в отличие от той самой первой смерти на городской улице, его жертва не была спонтанным, необдуманным порывом в отношении незнакомца. На этот раз он сознательно, на протяжении многих лет готовился к этому исходу, сознательно выбирал любовь к конкретным, дорогим ему людям, а не абстрактное, безадресное самопожертвование ради первого встречного, нуждающегося в помощи. «Быть может, — подумал он, и эта мысль принесла с собой странное, тёплое чувство облегчения, — разница всё же существует. Быть может, на этот раз я не просто повторил старую ошибку, но сделал шаг вперёд по тому долгому пути, что мне суждено пройти». Именно в этот момент, когда мысль о возможном прогрессе на его долгом пути принесла ему хотя бы толику утешения, Кайл ощутил в окружающем его сером мареве нечто новое — присутствие, что невозможно было спутать ни с одним из проблесков воспоминаний о его прошлых жизнях, присутствие, что казалось одновременно древним, как сама эта пустота, и близким, будто оно наблюдало за ним с самого первого мгновения его существования, задолго до той роковой городской улицы, где оборвалась его самая первая жизнь. Он не видел никакой конкретной формы, никакого узнаваемого облика — лишь ощущение необъятного, всеобъемлющего сознания, что заполняло собой всё окружающее пространство, не имея при этом чётких границ, отделяющих его от самой этой пустоты. Но он знал, с той же безусловной уверенностью, с какой знал собственное имя, кто именно явился к нему в этот промежуточный, лишённый привычных координат момент между смертью и новым рождением. «Отец Вечного Покоя», — подумал он, и эта мысль, вместо того чтобы вызвать привычный, порождённый смертным воображением трепет перед божеством, отозвалась чем-то куда более сложным — смесью благоговения, любопытства и странной, почти семейной теплоты, будто он обращался не к далёкому, безразличному к судьбам смертных богу, но к некоему древнему, много повидавшему на своём веку наставнику, чья забота о нём, пусть и выраженная самым необычным образом, оставалась неизменной на протяжении всех прожитых им жизней. *Ты снова здесь,* прозвучал в его сознании голос — если это вообще было голосом в привычном смысле этого слова, а не просто мыслью, что возникла одновременно в его собственном разуме и в окружающем пространстве, стирая всякую границу между внешним и внутренним. *И на этот раз ты пришёл сюда иначе, нежели прежде.* «Иначе?» — мысленно переспросил Кайл, чувствуя, как в этом безграничном пространстве его собственное сознание словно бы обретает более чёткие, определённые контуры в присутствии этого древнего наблюдателя. *Прежде ты всегда приходил ко мне с чувством незавершённости, — пояснило присутствие, и Кайл ощутил, как эта мысль разворачивается перед ним подобно давно знакомой, но каждый раз заново переживаемой картине. — С ощущением, что твоя жертва была напрасной, случайной, что ты умер, так и не успев исполнить того единственного, важнейшего предназначения, что ты сам, в глубине своей души, считал истинной целью своего существования. На этот раз всё иначе. На этот раз ты пришёл сюда с ощущением исполненного долга.* Кайл долго размышлял над этими словами, пытаясь осмыслить их истинное значение. «Значит ли это, — спросил он наконец, — что цикл моих перерождений подходит к концу? Что я наконец исполнил ту задачу, ради которой ты некогда удержал мою душу от окончательного растворения после той самой первой смерти?» *Не совсем, — ответило присутствие, и в этом ответе Кайл уловил нечто похожее на снисходительную, хотя и лишённую всякой насмешки нежность. — Но ты действительно сделал важный, значимый шаг вперёд. В своей самой первой жизни ты пожертвовал собой ради незнакомца, повинуясь лишь слепому, неосознанному инстинкту сострадания, — благородный порыв, но лишённый подлинной осознанности выбора. В этой же, только что завершившейся жизни ты пожертвовал собой ради тех, кого сознательно избрал любить, ради семьи, что ты сам, вопреки первоначальным клятвам избегать привязанностей, позволил себе обрести. Это иная, куда более зрелая форма жертвы — жертва, рождённая не слепым инстинктом, но осознанным, свободным выбором любви.* «Но зачем? — спросил Кайл, и в этом вопросе, задаваемом впервые за все прожитые им жизни с такой прямотой, прозвучала вся накопившаяся за века усталость. — Зачем этот бесконечный цикл смертей и рождений? Если ты действительно, как я подозреваю, удерживаешь мою душу от окончательного покоя ради некоей высшей цели — не пора ли объяснить мне, в чём именно заключается эта цель?» Присутствие Отца Вечного Покоя, казалось, на мгновение задумалось, прежде чем ответить — хотя само понятие времени, разумеется, едва ли было применимо к существу, чья природа простиралась далеко за пределы смертного восприятия часов и минут. *Ты задаёшь этот вопрос не в первый раз, — ответило оно наконец. — И я отвечал на него по-разному в разные моменты твоего долгого пути, ибо истина, которую ты способен воспринять, меняется по мере того, как меняешься ты сам. Позволь же на этот раз дать тебе ответ, наиболее близкий к подлинной сути происходящего.* *Твоя душа, ещё в той самой первой, невероятно далёкой жизни, продемонстрировала редкое, почти уникальное качество — готовность жертвовать собой ради других без всякого расчёта на вознаграждение, без всякой надежды на признание или благодарность. Подобная чистота намерения — редчайшая драгоценность среди бесчисленных душ, что проходят через этот мир, и я счёл несправедливым позволить столь редкому качеству попросту угаснуть, раствориться в небытии из-за одной-единственной, пусть и трагической, случайности безвременной смерти.* *Но чистота намерения сама по себе — это ещё не полнота бытия, Кайл. Жертвовать собой, не научившись ценить собственную жизнь, не научившись принимать любовь так же охотно, как её дарить, — это лишь половина пути к подлинной, глубокой мудрости. Я даровал твоей душе возможность проживать жизнь за жизнью не в качестве наказания, но в качестве шанса — шанса научиться этому второму, не менее важному качеству. Шанса научиться жить не только ради других, но и ради себя самого, не переставая при этом быть способным на подлинную, самоотверженную любовь.* Кайл долго размышлял над этими словами, чувствуя, как они отзываются в самой глубине его существа странным, почти болезненным узнаванием. «Значит, — произнёс он наконец, — я всё ещё не прошёл этот путь до конца. Я снова пожертвовал собой, снова выбрал смерть ради других, вместо того чтобы найти способ выжить и продолжить заботиться о них, оставаясь живым». *Не суди себя столь строго, — ответило присутствие, и в этих словах Кайл уловил нечто похожее на искреннее сочувствие. — Обстоятельства, в которых ты оказался в этой жизни, не оставляли тебе иного выхода, если ты хотел гарантированно спасти всех, кого любил. Иногда подлинная любовь действительно требует наивысшей жертвы, и в этом нет ничего постыдного или ошибочного. Вопрос не в том, жертвуешь ли ты собой вообще, но в том, делаешь ли ты это осознанно, свободно, из подлинной любви, а не из неспособности представить себе иной, менее радикальный путь. И в этом отношении ты, Кайл Молан, продемонстрировал в этой жизни значительный, подлинный рост.* «Что же дальше? — спросил Кайл, ощущая, как в его бестелесном сознании нарастает смесь любопытства и тревоги относительно грядущей, ещё неведомой ему судьбы. — Ты сказал, что цикл не завершён. Значит ли это, что мне предстоит родиться заново, в очередном, ещё одном теле, в очередной жизни, полной новых испытаний?» *Именно так, — подтвердило присутствие. — Но позволь заверить тебя: путь, что тебе предстоит на этот раз, будет отличаться от всех предыдущих самым существенным образом.* «Чем же?» — с нарастающим интересом спросил Кайл. *В твоих предыдущих жизнях, — пояснило присутствие, — тебе доводилось рождаться в самых разных, зачастую случайных обстоятельствах, без какой-либо предустановленной связи между одним воплощением и следующим. Но в этот раз всё будет иначе. Ты уже успел проложить незримую, но прочную нить связи с определённой линией крови — линией, что способна распознавать и принимать такие странствующие, обременённые памятью многих жизней души, как твоя собственная.* Кайл, вспоминая при этом собственные, теперь уже казавшиеся далёкими подозрения о некой особой связи между его циклом перерождений и родом Хенитусе — подозрения, что впервые зародились в его сознании ещё в бытность его Кайлом Молан, когда он размышлял о природе своего собственного бессмертия, — ощутил, как в его сознании начинает выстраиваться более полная, более отчётливая картина происходящего. «Хенитусе», — произнёс он, и это единственное слово прозвучало в окружающей его пустоте с той же уверенностью, с какой прежде звучало имя самого Отца Вечного Покоя. *Именно так, — подтвердило присутствие, и Кайл уловил в этом ответе нечто похожее на одобрение его проницательности. — Женщина по имени Джур, что некогда, в твоей прошлой жизни, поклялась тебе долгом чести за спасённую жизнь, теперь носит в себе не только собственную кровь рода Темз, но и редчайший дар, передающийся по этой линии, — дар различать кольца жизни, дар, что позволит ей, сама того не подозревая до конца, распознать и принять твою странствующую душу в момент твоего нового рождения.