маняще-интересно

гораздо позже антону покажется, что этот вопрос стал сосредоточением, наивысшей концентрацией мыслей арсения и самого шастуна. казалось бы: простой, даже абсурдный вопрос разрезал разговор на "до" и "после". - когда и зачем ты решил задавить в себе себя? антон распахивает глаза, дергается, смотрит на арсения почти безумно и с замерзшим внутри пепельным хрусталем. червей запекло ледяным огнем страха. - с чего ты решил? - шастун уходит в глубокую оборону, этим выдавая себя с потрохами. арс тоже это замечает и едва-заметно ухмыляется. - разве это важно? - сдается антон, хмурясь. - если бы было не важно - я бы не спрашивал, - пожимает плечами арсений. - но если ты не хочешь отвечать - я не буду настаивать, - также спокойно говорит он. - спасибо, - выдыхает шастун. оппонент лишь кивает в ответ. повисает тугое, как резина, молчание. дятел замедляется, отщелкивая секунды. холодный порыв ветра шевелит ветви с клейкими почками. мысли тоже, кажется, выдувает, раскладывает на непонятные частицы меньше электрона. антону неловко и стыдно. - поговорим о чем-то отвлеченном, - ненадолго поникший арс внезапно оживляется, встрепенувшись, как попугай-неразлучник. - какую музыку любишь? антон распахивает рот, как рыба. это же никому на самом деле обычно не интересно. - пирокинезиса, ssshhhiiittt, молчат дома слушаю, - неуверенно перечисляет он. - да много всего. так не сказать, - юноша смущается, опускает глаза, уставившись на рукава своего клетчатого пальто. зачем сказал. - интересно, - сверкает арсений. - я люблю дайте танк, детидетей, валентина стрыкало, - он выглядит, как небольшая, яркая звездочка. или как вспышка на солнце. - тоже много всего, - лукаво заканчивает он, прищурившись. напряжение, наверное, спадает, словно уровень воды перед цунами - ненадолго. - твой любимый спектакль в такте - "загнанная лошадь", наверное, - весело говорит арс. как же много он употребляет слов с "любовью". с блядской любовью, которую все никак понять и разобрать по нуклонам не получается. - ну, да, может быть, - бездумно отвечает антон, стараясь не выглядеть странно. - как ты догадался? - по лицу вижу, - увиливает арсений. по лицу? по серой коже, по блеклым впалым глазам, по искусанным в кровь губам? по чему? как понять что ты имеешь в виду, арсений? - ладно, - хмыкает антон. ему нет дела. какая вообще разница? смысл о чем-то размышлять? шастуну страшно немного. если арсений заметил, что он раздавленный, если он видел, как антон задыхался и даже обнимал тогда, то не презирает ли его сейчас? не расскажет ли всем вокруг? - арс, а в питере красиво? - ты никогда там не был? - опешил собеседник. антон мотает головой из стороны в сторону. - ну как так-то, - похоже, арсений неиронично расстроен этим фактом. шастун что-то не то сказал? - тебе обязательно нужно там побывать! холодно, промозгло, но так великолепно, - арс делает упор на последнем слове. - тяжело не восхищаться питером. - младший брат, - говорит антон чисто теоретически для себя. - в смысле? - не понимает арсений. шастун вздыхает, смекая, что нужно объясниться. - историю учить лучше надо, - он ежится из-за холодного порыва ветра и выпущенных иголок. арс закатывает свои замечательные глаза. - таганрог, как и санкт-петербург, построен петром первым, но в 1698, - из памяти эту, по сути, бесполезную в обычной жизни информацию антон не выгонит уже, наверное, никогда. - планы построения одинаковые, сначала именно на таганрог возлагались "питерские" надежды, не знаю, как выразиться, - он трет лицо ладонью, в это время внимательно наблюдая за выражением лица арсения. вроде бы слушает. но надо прекращать душнить, это никому не интересно. - но по соглашению с турками его разрушили до основания, потом таганрог почти восстановили, и снова разъебали, - фыркает он. - не знал? - знал, наверное, - пожимает плечами арс. - но есть только смутные воспоминания. я больше литературой и всякими нестандартными знаниями в школе интересовался. - ясно, - кивает антон. - могу рассказать