* «Она станет моей матерью», — произнёс Кайл, и эта мысль, при всей своей объективной причудливости, отозвалась в его сознании странным, почти умиротворяющим спокойствием, будто некая часть его существа уже давно предвидела и приняла подобный поворот судьбы. *Именно так, — подтвердило присутствие. — И вместе с этим новым рождением тебе предстоит обрести и нечто иное, чего ты был лишён во всех предыдущих воплощениях, — постоянство. Дом, к которому твоя душа наконец сможет привязаться не временно, не на срок одной-единственной, обречённой на раннее завершение жизни, но, возможно, на куда более долгий срок, чем ты смеешь сейчас надеяться.* Прежде чем продолжить беседу о грядущей судьбе, Кайл, движимый скорее любопытством, накопленным за долгие века существования, нежели насущной практической необходимостью, позволил себе задать присутствию ещё один вопрос — вопрос, что тревожил его на протяжении многих прожитых им жизней, но на который он ни разу прежде не осмеливался получить прямой ответ. «Кто ты? — спросил он, и в этом вопросе прозвучало не столько дерзкое сомнение, сколько искреннее, давно назревшее желание понять природу того существа, чья воля определяла столь значительную часть его собственной, растянувшейся на века судьбы. — Не имя, что дают тебе смертные в своих молитвах, но истинная природа твоего существования? Бог? Дух? Нечто иное, для чего в человеческих языках попросту не существует подходящего слова?» Присутствие Отца Вечного Покоя, казалось, на мгновение замерло, будто обдумывая, насколько глубоко оно готово раскрыть свою природу перед этой единственной, особенной душой, что оно сопровождало на протяжении столь долгого пути. *Слово «бог», — ответило оно наконец, — несёт в себе слишком много смертных представлений о власти, поклонении и иерархии, чтобы точно описать то, чем я являюсь на самом деле. Я не властвую над жизнью и смертью в том смысле, в каком смертные привыкли понимать подобную власть. Я скорее подобен реке, что течёт между двумя берегами — берегом бытия и берегом небытия, — и моя роль заключается не в том, чтобы повелевать течением этой реки, но в том, чтобы обеспечивать её неизменное, гармоничное движение.* *Души, подобные твоей, — продолжило присутствие, — представляют собой редкое, но не уникальное явление в этом бесконечном потоке. Время от времени та или иная душа демонстрирует качество, что выделяет её среди мириад прочих, — не обязательно исключительную силу или мудрость, но некую особую, редкую чистоту намерения, что кажется мне достойной дополнительного внимания, дополнительной заботы. Я не единственный подобный страж на этой бескрайней реке существования, Кайл. Есть и другие, подобные мне, чьё внимание обращено на иные, столь же редкие качества человеческой — или же нечеловеческой — души.* Кайл, слушая этот необычный, лишённый привычной антропоморфности ответ, ощутил, как его собственное понимание природы мироздания, и без того значительно расширенное за долгие века накопленного опыта, обретает ещё более глубокое, ещё более многогранное измерение. «Значит, — произнёс он задумчиво, — я не единственная душа, что проходит через подобный цикл перерождений под твоим наблюдением?» *Разумеется, нет, — подтвердило присутствие с тем, что Кайл мог бы истолковать как лёгкую, снисходительную теплоту. — Хотя ты, признаюсь честно, остаёшься одной из наиболее... настойчивых душ, что мне доводилось сопровождать на протяжении моего собственного, куда более долгого существования. Большинство подобных душ рано или поздно осознают тот самый урок, ради которого им дарована возможность повторного проживания, и с благодарностью, а порой и с облегчением, отпускают себя в окончательный, заслуженный покой. Ты же, Кайл Молан, демонстрируешь редкое, порой почти упрямое нежелание расставаться с бременем собственного существования, даже когда оно причиняет тебе значительные страдания.* «Быть может, — тихо заметил Кайл, — я просто ещё не готов отпустить тех, кого люблю, ради собственного покоя». *Быть может, — согласилось присутствие, и в этом согласии Кайл уловил нечто похожее на глубокое, неподдельное уважение. — И в этом нежелании, сколь бы упрямым оно ни казалось порой, есть своя собственная, редкая красота». Пользуясь необычной откровенностью, установившейся между ним и древним присутствием, Кайл позволил себе задержаться ещё немного в этом промежуточном пространстве, прежде чем неотвратимое притяжение новой жизни окончательно увлечёт его прочь, — задержаться, чтобы рассмотреть внимательнее некоторые из тех проблесков прошлых жизней, что продолжали мерцать на периферии его расширенного восприятия. Он увидел себя — в одной из самых ранних, полустёртых временем жизней — молодой женщиной в далёкой северной деревне, повитухой, чьи руки приняли на своём веку не одну сотню младенцев, и чья собственная жизнь оборвалась в попытке спасти роженицу, чьи роды пошли катастрофически неправильно посреди суровой, безжалостной снежной бури. Он вспомнил — вернее, ощутил отголосок того давнего чувства — глубокое, всепоглощающее удовлетворение от осознания того, что даже ценой собственной жизни она сумела спасти и мать, и дитя, прежде чем силы окончательно покинули её измождённое тело. Он увидел себя в другой, куда более поздней жизни — стариком-отшельником, что провёл десятилетия в добровольном уединении высоко в горах, изучая древние тексты и передавая накопленную мудрость редким путникам, что находили дорогу к его скромному жилищу. Тот отшельник умер в глубокой старости, окружённый покоем и умиротворением, какого, как теперь ясно осознавал Кайл, ему самому так и не довелось испытать ни в одной из последующих, куда более бурных и трагических жизней. Он увидел себя, наконец, в жизни, что предшествовала непосредственно его рождению Кайлом Молан, — юным моряком, чей корабль потерпел крушение у неведомых, негостеприимных берегов, и чья смерть, в отличие от большинства прочих его воплощений, оказалась совершенно бесполезной, лишённой какого-либо героического самопожертвования, — простое, случайное утопление в штормовых водах, смерть, что не спасла ничью жизнь, кроме, возможно, той крошечной, едва заметной крупицы опыта, что она добавила к общей сокровищнице накопленной за века мудрости его бессмертной души. «Не все мои жизни были героическими, — подумал Кайл с некоторым удивлением, будто это простое наблюдение прежде ускользало от его внимания. — Не все заканчивались жертвенной смертью ради спасения других». *Именно так, — подтвердило присутствие Отца Вечного Покоя. — Хотя ты, вполне объяснимо, склонен запоминать наиболее драматичные, наиболее значимые из своих воплощений, отнюдь не каждая твоя жизнь была отмечена подобным исходом. Некоторые заканчивались самым обыденным, ничем не примечательным образом — от болезни, от старости, от простой случайности, лишённой всякого героического подтекста. Важно помнить об этом многообразии, Кайл, дабы не поддаваться искушению видеть в собственном существовании исключительно бесконечную череду жертвенных смертей. Твоя душа — это не только жертва. Это ещё и повитуха, что спасла сотни жизней своим мирным, повседневным трудом. Это отшельник, что провёл десятилетия в тихом, созерцательном изучении мудрости. Это моряк, чья смерть была самой обыкновенной, самой человеческой из всех возможных.* Кайл долго размышлял над этим напоминанием, чувствуя, как оно понемногу смягчает ту суровую, самокритичную призму, сквозь которую он привык рассматривать собственное многовековое существование. Прежде чем позволить себе всецело погрузиться в осмысление этой новой, ещё неведомой судьбы, Кайл ощутил настойчивую потребность задать ещё один, куда более насущный для него вопрос — вопрос, что тревожил его сильнее любых философских размышлений о природе собственного цикла перерождений. «А что с ними? — спросил он, и в этом вопросе прозвучала вся та неослабевающая тревога, что сопровождала его в последние мгновения физического существования. — С Мелиссандрой, с Роном, с Бикросом? Заклинание успело завершиться до того, как… — он мысленно запнулся, не находя подходящих слов для описания собственного растворения, — до того, как со мной это произошло?» Присутствие Отца Вечного Покоя, казалось, излучало нечто похожее на мягкое, почти отеческое понимание этой тревоги, столь несвойственной, казалось бы, существу, чья природа простиралась далеко за пределы обычных смертных привязанностей. *Твоя семья в безопасности, — последовал ответ, и Кайл ощутил, как это простое утверждение приносит ему облегчение куда более глубокое, нежели он мог бы выразить любыми словами. — Заклинание, что ты сплёл ценой собственной жизни, исполнило свою задачу в полной мере. Мелиссандра, Рон и Бикрос благополучно перенесены на западный континент, вне досягаемости твоих врагов.* Кайл ощутил, как невыразимая тяжесть, что давила на его бестелесное сознание с самого момента растворения, начинает понемногу отступать перед лицом этого подтверждения. «Смогу ли я… — начал он неуверенно, — смогу ли я когда-либо снова увидеть их? Не как Кайл Молан, разумеется, — эта возможность для меня закрыта навсегда, — но хотя бы издалека, хотя бы мельком, в моей новой жизни?» *Пути судьбы порой переплетаются самым неожиданным образом, — ответило присутствие, и в этом ответе Кайл уловил нечто похожее на многозначительную сдержанность, будто некое знание намеренно утаивалось от него до времени. — Я не стану раскрывать тебе более того, что тебе следует знать на данном этапе твоего пути. Но помни: ничто из того, что ты дал этому миру своей любовью и своей жертвой, не проходит бесследно. Даже разлучённые внешними обстоятельствами, узы истинной привязанности редко остаются полностью разорванными.* Этот ответ, при всей своей нарочитой туманности, принёс Кайлу странное, необъяснимое чувство надежды — надежды, что он, вопреки собственному скептицизму, порождённому долгими веками разочарований, позволил себе взлелеять в глубине своего бестелесного существа. «Бикрос будет горевать, — тихо произнёс он, и эта мысль причиняла ему боль куда более острую, нежели воспоминание о собственной физической смерти. — Он видел, как я погибаю. Он будет нести этот образ в своей памяти долгие годы, быть может, всю оставшуюся жизнь». *Горе — неизбежная часть смертного существования, Кайл, — мягко, но без всякой снисходительности ответило присутствие. — Ты не можешь оградить тех, кого любишь, от боли утраты, сколь бы сильно тебе этого ни хотелось. Но горе, пережитое и преодолённое, способно сделать душу глубже, мудрее, сострадательнее — точно так же, как твоё собственное горе, накопленное за долгие века потерь, сделало глубже и мудрее твою собственную душу. Твой брат вырастет сильным человеком, Кайл, и часть этой силы будет проистекать именно из той любви, что ты подарил ему при жизни, и из того горя, что он переживёт после твоей смерти.* Кайл долго молчал, обдумывая всё услышанное, покуда его сознание продолжало парить в безграничной, лишённой привычных координат пустоте, окружённое неизменным, терпеливым присутствием древнего божества. «Что мне следует знать о жизни, что ожидает меня впереди? — спросил он наконец, чувствуя, как в нём просыпается нечто похожее на осторожное, ещё не до конца оформившееся предвкушение. — Помимо того, что я рожусь в роду Хенитусе, от женщины по имени Джур?» *Немногое, — последовал ответ. — Ибо чрезмерное знание о будущем, как ты сам уже успел убедиться на протяжении своей последней жизни, способно стать столь же тяжким бременем, сколь и полезным инструментом. Я скажу тебе лишь одно: та смутная память о некоей истории, что ты пронёс с собой из своей самой первой жизни, — история о мире, в который тебе выпало переродиться, — окажется в твоей новой жизни не менее актуальной, чем была в жизни Кайла Молана. Тебе вновь предстоит балансировать между знанием грядущего и необходимостью проживать собственную, подлинную жизнь, не позволяя этому знанию полностью определять твои поступки.* «А моя сила? — уточнил Кайл, вспоминая ту титаническую мощь, что он лишь однажды позволил себе раскрыть в полной мере, в ту роковую ночь падения дома Молан. — Она перейдёт со мной в новое воплощение?» *Твоя сила — это не нечто внешнее по отношению к твоей душе, Кайл, но неотъемлемая часть её самой, накопленная за долгие века существования, — пояснило присутствие. — Она непременно последует за тобой в новое тело, хотя, разумеется, тебе вновь предстоит заново научиться ею владеть, соразмеряя её с возможностями младенческого, а затем и растущего тела. Но потенциал, что ты накопил, отнюдь не будет утрачен.* Кайл кивнул — вернее, произвёл мысленный жест, отдалённо напоминающий кивок, поскольку в его нынешнем, бестелесном состоянии подобные физические жесты представляли собой не более чем метафору, унаследованную от привычек его смертного восприятия. «И бессмертие? — спросил он затем, вспоминая ту особенность, что уже начинала проявляться в некоторых его прошлых воплощениях, включая последнее. — Ждёт ли меня в новом теле та же участь — жить, не старея, покуда очередная жертва вновь не оборвёт мою жизнь?» Присутствие Отца Вечного Покоя ответило не сразу, и в этой паузе Кайл уловил нечто похожее на глубокую, почти торжественную значимость грядущего ответа. *В твоём новом воплощении, — произнесло оно наконец, — проявится качество, что твоя нынешняя, столь ограниченная смертным восприятием душа ещё не в состоянии до конца осмыслить, но что станет, вероятно, наиболее полным, наиболее ярким выражением всего пути, что ты прошёл за долгие века своих перерождений. Ты узнаешь об этом в своё время, когда твоё новое сознание достаточно окрепнет, чтобы вместить это знание, не будучи им сокрушённым.* Среди прочих проблесков и размышлений, что заполняли собой это странное, лишённое привычного времени промежуточное существование, Кайл вновь и вновь возвращался мыслями к Нэлле — к её последним словам, произнесённым им обоим много месяцев назад, в те годы, когда ещё ничто не предвещало неотвратимо надвигающейся катастрофы. «Ты заслуживаешь счастья не меньше, чем те, кого ты так отчаянно пытаешься уберечь от беды», — эти слова, произнесённые простой, немолодой служанкой, чья мудрость, как теперь ясно понимал Кайл, ничуть не уступала мудрости древних, много повидавших на своём веку существ, продолжали звучать в его сознании с той же силой, что и в момент, когда он впервые их услышал. «Она была права, — подумал он, обращаясь то ли к самому себе, то ли к незримому присутствию Отца Вечного Покоя, что, как он чувствовал, продолжало наблюдать за его размышлениями с неизменным терпением. — Нэлла всегда была права в подобных вопросах, куда более права, нежели я сам готов был признать при её жизни». *Твоя привязанность к этой женщине была одной из самых чистых, самых безусловных форм любви, что мне доводилось наблюдать за всю историю твоего долгого пути, — заметило присутствие, и в этом замечании Кайл уловил нечто похожее на глубокое, искреннее уважение. — Она не просила от тебя ничего взамен своей заботы, не рассчитывала на признание или вознаграждение. Быть может, именно поэтому её слова оказались способны достучаться до самых сокровенных, самых защищённых уголков твоей души столь эффективно, как не удавалось никому иному.* «Увижу ли я её снова? — спросил Кайл с той же тоской, что уже звучала в его вопросах о судьбе Мелиссандры, Рона и Бикроса. — Хотя бы её душу, хотя бы отголосок того, кем она была?» *Душа Нэллы, — ответило присутствие после недолгой паузы, — обрела заслуженный покой после долгой, полной честного труда и бескорыстной любви жизни. Она не связана циклом перерождений, подобным твоему собственному, ибо не несёт в себе того особого, редкого качества, что удерживает твою собственную душу от окончательного, безвозвратного растворения. Но позволь заверить тебя: покой, что она обрела, — это не забвение, не исчезновение, но подлинное, глубокое умиротворение, какого она заслуживала после всех лет самоотверженной заботы о тебе и о прочих, кому посчастливилось знать её доброту.* Эти слова, при всей их печальной окончательности, принесли Кайлу странное, почти умиротворяющее утешение. Он представил себе — насколько вообще было возможно подобное представление в его нынешнем, бестелесном состоянии — Нэллу, свободную наконец от тягот тяжёлого труда и старческой немощи, пребывающую в неком блаженном, безмятежном покое, что она заслужила каждым годом своей долгой, полной самоотверженной любви жизни. «Спасибо тебе, Нэлла, — мысленно произнёс он, обращаясь к этому уже недостижимому, но навсегда сохранённому в его памяти образу. — За всё, чему ты меня научила. Я постараюсь пронести эти уроки в свою новую жизнь, какой бы она ни оказалась». Прежде чем окончательно поддаться нарастающему притяжению новой жизни, Кайл позволил себе задать присутствию ещё один вопрос — вопрос сугубо практического свойства, касающийся истинной природы той магической мощи, что он лишь однажды позволил себе раскрыть в полной мере, в ту роковую ночь падения дома Молан. «Моя сила, — начал он, — та, что заставила меня вспомнить о драконах, о существах, чья мощь, если верить древним легендам, некогда превосходила всё известное современному миру, — откуда она взялась на самом деле? Ты сказал прежде, что она копится во мне от жизни к жизни, но не объяснил истинного её источника». Присутствие Отца Вечного Покоя ответило не сразу, будто взвешивая, насколько глубоко оно готово раскрыть эту конкретную тайну. *Твоя сила, Кайл, — произнесло оно наконец, — есть не что иное, как остаточный отпечаток самого акта твоего изначального спасения от окончательного небытия. Когда я удержал твою душу от растворения после той самой первой, преждевременной смерти, между тобой и мной образовалась незримая, но прочная связь — связь, что с каждым новым перерождением, с каждым новым актом истинной, самоотверженной жертвы, накапливает в себе всё больше моей собственной, изначальной мощи, что простирается далеко за пределы смертного понимания магии.* «Значит, — медленно произнёс Кайл, осмысляя это откровение, — моя сила — это, по сути, частица твоей собственной природы, переданная мне через связывающие нас узы?» *В некотором смысле, да, — подтвердило присутствие. — Хотя было бы неверным полагать, что ты обладаешь силой, равной моей собственной, — подобное сравнение столь же нелепо, сколь нелепо было бы сравнивать единственную каплю воды с целым, бескрайним океаном. Но даже эта единственная капля, Кайл, при должном развитии и должной мудрости в её применении, способна достичь мощи, значительно превосходящей всё, на что способны обычные, не связанные подобными узами смертные существа. Именно поэтому легенды о драконах, о существах, чья мощь некогда простиралась столь далеко за пределы обычного, показались тебе столь резонирующими с твоими собственными ощущениями в моменты полного раскрытия силы, — ибо драконы, если верить самым древним, полузабытым преданиям этого мира, также некогда были связаны узами, весьма похожими на те, что связывают тебя со мной, хотя и с иными, куда более древними хранителями подобных связей.