содержание оперы "турандот", историю создания "реквиема" моцарта и назвать двадцать художников эпохи возрождения с их самыми знаковыми картинами, - лукаво говорит арсений, разыскивая взгляд антона. антон старается держать диалог, чтобы арс случайно не воспомнил, не имел времени снова задать тот самый вопрос. хотя теперь каждый знает, куда нужно ткнуть при случае: арсению - в причину побега из питера, антону - в принцип его существования. все честно. тонко и тревожно чирикают воробьи, воздух влажный и подсвеченный оранжевым шаром апельсина-солнца. - информатика не нравится мне, - смутно говорит антон. - а меня обществознание бесило, - пожимает плечами арс. - говорят о "вашем мнении", - оппонент показывает тонкими пальцами в воздухе кавычки, - а на деле, - арсений многозначительно разводит руками. - хуйня, - уныло соглашается антон. арс до боли замечательно смеется. - м-да. антон тревожится, как взъерошенный воробей: не выдал ли слишком много информации о себе, не докучает ли своим обществом и тупыми рассказами? а вдруг арсению уже давно все это наскучило, и он лишь ищет способ тактично отвязаться от нежелательного собеседника. причем тактично лишь потому, что арс какой-то тотально вежливый, интеллегентный и всеобъемлюще деликатный. как коварный змей из сказок. но живой он исключительно замечательно. великолепно, если честно. - здесь так рано теплеет, - замечает арс отстраненность оппонента. - относительно, - антону даде становится немного забавно от того, что он знает дальнейшую фразу. - относительно чего? - оправдывает его ожидания арсений, улыбаясь по-теплому голубыми глазами. - относительно того, насколько долго продлится теплая погода, - отвечает шастун, наконец ненадолго заглядывая арсу в темнеющие зрачки. теряясь в их безграничной глубине, он вдыхает коротко, но глубоко весенний, мягкий, сладковато-сочный воздух. - в конце концов все равно наступит лето, - подмигивает арс. - и мы сдохнем от жары, - цинично замечает антон. - а море на что? - оно цветет. - значит, живое, - серьезно говорит арсений. и нельзя сказать, что антон этого не знал. он все же биохим, что-то да помнит из программы биологии. одноклеточные водоросли - маленькие живые точки, такие простые, примитивные и скучные, что хочется распластаться амебой на парте. но от арсения "значит живое" звучит совсем по-другому. коротко, емко, понятно и до тупого, до шевеления чего-то нечервивого в животе. не может быть. это просто его мысленный червь забрался в желудок и плещется там, в соляной кислоте, ожидая момента, когда антон поймет, что его просто используют, хотят подставить, насмехаются над ним. но, наблюдая за клочком неба в радужке арсения, шастун тепяется, сомнения отходят куда-то на задний план, плюясь обещаниями вернуться. и именно это пугает до дрожи в коленках. и именно поэтому антон сжимается в комок растревоженных нервов, кривит губы в пародии на улыбку, мямлит что-то невнятное про необходимость выполнить давно сделанное домашнее задание, скомканно прощается, стараясь избегать взгляда арсения. шарахается от попытки собеседника тронуть его за руку, извиняется, наверное, раз сто за три минуты, сдерживает такие тупые, ненужные, бесполезные эмоции. бояться алогичго. мать бы сейчас посмеялась с него. именно поэтому антон, как и обычно, выбирает сбежать. дерганно помахать рукой, еще разок извиниться, постоять в нерешительности и сомнении, развернуться, надеть на голову белые наушники и, даже не включая музыки, ломануться к выходу из парка, стыдясь себя, стараясь не слушать, как кричат воробьи и стучит дятел, не приглядываться к расцветшим лютикам и почти болезненно распухшим почкам на ветвях деревьев, не замечать, как зрение размазывает пейзаж вокруг в рыжем мареве и арсений сверлит взглядом его удаляющуюся, худую, сутулую спину. ему совершенно, абсолютно все равно. всем на антона должно быть плевать, потому что он большего не заслуживает. нужно запереть себя во внутренней комнатке и держать под контролем, чтобы "я" не натворило глупостей. чтобы