* Кайл долго обдумывал это откровение, ощущая, как оно проливает новый свет на природу его собственного, необычного существования. «Будет ли моя сила продолжать расти в новой жизни?» — спросил он наконец. *Несомненно, — ответило присутствие. — Особенно если твоя новая жизнь, как я подозреваю, окажется отмечена собственными, уникальными испытаниями и собственными актами подлинной, бескорыстной любви. Но об этом, Кайл, тебе предстоит узнать самому, по мере того как будет разворачиваться твоя новая, ещё не написанная судьба.* Прежде чем притяжение новой жизни окончательно увлекло его прочь от этого промежуточного, лишённого привычных координат пространства, Кайл позволил себе задать присутствию ещё один, глубоко личный вопрос — вопрос, что тревожил его на протяжении всей его последней, только что завершившейся жизни, но на который он так и не осмелился получить прямой ответ, покуда оставался Кайлом Молан. «Скажи мне, — начал он, тщательно подбирая слова, чтобы наиболее точно выразить суть своих сомнений, — то, что произошло в моей последней жизни, — гибель дома Молан, моя собственная жертва, спасение семьи, — было ли это предопределено заранее, вплетено в саму ткань моей судьбы задолго до моего рождения Кайлом Молан? Или же я сам, своими собственными выборами, своими собственными действиями, выковал этот путь, что в итоге привёл меня к подобному финалу?» Присутствие Отца Вечного Покоя ответило не сразу, и в этой паузе Кайл уловил нечто похожее на глубокое, вдумчивое рассмотрение заданного вопроса — вопроса, что, судя по всему, не имел простого, однозначного ответа даже для существа, чья природа простиралась далеко за пределы обычного смертного понимания причинности. *Вопрос о предопределении и свободе выбора, — произнесло оно наконец, — стар как сама вселенная, Кайл, и я не рискну утверждать, что обладаю окончательным, исчерпывающим ответом на него. Позволь мне, однако, поделиться тем пониманием, что я сумел накопить за долгие века наблюдения за бесчисленными душами, подобными твоей собственной.* *Твоё рождение в роду Молан, — продолжило присутствие, — действительно было предопределено мною самим, в той мере, в какой я направил твою странствующую душу именно в это конкретное тело, в этот конкретный род, обладающий определёнными качествами, что, как я полагал, могли бы способствовать твоему дальнейшему духовному росту. В этом смысле, да, начальная точка твоего пути была предопределена заранее.* *Но всё, что произошло после этого начального момента, — каждый твой выбор, каждое решение, каждый акт любви или отстранённости, — было исключительно твоим собственным, свободным выбором, Кайл. Я не диктовал тебе, стоит ли привязываться к младшему брату, стоит ли доверять мачехе, стоит ли жертвовать собой ради их спасения в ту роковую ночь. Все эти решения принадлежали исключительно тебе, и именно поэтому твой духовный рост, что я наблюдал на протяжении этой последней жизни, представляет собой подлинное, заслуженное достижение, а не просто исполнение заранее предначертанного сценария.* Кайл долго размышлял над этим ответом, ощущая, как он приносит ему странное, но глубокое облегчение. «Значит, — произнёс он наконец, — моя жертва была подлинно моей собственной. Не просто исполнением некоего космического предначертания, но результатом моего собственного, свободно принятого решения любить этих людей достаточно сильно, чтобы отдать за них собственную жизнь». *Именно так, — подтвердило присутствие, и в этом подтверждении Кайл уловил нечто похожее на глубокую, почти отеческую гордость. — И именно поэтому эта жертва обладает той подлинной ценностью, что заслуживает продолжения твоего пути, а не его окончательного завершения. Предопределённая жертва — это всего лишь исполнение долга. Свободно избранная жертва — это высшее проявление любви, доступное разумному существу.* «А моя новая жизнь? — спросил Кайл. — Она тоже будет представлять собой лишь начальную точку, предопределённую тобой, с последующей свободой выбора в моих собственных руках?» *Именно так, — ответило присутствие. — Я направляю тебя к определённой отправной точке, к определённой семье, к определённым обстоятельствам рождения. Но то, как ты распорядишься этой новой жизнью, какие выборы ты сделаешь, какую любовь ты позволишь себе испытать или, напротив, от какой любви предпочтёшь оградиться из страха новой потери, — всё это остаётся исключительно в твоих собственных руках, Кайл. Я лишь открываю дверь. Переступить порог или остаться снаружи — решать тебе самому.* «Что из моих нынешних воспоминаний, — спросил Кайл, чувствуя, как притяжение новой жизни продолжает неуклонно нарастать, оставляя ему, судя по всему, не так уж много времени на дальнейшие расспросы, — сохранится со мной после рождения? Ты говорил, что я вновь буду обладать полной памятью о своих прошлых жизнях, но будет ли эта память ясной с самого первого мгновения, или же ей, подобно моей магической силе, предстоит постепенно раскрываться по мере взросления нового тела?» *Память, что ты пронесёшь с собой, — ответило присутствие, — будет с тобой с самого первого мгновения твоего нового существования, ясная и отчётливая, лишённая той туманности, что порой сопутствовала твоим воспоминаниям в некоторых из прошлых воплощений. Это одновременно и благословение, и определённое бремя, Кайл, — ибо тебе предстоит вновь пережить всю беспомощность младенческого существования, будучи при этом полностью, безоговорочно осознающим себя взрослой, многоопытной душой.* «Я уже проходил через нечто подобное, — заметил Кайл, вспоминая собственное младенчество в качестве Кайла Молана. — Это было мучительно, но не невыносимо». *На этот раз, — добавило присутствие с тем, что Кайл мог бы истолковать как загадочную, но отнюдь не недоброжелательную многозначительность, — обстоятельства твоего младенчества будут разительно отличаться от тех, что ты пережил в доме Молан. Ты рождаешься в семью, что примет тебя с теплотой и заботой с самого первого мгновения, семью, что не станет судить тебя за необычность твоей природы, но, напротив, отнесётся к ней с бережностью и принятием. Это будет иной опыт младенчества, Кайл, — не столь одинокий, не столь отягощённый равнодушием окружающих, каким было твоё детство в качестве Кайла Молана.* Эти слова, при всей своей обнадёживающей природе, пробудили в Кайле смешанные чувства — облегчение при мысли о грядущей теплоте новой семьи, но также и лёгкую, едва уловимую тревогу перед лицом всей той неизвестности, что ещё ожидала его впереди. «А моя связь с прошлым? — спросил он. — С Мелиссандрой, с Роном, с Бикросом? Ты упоминал, что пути судьбы порой переплетаются самым неожиданным образом, но не дал более конкретного ответа. Позволь спросить прямо: суждено ли мне вновь встретить их в этой новой жизни?» Присутствие Отца Вечного Покоя ответило не сразу, и в этой паузе Кайл уловил нечто похожее на намеренную, тщательно взвешенную сдержанность. *Некоторые вещи, Кайл, — произнесло оно наконец, — должны раскрываться в своё время, через естественный ход событий, а не через преждевременное, лишающее подлинного смысла откровение. Я скажу тебе лишь одно: ничто из того, что связывает подлинно любящие друг друга души, не остаётся полностью разорванным даже смертью, даже перерождением, даже сменой имён и обличий. Остальное тебе предстоит узнать самому, по мере того как будет разворачиваться твоя новая история». По мере того как их беседа — если подобный обмен мыслями, лишённый привычных слов и голосов, вообще можно было назвать беседой в обычном понимании этого термина, — подходила к своему завершению, Кайл начал ощущать нечто новое в окружающей его пустоте: слабое, но неуклонно нарастающее притяжение, что тянуло разрозненные остатки его сознания в определённом, всё более отчётливо ощущаемом направлении. «Это оно? — спросил он, чувствуя, как это притяжение крепнет с каждым мгновением, подобно тому, как крепнет течение реки по мере приближения к водопаду. — Начало моего нового пути?» *Именно так, — подтвердило присутствие Отца Вечного Покоя, и Кайл уловил в этом ответе нечто похожее на мягкое, отеческое напутствие. — Пришло время для тебя вновь погрузиться в поток жизни, Кайл. Знай, что я буду продолжать наблюдать за твоим путём, как наблюдал за ним все эти долгие века, — не вмешиваясь без крайней необходимости, но и не оставляя тебя полностью без внимания в моменты, когда твоя душа более всего нуждается в поддержке.* «Спасибо, — мысленно произнёс Кайл, вкладывая в это простое слово всю глубину благодарности, что он был способен ощутить в своём нынешнем, бестелесном состоянии. — За то, что не позволил моей душе кануть в окончательное небытие после той самой первой смерти. За этот шанс — вновь и вновь пытаться найти путь к подлинному, полному счастью, каким бы недостижимым оно ни казалось порой». *Не благодари меня раньше времени, — ответило присутствие, и в этом ответе Кайл уловил тень некоей загадочной, но отнюдь не недоброжелательной иронии. — Путь, что ещё ожидает тебя впереди, потребует от твоей души не меньшей отваги и не меньшей мудрости, нежели все пройденные тобою прежде испытания. Но я верю в тебя, Кайл Молан — а вернее, в ту душу, что скоро обретёт новое имя и новую судьбу под именем Афанасия Хенитусе.* С этими последними словами присутствие начало медленно, но неотвратимо отдаляться, растворяясь в окружающей пустоте столь же плавно, сколь плавно оно некогда возникло из этого самого небытия, — а притяжение, влекущее остатки сознания Кайла в определённом направлении, тем временем неуклонно набирало силу, увлекая его сквозь бесконечные, лишённые привычных координат просторы промежуточного пространства. Путешествие сквозь эту таинственную, лишённую привычных физических законов пустоту оказалось для Кайла испытанием, не поддающимся никакому точному описанию в терминах, доступных смертному восприятию. Он ощущал, как разрозненные фрагменты его сознания, что бесчисленное количество жизней назад составляли единую, целостную личность, а затем распались в момент растворения его последнего физического тела, теперь вновь начинают медленно, но неуклонно собираться воедино, стягиваясь к некоему центру притяжения, что становился с каждым мгновением всё более отчётливым, всё более осязаемым. Он видел — вернее, ощущал каким-то образом, недоступным привычному зрению, — проблески того самого мира, что ему вскоре предстояло вновь населить собой: восточный континент с его древними королевствами и графствами, обширные земли рода Хенитусе, раскинувшиеся у самой границы известного цивилизованного мира, и, наконец, саму женщину, чьей судьбе предстояло вскоре переплестись с его собственной самым интимным, самым необратимым образом. Джур Хенитусе, урождённая Темз, представала перед его расширенным, лишённым физических ограничений восприятием не как случайная незнакомка, но как некий сияющий, полный тепла и жизненной силы центр, к которому неудержимо влеклась истончившаяся, но не утратившая своей сущности нить его собственного сознания. Он ощущал её тревоги о судьбе доставшегося ей по наследству дара — того самого дара различать кольца жизни, что перешёл к ней после кончины её собственного отца, дара, природу и предназначение которого она сама пока ещё не успела до конца осмыслить. Ощущал её растущую любовь к супругу, доброму и мягкосердечному Деруту Хенитусе, чья открытая, лишённая всякого расчёта натура так разительно отличалась от суровой, пронизанной скрытностью атмосферы, в которой Кайлу довелось провести большую часть его последней, только что завершившейся жизни. Он ощущал, наконец, и нечто иное — слабый, но неуклонно крепнущий отголосок новой, ещё не до конца оформившейся жизни, зарождающейся в глубине её существа, — жизни, что вскоре предстояло стать вместилищем для его собственной, странствующей сквозь века души. «Значит, время уже пришло, — подумал он, ощущая, как притяжение к этому новому средоточию жизни становится всё более властным, всё более неодолимым. — Значит, я вот-вот вновь обрету физическую форму, вновь начну тот долгий, трудный путь от беспомощного младенчества к полноценному, самостоятельному существованию». ## Момент слияния Сам момент, когда разрозненные остатки сознания Кайла окончательно слились с зарождающейся в чреве Джур новой жизнью, оказался настолько стремительным, настолько всепоглощающим, что впоследствии он так и не сумел бы описать его во всех подробностях, даже обладая полной, безукоризненной памятью обо всех предшествующих событиях этого таинственного перехода. Это было похоже на то, как капля дождя, долгое время парившая где-то в вышине, между небом и землёй, наконец сливается с поверхностью бескрайнего океана, теряя свою индивидуальную форму, но не переставая при этом существовать — просто становясь неотъемлемой частью чего-то куда большего, чего-то, что продолжит своё собственное, независимое от прежней капли существование. Кайл ощутил, как его расширенное, лишённое физических границ сознание начинает стремительно, необратимо сжиматься, замыкаясь в куда более узких, куда более ограниченных пределах — пределах крошечного, ещё только формирующегося организма, чьё сердце, как он смутно, но неоспоримо ощущал где-то на самой границе восприятия, уже начинало свой первый, робкий стук где-то в глубине материнского чрева. «Это уже началось, — подумал он, и эта мысль, хотя и лишённая прежней ясности и отчётливости, что были свойственны его бестелесному состоянию в промежуточном пространстве, тем не менее сохранила достаточно связности, чтобы он мог осознать всю значимость происходящего. — Моё новое начало». Последующие месяцы — а точнее, тот период, что смертные существа привыкли называть беременностью, — Кайл провёл в состоянии, весьма отдалённо напоминающем полноценное бодрствование или же полноценный сон, но представлявшем собой некий промежуточный, свойственный лишь его уникальной, обременённой памятью многих жизней природе способ существования. Он ощущал, пусть смутно и приглушённо, растущую тревогу и радость Джур по мере того, как её беременность продвигалась вперёд, ощущал заботливые прикосновения её рук к постепенно округляющемуся животу, ощущал, наконец, и тот особый, не поддающийся точному определению трепет, что охватывал саму будущую мать всякий раз, когда её пробуждающийся, унаследованный от предков дар позволял ей уловить хотя бы отдалённый, смутный отголосок той необычной, многовековой природы существа, что росло в её чреве. По мере того как месяцы беременности Джур Хенитусе неуклонно сменяли друг друга, Кайл, чьё расширенное, хотя и заметно приглушённое сознание продолжало улавливать отдельные, разрозненные впечатления от переживаний своей будущей матери, всё отчётливее ощущал ту смесь радости и тревоги, что владела этой молодой женщиной по мере приближения срока родов. Джур, чей унаследованный от рода Темз дар различать кольца жизни пробудился в ней относительно недавно, после кончины её собственного отца, ещё не успела в полной мере освоиться с этой новой, порой пугающей своей необычностью способностью. Она то и дело ощущала, вслушиваясь в собственное тело, некие смутные, непонятные ей самой отголоски — будто нечто внутри неё самой обладало куда более глубокой, куда более древней природой, нежели то свойственно обычному, ещё не рождённому младенцу. — Дерут, — как-то раз обратилась она к супругу, положив ладонь на округлившийся живот, — тебе не кажется, что с нашим ребёнком связано нечто... необычное? Граф, чья открытая, лишённая всякой подозрительности натура редко склонялась к тревожным предположениям, лишь с любовью улыбнулся супруге. — Всякий будущий родитель, полагаю, ощущает нечто подобное, любовь моя, — мягко ответил он, накрывая её ладонь своей собственной. — Не тревожься раньше времени. Наш ребёнок будет здоров и крепок, я в этом нисколько не сомневаюсь. Джур, вопреки этим успокаивающим словам мужа, не могла до конца избавиться от смутного, но неотступного предчувствия, что ребёнок, которого она вынашивает, окажется отмечен некоей особой, редкой судьбой, — предчувствия, что, как позднее покажут события, окажется куда более пророческим, нежели она сама могла себе представить в те тревожные месяцы ожидания. Кайл, улавливая эти тревоги будущей матери сквозь пелену собственного, ограниченного пределами формирующегося тела восприятия, испытывал странное, почти умилённое сочувствие к её беспокойству — сочувствие, смешанное с невольным, тщательно скрываемым даже от самого себя весельем при мысли о том, сколь мало она пока подозревает об истинном масштабе той необычности, что действительно связана с растущим внутри неё существом. «Прости меня заранее за то потрясение, что тебе предстоит пережить в момент моего рождения, — мысленно обращался он к своей ещё не родившей его матери, ощущая, как эта мысль отзывается в нём странной, почти нежной теплотой. — Обещаю, я постараюсь стать сыном, достойным той тревоги и заботы, что ты уже сейчас проявляешь ко мне, даже не подозревая пока о моей истинной природе». Пока Кайл, в своём странном, промежуточном состоянии, наблюдал за приближением собственного нового рождения, судьба его оставленной семьи на далёком западном континенте продолжала разворачиваться своим собственным, полным горя и постепенного исцеления чередом, — события, что он, обладай он более полным, менее ограниченным восприятием, вероятно, наблюдал бы с не меньшим вниманием, нежели за собственной, ещё не начавшейся новой жизнью. Мелиссандра, чьё горе по погибшему пасынку оставалось острым и незаживающим на протяжении первых месяцев их вынужденного изгнания, находила скромное утешение в бережном хранении того самого зачарованного мешка, что Кайл вручил ей незадолго до роковой ночи, — мешка, что теперь служил не только практическим источником средств к существованию, но и своего рода реликвией, материальным напоминанием о человеке, чья жертва подарила её семье спасение. Рон, чьё запоздалое раскаяние в собственной многолетней холодности продолжало терзать его на протяжении всех этих месяцев, находил определённое, хотя и горькое утешение в постепенно крепнущей близости с оставшимся у него сыном, стараясь, насколько это было в его силах, компенсировать Бикросу те годы эмоциональной отстранённости, что он некогда позволил себе в отношениях с Кайлом. А маленький Бикрос, чьё горе, глубочайшее и наименее защищённое из всех троих выживших, медленно, но неуклонно трансформировалось из первоначального, почти немого отчаяния в нечто более похожее на светлую, хотя и неизбывную печаль, часто, засыпая по вечерам, продолжал тихо разговаривать с образом старшего брата, что жил теперь лишь в его памяти. — Я скучаю по тебе, Кайл, — шептал он в темноту своей комнаты, сжимая в руках маленькую деревянную фигурку, что старший брат вырезал ему в подарок незадолго до той роковой ночи. — Мама говорит, что ты хотел бы, чтобы я был сильным. Я стараюсь. Правда стараюсь. Кайл, если бы его нынешнее, ограниченное состояние позволяло ему в полной мере ощутить подобные моменты, несомненно испытал бы глубочайшую боль при виде подобной сцены, — но даже те