истинное "я" не вышло наружу потоками эмоцианальной гнили. хватит. нужно просто забить. себя палкой, лучше всего. антон заворачивается в клетчатое пальто, старается вспомнить: во что вообще был одет арс? что-то смутное, размытое, он помнит только глаза. какие же замечательные у арсения глаза. обрамленные темными, густыми ресницами, с залегшими под ними легкими тенями, с тонкими веками. светлая склера, едва-заметные, тонкие, алые сосуды, радужка оттенков туманного, но уже просветлевшего яркой голубизной неба по утрам, врезанные явные прожилки потрескавшегося весной льда, токий, зеленоватый ободок цветущего моря, глубоко черные зрачки, в которых можно разглядеть тонкие лучи сверхновой звезды. глаза, отражающие оранжевый шарик солнца, за которым побежишь - вылетишь вниз с балкона, тонкие ветки деревьев, зарождающуюся в почках жизнь, легкий флер эмоций самого арсения, желтые, как цыплята в детских книжках, лютики, бледно-зеленую траву, налет облаков в электрическом чайнике неба, уже подернутого сиреневым. кажется, глаза арса отражали все хотя бы немножко живое. поэтому антону в них не место. но почему-то именно сейчас он не может подавить кричащее в семи стенах "я", желающее хотя бы находиться рядом с неземным, наверное, арсением. потому антон ищет треки группы "дайте танк (!)" и ставит в очередь "валентина стрыкало" и "детидетей". *** антон вываливается из автобуса, вместе с несколькими людьми, тяжело дышит, оправляет одежду, находит глазами яркую вывеску "аренда" на бывшей "оптиме", цепляясь за нее, как безнадежно утопающий за буй. быстрым шагом огибает остановку, заворачивает за угол. у подъезда уже нет преклонных лет дам, только оставленный кем-то номер газеты. дверь подъезда неприятно пищит, внутри все также гнило и воняет куревом. антон и подъезд похожи: затухшие, промерзшие и тоскливые. стенки лифта давят со всех сторон. шастуну кажется, что он стал примитивным кубиком. кнопка пятого этажа старая, опаленная. антон мелко шуршит ключами, как церковными колоколами на пасху, но дверь их квартиры не заперта. а это значит, что родители уже дома. блять. - я дома, - еле-слышно говорит антон, только переступив порог квартиры и стянув наушники с головы на шею. вешает пальто на крючок, сбрасывает в угол старые серые кроссовки. мать выходит справа, из кухни. болезненно исхудавшее лицо, мешки под желто-зелеными, как у подошедшей кошки, глазами, кое-где поседевшие волосы и сжатые в линию губы. антон видит это всю жизнь. - прости, - смутно шепчет антон. - за что ты снова извиняешься? - устало говорит мать, оглядывая русые полукольца волос сына. - когда ты в последний раз мыл голову? - недовольно замечает она. - не помню, - стыдится шастун. - где был? - пепельное сердце юноши заходится в воробьиной агонии. - в парке со знакомым, - голос слабый. - с каким? - вызнает мать. - недавно познакомились, с арсением, - теряясь, отвечает антон, проворачивая одно из тяжелых холодных колец, потом на нервах сдирает ногтем одного пальца кожу кутикулы с другого. но ничего же такого не происходит. она всегда подозревает. - ты должен был мне написать, - отрезает мать. - прости, я забыл. виснет молчание на петле из недопониманий между ними. - как погуляли хоть? - нормально, - антон спешно уходит в ванную, замечая, как на разодранном пальце выступает кровь. он привык бежать от всех проблем, ведь так горазде легче. зеркало в ванной уже его и не отражает, только какую-то серую глину вместо лица. антону кажется, что сейчас же из его рта полезут черви, а глаза вывалятся из орбит, повиснув на веточках нервов. мотает головой, жмурится, включает ледяную воду, плещет на лицо. отвратительно. дыхание сбивается, и он, держась за раковину, борется с головокружением. воздуха катострофически не хватает. все нормально. все нормально. просто накрутил себя, как обычно. антон сидит за столом напротив матери, как на электрическом стуле, запихивает в себя рис с овощами, почти не прожевывая, лишь бы скорее скрыться в своей комнате. - не запихивайся, - говорит