смутные, приглушённые отголоски подобных переживаний, что всё же достигали его сознания сквозь пелену формирующегося нового тела, оставляли в нём неизгладимый след печали, смешанной с решимостью однажды, тем или иным образом, вновь стать частью жизни этого горячо любимого им мальчика. «Я не забыл тебя, братишка, — мысленно обращался он к далёкому, недостижимому пока Бикросу. — И даже если мне не суждено вновь стать твоим братом в прежнем смысле этого слова, я найду способ оставаться рядом с тобой, в той или иной форме, покуда это будет в моих силах». В один из моментов этого долгого, растянутого на месяцы промежуточного странствия Кайл, чьё восприятие продолжало колебаться между полным забвением и проблесками осознанности, ощутил нечто новое — не тревогу, не печаль, но некое смутное, тёплое предвкушение, что зародилось где-то в глубине его формирующегося сознания при мысли о доме, что вскоре предстояло стать его новым домом. Он вспоминал — насколько вообще было доступно подобное воспоминание в его нынешнем, ограниченном состоянии, — те немногие, но красноречивые впечатления, что он успел получить о поместье Хенитусе через восприятие собственной ещё не родившей его матери: тёплые, залитые солнцем сады, где Джур любила прогуливаться в те редкие часы, когда тяготы беременности отступали перед желанием подышать свежим воздухом; уютные, обжитые покои, разительно отличавшиеся своей домашней атмосферой от суровой, аскетичной обстановки родового гнезда Молан; наконец, саму ту особую, неподдельную теплоту отношений между Джур и Дерутом, что пронизывала буквально каждый уголок их совместного жилища. «Быть может, — размышлял он, — на этот раз мне действительно суждено обрести не просто временное пристанище, но подлинный дом — тот самый дом, какого я, по сути, никогда прежде не знал ни в одной из своих многочисленных жизней, включая ту, что я провёл в качестве Кайла Молана». Он вспоминал скупую, но по-своему искреннюю заботу патриарха и матриарх рода Молан в последние годы его прежней жизни — заботу, что, при всей своей запоздалости и несовершенстве, всё же представляла собой определённый прогресс по сравнению с их изначальным, куда более холодным отношением к нему в детские годы. Вспоминал сложную, полную противоречий динамику отношений с собственным отцом, Роном, — динамику, что лишь в самом конце его прежней жизни начала обретать хотя бы проблески подлинной, искренней близости. «Что, если в этой новой жизни, — подумал он, ощущая, как эта мысль наполняет его формирующееся существо непривычным, почти робким оптимизмом, — мне не придётся ждать двадцати лет, чтобы услышать от отца слова гордости и любви? Что, если подобная теплота будет доступна мне с самого первого дня, а не станет редким, драгоценным исключением, добытым ценой долгих лет одиночества и отчуждения?» Присутствие Отца Вечного Покоя, чьё внимание, как чувствовал Кайл, продолжало оставаться обращённым к нему даже в эти более спокойные, менее насыщенные диалогом моменты его промежуточного странствия, отозвалось на эту мысль тихим, но безошибочно узнаваемым одобрением. *Ты начинаешь понимать, — прозвучал знакомый голос в его сознании, — что подлинный рост заключается не только в способности жертвовать собой ради других, но и в способности принимать любовь, что дарится тебе безусловно, без необходимости заслуживать её ценой собственных страданий. Это, Кайл, станет одним из важнейших уроков твоей новой жизни — научиться принимать заботу и нежность твоих новых родителей не с настороженной сдержанностью, свойственной тебе в прошлой жизни, но с открытым, доверчивым сердцем, каким подобает встречать дом, что искренне рад твоему появлению.* «Я постараюсь, — мысленно пообещал Кайл, ощущая, как эта мысль отзывается в нём странной, почти детской надеждой, давно позабытой за долгие века накопленных им разочарований и потерь. — Я действительно постараюсь научиться этому». В оставшиеся месяцы своего промежуточного странствия Кайл, чьё сознание то погружалось в состояние, близкое к полному забвению, то вновь обретало проблески отчётливой осознанности, продолжал время от времени улавливать разрозненные, мимолётные видения иных, прежде прожитых им жизней — видения, что, казалось, всплывали на поверхность его памяти без какой-либо определённой закономерности, будто сама эта промежуточная пустота решила напоследок продемонстрировать ему полноту и многообразие его долгого, растянувшегося на века пути. Он увидел себя в жизни, что, судя по всему, предшествовала его существованию в качестве повитухи, — юной девушкой из знатной, но обедневшей семьи, чья жизнь оборвалась в результате продолжительной, изнурительной болезни, что она переносила с редким, достойным восхищения мужеством, стараясь до последнего вздоха оберегать младших сестёр от собственных страданий, притворяясь куда более бодрой и жизнерадостной, нежели позволяло её истинное состояние. Он увидел себя в другой, куда более отдалённой жизни — ремесленником, чьи искусные руки создавали произведения непревзойдённой красоты, но чья собственная жизнь оказалась омрачена завистью менее одарённых соперников, один из которых в конечном счёте стал причиной его безвременной, насильственной смерти. Даже в этой, казалось бы, менее героической по своей природе кончине Кайл различил знакомый паттерн: в свои последние мгновения тот ремесленник думал не о собственной несправедливой судьбе, но о судьбе своего единственного ученика, которому он успел передать лишь малую толику своего мастерства, и о том, сумеет ли этот ученик продолжить его дело без него. Он увидел, наконец, жизнь, что показалась ему особенно поучительной в свете недавнего разговора с Отцом Вечного Покоя о важности принятия любви наравне с её дарением, — жизнь простого пастуха, что провёл десятилетия в мирном, безмятежном существовании среди холмов и отар, окружённый любящей семьёй, что он сам, в свою очередь, любил без остатка, без всякой примеси того рокового, самоотверженного паттерна жертвенности, что определял столь многие иные его воплощения. Тот пастух умер в глубокой, счастливой старости, окружённый детьми и внуками, полностью удовлетворённый прожитой им простой, но подлинно счастливой жизнью. «Значит, — подумал Кайл, наблюдая за этим последним, особенно умиротворяющим видением, — подобное счастье действительно возможно для такой души, как моя. Не каждая моя жизнь обязана заканчиваться трагедией или жертвой. Иногда простое, безыскусное счастье, разделённое с любящей семьёй, само по себе представляет собой достаточную, полноценную награду». *Именно так, — подтвердило присутствие Отца Вечного Покоя, чьё внимание, судя по всему, продолжало сопровождать эти мимолётные видения прошлого. — И, быть может, именно к подобному, простому и подлинному счастью тебе стоит стремиться в своей новой жизни, вместо того чтобы неосознанно искать очередной повод для героической, но преждевременной жертвы». Эти слова, произнесённые с той же терпеливой, отеческой теплотой, что сопровождала всю их долгую беседу в промежуточном пространстве, глубоко запечатлелись в формирующемся сознании Кайла, готовясь стать одним из тех незримых, но неизменно присутствующих ориентиров, что будут направлять его на протяжении всей его новой, ещё не начавшейся жизни. По мере того как срок беременности приближался к своему завершению, Кайл, чьё сознание, вопреки его собственным ожиданиям, отнюдь не пребывало в полном забвении на протяжении всех этих месяцев ожидания, начал ощущать нарастающее, хотя и приглушённое волнение — волнение, весьма похожее на то, что он, вероятно, испытал бы, доведись ему сознательно готовиться к любому иному, столь же значимому событию собственной жизни. Он вспоминал — насколько вообще было возможно предаваться воспоминаниям в его нынешнем, ограниченном пределами формирующегося тела состоянии, — разговор с Отцом Вечного Покоя, туманные намёки на некое качество, что должно было проявиться в его новом воплощении, качество, которое его нынешнее сознание пока ещё не в состоянии было в полной мере осмыслить. Он размышлял о судьбе оставленной им семьи — Мелиссандры, Рона, и в особенности Бикроса, чьё горе, как он подозревал, продолжало терзать его младшего брата даже сейчас, в те самые месяцы, что он сам провёл в состоянии внутриутробного формирования нового тела. «Скоро, — думал он, ощущая, как срок его нового рождения неумолимо приближается, подобно тому, как приближается неотвратимый рассвет после самой долгой, самой тёмной ночи. — Скоро я вновь открою глаза в этом мире, вновь начну тот долгий, извилистый путь, что мне уже доводилось проходить прежде, но что теперь, вооружённый новым пониманием, обретённым в разговоре с самим Отцом Вечного Покоя, я, быть может, сумею пройти немного иначе, немного мудрее, чем прежде». Он не мог знать наверняка, что именно ожидает его в этой новой жизни, — не мог знать о той поразительной, беспрецедентной особенности своего нового тела, что вскоре откроется потрясённым взорам его новых родителей в момент его рождения. Не мог знать и о том, что судьба, вопреки всем его собственным ожиданиям, уготовила ему встречу — пусть отдалённую, пусть на первых порах никем не узнанную, — с той самой семьёй, что он оставил позади, истекая кровью у выхода из потайной пещеры на восточном континенте. Он знал лишь одно, с той же безусловной уверенностью, с какой прежде знал собственное имя: время его нового рождения неумолимо приближается, и вместе с ним — начало новой, ещё не написанной главы его долгой, растянувшейся на множество жизней истории. В те последние, стремительно сжимающиеся мгновения его промежуточного странствия, покуда формирующееся тело готовилось наконец покинуть материнское чрево и вступить в этот мир полноценным, отдельным существом, Кайл, чьё сознание балансировало на самой грани между прежним, бестелесным существованием и грядущим, ограниченным пределами нового тела восприятием, позволил себе сформулировать нечто вроде безмолвного, но от этого не менее торжественного обета — обета, что, как он надеялся, послужит ему опорой на протяжении всей его новой, ещё не начавшейся жизни. «Я обещаю, — мысленно произнёс он, обращаясь одновременно к самому себе, к незримому присутствию Отца Вечного Покоя, и, быть может, к самой судьбе, что вела его сквозь бесчисленные перерождения, — что в этой новой жизни я не позволю себе повторить ту самую ошибку, что определяла столь многие мои прежние воплощения. Я не стану воздвигать стены вокруг собственного сердца из страха перед новой потерей. Не стану держать любовь на расстоянии, полагая, что подобная дистанция способна уберечь меня от боли будущего расставания». «Я обещаю, — продолжал он, чувствуя, как эта мысль обретает всё большую, почти клятвенную силу, — принимать любовь моих новых родителей с открытым сердцем, с самого первого мгновения, не заставляя их доказывать искренность своих чувств годами терпеливого, но зачастую безответного ожидания, как это было в случае с Мелиссандрой в моей прошлой жизни. Я обещаю позволить себе быть просто любимым ребёнком, а не только защитником и опорой для окружающих, — роль, что я слишком долго и слишком безоговорочно принимал на себя во всех своих предыдущих воплощениях». «И если однажды, — добавил он, ощущая, как знакомая тень тревоги вновь примешивается к этой решимости, — мне вновь придётся столкнуться с необходимостью защищать тех, кого я полюблю в этой новой жизни, я постараюсь найти способ сделать это, не жертвуя при этом полностью собственным существованием, — способ защищать, не разрушая себя самого в процессе. Ибо, как учила меня Нэлла, я заслуживаю счастья не меньше, чем те, кого я стремлюсь оберегать». Присутствие Отца Вечного Покоя, чьё внимание, судя по всему, оставалось обращённым к этому безмолвному обету на всём его протяжении, отозвалось напоследок, прежде чем окончательно отступить, позволяя формирующемуся сознанию Кайла полностью погрузиться в процесс собственного, стремительно приближающегося рождения. *Прекрасный обет, Кайл, — прозвучали последние, отчётливо различимые слова этого древнего, но неизменно заботливого присутствия. — Я буду наблюдать за тем, как ты станешь его исполнять, с не меньшим интересом, нежели наблюдал за всем твоим долгим, извилистым путём вплоть до этого момента. Ступай же теперь, Афанасий Хенитусе. Пусть эта новая жизнь принесёт тебе то, чего ты заслуживаешь по праву, — не только возможность любить и защищать, но и возможность быть любимым и защищаемым в ответ.* С этими словами связь с промежуточным пространством, что сопровождала Кайла на протяжении всех этих месяцев странного, лишённого привычных координат существования, начала стремительно истончаться, уступая место куда более непосредственным, куда более физическим ощущениям — тесноте, давлению, наконец, тому самому долгому, мучительному, но неизбежному путешествию к первому вдоху, что предстоит пережить любому рождающемуся на свет существу, сколь бы древней и многоопытной ни была душа, обитающая в этом крошечном, беспомощном теле. В те же самые последние мгновения, что предшествовали его окончательному, полному переходу в новое, физическое существование, Кайл ощутил — коротко, но безошибочно отчётливо — присутствие ещё одного, доселе не проявлявшего себя столь явно фактора его грядущей судьбы: того самого уникального, беспрецедентного качества, о котором столь туманно упоминал Отец Вечного Покоя на протяжении их долгой беседы в промежуточном пространстве. Он не мог ещё в полной мере осознать природу этого качества — оно оставалось скрытым от его нынешнего, ограниченного восприятия подобно тому, как очертания далёкого берега остаются неразличимыми сквозь плотную утреннюю дымку. Но он ощущал его присутствие, подобно тому как ощущают приближение грозы задолго до первого раската грома, — некое глубинное, фундаментальное изменение в самой структуре его формирующегося существа, изменение, что, как подсказывала ему смутная, но неотступная интуиция, окажется тесно связано с той самой особенностью его крови, что позволила Джур, обладательнице фамильного дара рода Темз, разглядеть нечто выходящее за пределы обычного человеческого понимания в момент его рождения. «Кольца жизни», — подумал он, вспоминая туманные, обрывочные познания об этом редком, почти легендарном даре, что он успел почерпнуть из восприятия собственной ещё не родившей его матери на протяжении месяцев её беременности. Джур сама лишь недавно, после кончины собственного отца, обрела способность различать эти таинственные кольца — свидетельство отпущенного человеку срока жизни, что становилось видимым лишь для тех редких представителей рода Темз, кому судьба даровала этот необычный, редкий дар. «Что же она увидит, — размышлял он, ощущая, как формирующееся тело готовится наконец покинуть материнское чрево, — заглянув в глубину моих глаз в момент моего первого вдоха? Что за кольца, что за отпечаток моего необычного, растянувшегося на множество жизней существования откроется её пробудившемуся, но всё ещё неопытному восприятию?» Он не мог знать наверняка ответа на этот вопрос — эта тайна, подобно многим прочим деталям его грядущей судьбы, оставалась сокрытой от него самого до момента её неизбежного, неотвратимого раскрытия. Но он ощущал, с той же безусловной уверенностью, с какой прежде ощущал собственное имя, что этот момент — момент, когда его новая мать впервые заглянет в глубину его глаз и увидит там нечто, выходящее за пределы обычного человеческого понимания, — станет поворотным, определяющим мигом не только для него самого, но и для всей его новой, ещё не начавшейся истории. Последнее, что он ощутил, прежде чем формирующееся сознание окончательно погрузилось в стремительный, всепоглощающий процесс собственного рождения, было не тревога и не страх, но нечто куда более светлое — робкое, давно позабытое чувство надежды, что сопровождало его на всём протяжении этого долгого, растянувшегося на месяцы путешествия между смертью и новой жизнью, и что теперь, на самом пороге его нового, физического существования, разгоралось в нём с силой, какой он не позволял себе испытывать уже очень, очень давно. «Здравствуй, новая жизнь, — подумал он, ощущая, как последние остатки его прежнего, бестелесного существования растворяются в стремительно нарастающем, всепоглощающем потоке физических ощущений. — Я готов встретить тебя — на этот раз, быть может, с чуть большей мудростью, чуть большей открытостью, чем прежде». В самые последние часы этого долгого, растянувшегося на месяцы промежуточного странствия — часы, что по счёту смертного, физического мира соответствовали тем самым напряжённым, тревожным мгновениям, когда затянувшиеся роды Джур Хенитусе повергли в смятение весь дом, — Кайл ощутил нечто похожее на полную, всеобъемлющую тишину, что снизошла на его формирующееся сознание подобно затишью перед бурей. Это была не тишина отсутствия, не тишина пустоты, но тишина глубокого, сосредоточенного ожидания — та самая тишина, что воцаряется в мире за миг до восхода солнца, когда ночные создания уже смолкли, а дневные ещё не успели пробудиться, и весь мир замирает в кратком, но исполненном глубокого смысла безмолвии между двумя состояниями бытия. В этой тишине Кайл, вернее, та формирующаяся, уже почти неотделимая от нового тела часть его сознания, что вскоре предстояло стать Афанасием Хенитусе, ощутила нечто вроде последнего, всеобъемлющего обзора всего пройденного им пути — не в форме отдельных, разрозненных видений, как то было прежде, но в виде единого, целостного понимания, что связывало воедино все бесчисленные жизни, что он прожил, все смерти, что он принял, всю любовь, что он дарил и получал на протяжении веков своего странствия. Он видел себя одновременно во всех этих воплощениях — юношей из иного мира, читающим историю о попаданце в книгу; повитухой, спасающей роженицу ценой собственной жизни; отшельником, обретшим мудрость и покой в горном уединении; ремесленником, чьё мастерство пережило его самого; пастухом, познавшим простое, безыскусное счастье; и, наконец, Кайлом Молан — бастардом, что превратился в защитника, а затем и в спасителя обретённой им семьи, заплатив за это спасение высшую из возможных цен. Все эти жизни, при всём своём внешнем разнообразии, при всей несхожести обстоятельств и судеб, оказались пронизаны единой, неизменной нитью — нитью подлинной, бескорыстной любви, что раз за разом побуждала эту странствующую, бессмертную душу отдавать себя другим, порой ценой собственного благополучия, порой ценой самой жизни. «Это моя истинная природа, — понял он в этот последний момент полной, всеобъемлющей ясности, прежде чем формирующееся сознание окончательно погрузится в узкие, ограниченные пределы нового, физического существования. — Не воин, не маг, не защитник, но прежде всего любящая душа, что вновь и вновь ищет способ выразить эту любовь наиболее полным, наиболее самоотверженным образом, каким она способна в данных, конкретных обстоятельствах». Он ощутил, как эта