мать. кривое лицо антона выглядит, как разбитое зеркало в цирке. - аппетита нет, - бубнит шастун. - он так не появится, - хмыкает она. юноша не отвечает, затравленно глотая пищу, не в силах остановить нервное желание запихнуть все в себя за минуту. - тош, успокойся, - вкрадчиво заверяет мать. арсений тоже тогда назвал его "тошей". "- когда и зачем ты решил задавить в себе себя?" он не знает. задавил или нет. лучше так, чем каждый раз испытывать гаммы эмоций, как на фортепиано. - все хорошо, - вилка в руке предательски дрожит. - опять, - мать начинает выходить из себя. - ты зачем выходишь из дома, если из-за этого тебя потом трясет, потрудись объяснить? - хватит, мам, - просит антон тихо. вокруг все размазывается. мать снова обвиняет его в эмоции. снова обижается, что он может что-то чувствовать, что он не идеальный, что он слабый, что он не такой, каким она хочет его видеть. - ты постоянно унылый, - перечисляет она. - без мотивации, ничего не хочешь, почти не учишься, - вот оно, главное. - хватит, - слезы наполняют глаза, но никак не могут политься. - погулять - пожалуйста, предупредить - нет, вернулся поздно, почти 7 часов вечера, - мать начинает повышать голос. - ни о чем не рассказываешь, ты будто на наркотиках! - прекрати, - голос срывается на сипение. - мне жаль, что я такая отвратительная мать и не достойна того, чтобы ты мне что-то объяснил, - речь сквозит ядом, отравляет мозг юноши. - посмотри на себя чужими глазами. как это все со стороны выглядит, - она его презирает. - хватит, хватит, хватит, хватит, - тарабанит антон дождем по подоконнику или дятлом по стволу. - хватит! - кричит он, вскакивая. - антон! - одергивает его отец, до этого сидевший настолько тихо и отстраненно, что его тяжело заметить. - пожалуйста, - антон дрожащими пальцами берет тарелку, споласкивает ее в раковине, едва не наступает на возмущенную кошку, вылетает из кухни тонкой стрелкой и захлопывает дверь своей комнаты. замка нет. мать запретила ставить. слезы не льются, только стоят крупными каплями в глазах, мешая видеть, антон кусает себя за руки почти до крови, ударяется головой о стенку несколько раз, дрожит. из-за чего? он и сам уже понять не может. просто не выдерживает. с арсением было хорошо. и вкус в музыке у него замечательный, и глаза великолепные, и сам он человек интересный. но антон всего этого не достоин. он слишком обычный, слишком тяжелый, слишком тупой, гнилой, отвратительный, мерзкий, слабый. мать хочет видеть в нем свою идеализированную копию. чтобы он был гордым, талантливым во всем, умным, холодным и одновременно ярким, эффектным. чтобы он умел общаться с людьми, чтобы манипулировал ими, как простыми куколками-марионетками, чтобы сдерживал себя постоянно. почему он не может оправдать ее надежды? почему? почему? почему!? антон залезает на подоконник, резким движением открывает окно, высовывает голову наружу, за раму, но все еще боится спрыгнуть, презирая себя за это еще больше. холодный, весенний, ночной воздух оседает в легких приятной влагой. ветер развевает полукольца волос, снимает тяжелые капли с глаз. контролируй себя, дурак, звучит внутри четким голосом матери. и антон контролирует. успокаивает дрожащие руки, почти ощущает, как втягивает в себя непролитые слезы, сглатывает крик вместе с гнилой слюной. но пепельное сердце стучит тоской, разрывая червивый кокон. мать когда-то сказала, что он играет жертву, и антон до сих пор боится, что страдает недостаточно. когда-то обронила, что его вкус в музыке только для тупых, и он страшится показывать людям то, что нравится. когда-то посмеялась над его несдержанными слезами, когда-то наорала за порез, когда-то отругала за страх идти в школу. а потом говорила, что этого не было. что это он все не так воспринимает и слышит не то, что она имела в виду, всего лишь напридумывал себе проблем. а мать всегда права. поэтому виноват исключительно антон. делай больше, лучше всех, загони себя до состояния невозможности, да хоть убейся, но сделай идеально. а если не идеально - значит не сделано. держи в себе, молчи, тебе все равно. а потом он бросал в одноклассников стулом, орал, хохотал и угрожал выкинуться в окно. но ничего. это не важно. тополь за окном отвратительный. в его комнате отвратительно. черви отвратительные. мозг отвратительный. пепел в сердце отвратительный. антон весь сам по себе отвратительный. лучше бы он никогда не родился. антон слезает с подоконника, закрывает окно, нервно объедает кожу на пальцах, сгружает с них кольца на стол. тяжело дышит. старается вдохнуть полной грудью, но кажется, что внутри стоит червивая перегородка. сколько еще он так продержится? кто знает. пока не сорвался, значит все супер. юноша берет в руки смартфон и внезапно видит уведомление. арений? арсений попов 19:19 спасибо за времяпровождение! что? я 19:21 прости невпопад, но он чувствует, что нужно извиниться за свое уныние. арсений попов 19:21 не стоит, за что? ты в порядке? да хуй знает. нормально. я 19:22 все хорошо, надеюсь, ты тоже в порядке антон недолго думает, но все же решается. я 19:23 у тебя хороший вкус в музыке шастуну действительно понравилось вроде. "я" от дайте танк (!), "бесполезно" валентина стрыкало и "не надо" детидетей особенно засели. арсений попов 19:23 у тебя тоже :) но такой, будто ты готовишься умереть что? вроде же нет? разве? как он догадался? да не готовится же? антон паникует, тревожно бегает глазами по сообщению и кусает губы. арс слушал музыку, которую шастун посоветовал? я 19:24 хах ничего такого просто нравится не подозрительно же? нормально? нет? как же понять, что нужно отвечать? антону шестнадцать, а кажется, что не должно было быть и шести месяцев. арсений попов 19:25 хах ладно :) эти смайлики в конце выглядят слишком... просто слишком. арсений непонятный. сложный. но поэтому притягиваюший, маняще-интересный. заслуживает ли антон общаться с ним? кто знает. но пока он старается. арсений попов 19:26 встретимся в воскресенье? антон не думает. я 19:26 да возможно, выбор и неправильный, но если пепельное сердце стучит так тоскливо и отчаянно, значит он ошибется еще тысячу раз. разгадка секрета арсения, возможно, примитивна и пуста, но пока попов живет по-своему экстраординарно, антон его ни за что полностью не поймет. кто-то без стука открывает дверь, и шстун нервозно запихивает телефон под подушку на диване, садится рядом на теплый, тяжелый плед. в комнате сразу становится глухой, густой запах подгнивающей плоти и жвачки с виноградом. - тош, что я сейчас не так сказала? - мать делает ударение на "сейчас". антон чувствует неограниченную вину за свой постыдный срыв. русые волосы матери ломкие и сухие, редкие, с проглянувшей сединой. лицо худое, сероватое, герпис на нижней губе, скульптурный нос, желто-зеленые глаза, в которые антон старается часто не смотреть, чтобы не видеть в них презрения и отвращения. - все хорошо, прости, - говорит шастун тонко, почти неуловимо. мать воспитали на фразе "я тебя родила, чтобы ты принесла мне стакан воды в старости". она выстроила себя сама. увидела распад ссср, не плакала, когда ее мать обожгла ей ухо спиртом, сжимала зубы, когда она же опускала горчичники на спину прямо со свечкой. у нее всегда были друзья. мать антона старалась не проводить время в их бедном домике, бегала по району, знакомилась с людьми. они жили на богудонии, поэтому мать знает, как выглядит рыба здоровая, а как червивая. в пять лет стала терять зрение, поэтому сейчас ее глаза, беззащитые без линз, с отслаивающейся местами сетчаткой, глядят через призму "минус двенадцать". - я не хотела тебя обидеть, - строго и почти сквозь зубы чеканит мать. антон помнит ее рассказы о больнице. у матери язва, поэтому в госпитале она проводила больше времени, чем дома. однажды она наврала матери, что ее выписали, собрала вещи и свалила, потому что надоело. в другой раз, только выйдя из больницы, бегала по двору, упала на разбитое стекло и потеряла кусок ткани с колена, но настолько боялась сказать об этом родительнице, что вставила часть тела обратно, и она