финальная мысль, это последнее, всеобъемлющее понимание собственной природы, оседает где-то в самых глубинных, самых фундаментальных слоях его формирующегося сознания — не как обременительное знание, что необходимо нести с усилием, но как естественная, органичная часть его собственного существа, столь же неотъемлемая, сколь неотъемлемы цвет его глаз или тембр его будущего голоса. «Здравствуй, — мысленно обратился он к самому себе, к той новой личности, что вот-вот предстояло появиться на свет под именем Афанасия Хенитусе. — Мы прошли долгий путь, чтобы оказаться здесь, на пороге этого нового начала. Давай же посмотрим, что мы сумеем создать из этой новой, дарованной нам возможности». И в этой финальной, торжественной тишине, что предшествовала его неминуемому, стремительно приближающемуся рождению, Кайл — или та часть его многовекового существа, что вскоре обретёт новое имя и новую судьбу, — почувствовал, наконец, нечто похожее на подлинный, глубокий покой, столь отличный от того беспокойного, вечно тревожного состояния, что сопровождало его на протяжении столь многих прежде прожитых им жизней. Покой, что, впрочем, длился не долее нескольких последних мгновений — ибо мир физического, смертного существования уже призывал его к себе, требуя его полного, безоговорочного присутствия в тот самый момент, когда первый крик младенца готовился разорвать напряжённую, полную надежды тишину покоев графини Хенитусе. Пока Кайл продолжал своё странное, промежуточное существование, всё теснее сплетаясь с зарождающейся в чреве Джур новой жизнью, в самом поместье Хенитусе граф Дерут проводил всё больше времени подле своей беременной супруги, чья тревога, вопреки его собственным успокаивающим заверениям, отнюдь не рассеивалась по мере приближения срока родов. — Ты слишком много тревожишься, любовь моя, — мягко заметил он однажды вечером, когда Джур, не в силах уснуть, вновь и вновь возвращалась мыслями к тем смутным, необъяснимым ощущениям, что продолжали посещать её всякий раз, стоило ей прислушаться к собственному телу. — Я знаю, — призналась она, устраиваясь поудобнее в его объятиях. — Но я не могу избавиться от чувства, что наш ребёнок... особенный. Не просто дорогой нашему сердцу, как любой первенец, но особенный в каком-то ином, более глубоком смысле. Дерут, чья натура редко склонялась к мистическим предчувствиям, тем не менее нежно поцеловал жену в макушку, стараясь передать ей хотя бы частицу собственного, безусловного спокойствия. — Каким бы особенным ни оказался наш ребёнок, — произнёс он с теплом, — мы будем любить его точно так же безусловно, как любили бы самого обыкновенного, ничем не примечательного младенца. Особенность — не повод для тревоги, любовь моя. Это лишь ещё одна грань того, кем окажется наше дитя. Джур, тронутая этой простой, но исполненной глубокой мудрости мыслью, невольно улыбнулась, чувствуя, как часть её тревоги понемногу отступает перед лицом безусловной любви супруга. — Ты всегда умеешь найти нужные слова, — заметила она, теснее прижимаясь к нему. — Не всегда, — с лёгкой самоиронией возразил Дерут. — Но я стараюсь, особенно когда дело касается тебя и нашего будущего ребёнка. Кайл, чьё расширенное восприятие продолжало улавливать отдельные, разрозненные впечатления от подобных моментов между его будущими родителями, ощутил при этом обмене репликами глубокую, почти благоговейную благодарность — благодарность за то, что судьба, направляемая незримой волей Отца Вечного Покоя, привела его именно в эту семью, где безусловная любовь, судя по всему, представляла собой не редкое исключение, но саму основу повседневного существования. «Я буду достоин этой любви, — мысленно пообещал он себе и своим ещё не встреченным родителям. — Я постараюсь стать сыном, что оправдает ту веру и ту нежность, что вы уже готовы подарить мне, даже не подозревая пока о моей истинной природе». Роды у Джур Хенитусе начались раньше срока, застав врасплох весь дом, — обстоятельство, что впоследствии не раз обсуждалось шёпотом среди прислуги поместья, склонной видеть в этой неожиданной поспешности очередное подтверждение особой, необычной природы готовящегося появиться на свет наследника. Кайл, чьё сознание к этому моменту практически полностью слилось с формирующимся, уже готовым к появлению на свет телом, ощущал происходящее вокруг него не столько ясным, отчётливым восприятием взрослого человека, сколько смутными, приглушёнными импульсами — нарастающим давлением, теснотой, наконец, тем самым долгим, мучительным путешествием по родовым путям, что предшествует первому вдоху любого рождающегося на свет существа. Он ощущал тревогу, охватившую весь дом, когда роды затянулись сверх обычной меры, когда врачи и жрецы, спешно вызванные к постели роженицы, начали обмениваться друг с другом всё более обеспокоенными взглядами. Ощущал отчаяние Дерута, метавшегося за пределами покоев супруги, не в силах чем-либо помочь в этот критический момент. Ощущал, наконец, ту самую удушающую тишину, что воцарилась в доме, когда стало казаться, что дитя, столь долгожданное и столь желанное, может не пережить собственного рождения. «Не сейчас, — мысленно взмолился он, ощущая, как последние силы его формирующегося тела истощаются в этой затянувшейся, мучительной борьбе за первый вдох. — Не после всего, через что мне довелось пройти, чтобы вновь обрести шанс на жизнь. Пожалуйста, не сейчас». И в этот критический, кажущийся бесконечным момент Кайл ощутил вновь — коротко, но безошибочно узнаваемо — то самое присутствие, что сопровождало его на протяжении всего его странствия по промежуточному пространству между смертью и новым рождением. *Не бойся, — прозвучал в его угасающем, полуоформленном сознании тот же самый голос, что вёл с ним долгую беседу в пустоте между жизнями. — Твоё время ещё не пришло, Кайл. Не сейчас, не подобным образом. Твоя жертва в прошлой жизни, твой рост, твоя готовность вновь довериться любви — всё это заслуживает большего, нежели преждевременное, необязательное окончание, едва успев начаться.* С этими словами Кайл ощутил, как нечто — то ли собственная, отчаянная воля к жизни, то ли незримое, но безусловно ощутимое вмешательство самого Отца Вечного Покоя — придало последний, решающий импульс его затянувшемуся, мучительному рождению. Тихий, но требовательный крик младенца, наконец разорвавший ту самую удушающую тишину, что царила в покоях графини, ознаменовал собой не просто успешное завершение затянувшихся, драматичных родов, но начало новой, полной надежд и грядущих испытаний главы в истории души, что некогда носила имя Кайла Молана. Тесное, сжимающееся пространство родовых путей, что предшествует появлению на свет любого смертного существа, вне зависимости от древности и многоопытности обитающей в нём души, оказалось для формирующегося сознания Кайла испытанием, что он, при всей своей накопленной за века мудрости, не сумел бы в полной мере подготовиться пережить безболезненно. Но даже в этот момент, посреди тесноты, давления и нарастающей, всепоглощающей потребности сделать этот самый первый, столь необходимый вдох, некая часть его существа — та самая часть, что пронесла сквозь бесчисленные жизни неизменную, неистребимую способность любить и быть любимой, — продолжала излучать то самое, обретённое в промежуточном пространстве понимание собственной истинной природы. «Ещё немного, — думал он, хотя само понятие мысли в этот критический, физиологически насыщенный момент представляло собой уже нечто куда более смутное, куда более инстинктивное, нежели ясные, отчётливые размышления, что сопровождали его на протяжении долгой беседы с Отцом Вечного Покоя. — Ещё немного, и я вновь открою глаза в этом мире. Новыми глазами, но с прежней, неизменной душой». И когда наконец долгожданный, требовательный крик прорвался сквозь стиснутое горло крошечного, но удивительно живучего тела, знаменуя собой успешное завершение того самого затянувшегося, драматичного рождения, что заставило содрогнуться от ужаса и надежды весь дом Хенитусе, — в этом первом крике, при всей его обыденной, физиологической природе, свойственной любому новорождённому младенцу, звучало нечто большее, нечто, что, доведись кому-либо из присутствующих обладать достаточно тонким восприятием, можно было бы истолковать как торжествующее, полное облегчения приветствие вновь обретённой, вновь начатой жизни. Так, спустя долгие месяцы странствия сквозь промежуточное пространство между смертью и новым рождением, спустя долгую, полную глубоких откровений беседу с самим Отцом Вечного Покоя, спустя череду мимолётных видений всех прожитых прежде жизней, душа, что некогда носила имя Кайла Молана, вступила наконец в свою новую, ещё не написанную главу существования — под именем, что ей предстояло получить уже спустя несколько мгновений из уст потрясённой, но бесконечно счастливой матери, чьи пробуждающиеся способности рода Темз позволят ей увидеть в глубине этих новых, но столь древних глаз нечто, чему не найдётся простого, рационального объяснения ни у неё самой, ни у кого бы то ни было ещё в этом мире. Афанасий Хенитусе сделал свой первый вдох в этом новом мире, унося с собой, глубоко внутри своего крошечного, беспомощного тела, всю мудрость, всю любовь и всю решимость, накопленные душой, что прошла долгий, извилистый путь через бесчисленные жизни, чтобы оказаться, наконец, здесь — на пороге того, что, как он смел надеяться, станет самой значимой, самой полной главой его долгого, растянувшегося на века существования.