отвратительно загноилась. - я понимаю, - шепчет антон. мать старается быть хорошей. старается быть счастливой и не отыгрываться на антоне за свое детство. - ты расстроен, - констатирует она. она всегда наплевательски относилась к своему здоровью. даже после обморока в ванной и полученного сотрясения мозга через два-три дня она пошла на работу. антон эту ее особенность перенял легко, будто это прописали в его коде, да и сама мать способствовала. - я всегда был таким, - хмыкает шастун. каждый раз их общение проходит одинаково. мать обвиняет его в чем-либо, впечатлительный антон расстраивается, ненавидит себя и психует, она приходит, и разговор быстро заходит в тупик. - это плохо, - вздыхает мать, присаживаясь на диван рядом с ним. антон едва-заметно отодвигается. мать никогда не сможет признать, что она не права, никогда не отступит от своих взглядов, потому что сама когда-то их выбила. антон должен, обязан быть таким, каким она хочет его видеть. и это не обсуждается. - я в воскресение пойду с арсением погуляю, ты не против? вернусь к шести или семи, - вяло говорит юноша. - а уроки? - уточняет она. - успею сделать, если что встану в пять или раньше, - отвечает антон. - хорошо, - мать пожимает плечами. ей говорили, что с таким острым языком своей смертью она не умрет, а она умело манипулировала людьми вокруг. - ты давно не рассказывал о друзьях. - у меня их нет. - хватит так говорить, - мать хмурится, а антон чувствует вину. червяк внутри скользит по венам и артериям. - а дима? а арсений этот? - я его почти не знаю, - шастун цепляется только за последнего. мать вздыхает. - это не дело, тош, - говорит она. - я никого не смогу полюбить, - признается юноша, старательно натягивая ухмылку на серое лицо. - я в твои годы тоже так думала, - фыркает мать и встает. - люблю тебя, - черство заявляет она уже у двери. антон смотрит затравленно. он не она. но мать это едва ли скоро поймет. что-то мерзко булькает в горле, склизско перекатывается, тупо болит. мать ненадолго замирает у порога, как бы думая о чем-то сказать, но уходит из комнаты, оставляя антона в тяжелой тишине, в незавершенном молчании. диалог не удался. он мало что понимает в социальном взаимодействии и едва ли имеет на него силы. разговоры даются тяжело, доверие - непозволительная роскошь. но с арсением кажется, что эти границы, установленные самим антоном, размываются и ломаются. удивительно, необычно, странно. антон смотрит окно. на пушистом, потемневшем, фиолетово-розовом небе, похожем на хлопья окровавленной сахарной ваты, уже кое-где проглядывают тонкие звездочки, как в лучистых глазах арсения. в масштабах вселенной они непозволительно близко, но в масштабах антона - слишком далеко. он устал. просто устал, но не понимает, как отдохнуть. завтра в лицей. эта мысль прошибает током, заставляет дернуться, но не вскочить, ведь сил на резкие движения уже не хватает. сколько завтра вообще уроков? семь, вроде. снова в шумный класс играть живую тварь, ненавидеть себя за неудачи. нужно быть лучше всех, чтобы тебя заметили и полюбили. антон устал. но вместо того, чтобы с кем-то об этом поговорить, он, в ненормальном желании навредить себе любыми способами, хочет завалить себя в учебе, вот только сил на нее не хватает. замкнутый круг. не ной, дурак. работай, гоняйся за пустыми идеалами, пока не сдохнешь, а как сдохнешь - обвини уже мертвого себя в том, что тратишь родительские деньги и нервы на похороны. твой принцип жизни такой? какой позор. наверное, так бы сказала мать, если бы антон показал ей червя, пожирающего внутренности изнутри. а арсений? препарировал бы? исследовал? разделил на фрагменты? пожалел? посмеялся? возненавидел? отвернулся? съел бы в конце концов? и тут антона толкает в спину, бьет по голове, стучит дятлом в уши, тоскливо ударяет, рассыпая хлопья пепла, необычное осознание. он ждет воскресения. ждет чего-то важного, оказывается. едва держится от того, чтобы не начать считать часы и минутки по спешащим стрелкам. он хочет дожить до воскресения.