Часть 7

— С удовольствием! — прорычал парень; внутри всё клокатало от несправедливости этого мира. Раз уж сын разбойника, значит, такой же! А если сын богатыря…? Руку Финисту Ваня цепко схватил и потащил к воротам, убеждаясь, что слова Сокола были ещё какой правдой. Да он и сам знал об этом, может быть просто принимать это как истину не хотел? Со свистом в спину ему прилетел камень, боль мурашками отозвалась в теле; Муромец тихо прошипел, ставя за спиной Финиста в замешательстве и обернулся: — Уходим мы, успокойтесь. — проговорил Иван, прожигая каждого стоящего взглядом; Финист дёргал за рукав, мол, не нужно. Не утруждайся. Всё равно не поймут. А у Ивана в душе росла ненависть, с каждой минутой тьма, как яд поглощала и просачивалась глубже. — Это Ян! — кто-то заголосил за толпой. Все тут же, сразу же уставились на Ваню с Соколом по-другому. Со страхом, но скрытой неприязнью. Ваня вскинул брови и, на всякий случай, прошептал мальчику, чтобы уходил; Финист сморгнул, но остался рядом, отрицательно качая головой. — Волчара! Ишь, как зыркает! — прокричали издали и вновь камни бросили. — Навь! Самая настоящая Навь! — с другой стороны. — Ополоумели что ли? — сорвалось с губ, отходя дальше. Камень прилетел по губам; Иван ругнулся, хотелось наброситься и доказать своё. Да ополоумели, наверное, ещё не то слово. Какое бы подобрать, чтобы не соврать? Иван, не отпуская руки Сокола, быстрым шагом миновал расстояние между толпой и воротами города. Так люди за ними пошли. Богатырей на подмогу созвали. Вышли витязи супротив, загораживая собой народ от «угрозы». С мечами наперевес, все в начищенных кольчугах, устремили взоры свои на «нечистую силу». У парня всколыхнулось сознание: он увидел себя в настоящем; в том самом, откуда сбежал, чтобы отомстить Финисту. Люди на него пагубно смотрели, насмехались, пальцами тыкали — теперь же с мечами на него пошли. Богатыри. Муромец пытался узнать, хоть кого-то из знакомых, ведь должны же быть? Однако, тщетно. Никого заприметить не сумел. Финист уже собирался бежать, прося Ивана о том, что им нужно немедленно уйти. Но Муромец, как врос в землю — не сдвинулся. Бессмысленно старался вразумить народ. Ваня часто задышал. Губы плотно сжались в тонкую линию, а в глазах, обычно спокойных и серых, вспыхнули искорки льда. — Глупый народ… Темные люди… — повторял одно и то же, не останавливаясь. Подняв глаза, заметил, как богатыри (и в этом мире) до ужаса надменные, полные пылкости, натянули тетиву на лук и собирались выстрелить. Очнулся парень вовремя, сознание вдруг резко включилось, когда Финист позади завопил. Он боялся! Но, с другой стороны, любой бы испугался… Ваня выставил руки вперёд: — Всё! Хорош! Мы не нечисть! — говорил отрывками и качал головой, отступая; про нечисть, верно лишние было, потому как люди пуще прежнего разголделись. — Что ж вы прям на кардинальные меры идёте, а? Разве так можно? — вскинул брови. — Мы уходим! — Убирайтесь!

***

Они с Финистом под крики белогорцев ушли далеко за пределы Белогорья. Каждый думал о своём, всю дорогу молчали. А что сказать-то? Нечего. Финист то и дело глядел на парня с благодарностью что ли… Наверное оттого, что ни бросил, ни сбежал, ни примкнул к глупому народу, а попытался защитить и поддержать. Мальчик лишь крепко к себе рубаху красную, любезно купленную Яном прижимал. Ваня молчал, но его молчание было громче любых слов. Он смотрел куда-то вдаль стеклянным взглядом, но полным презрения и ярости. Внутри него бушевала буря, но снаружи парень оставался невозмутимым, словно вулкан, готовый взорваться в любую минуту. Он медленно выдохнул, стараясь унять дрожь в руках; Иван был благодарен за то, что стрелы всё-таки в них не полетели, хотя могли: — Прогулялись называется… — пробормотал негромко; его идея выйти в город провалилась. Нещадно провалилась. Он чувствовал себя очень виноватым перед Финистом, но почему? Как только он переместился в прошлое — в нём, будто что-то изменилось, такое неуловимое… Чувства мести покидали его мысли в каждой минутой нахождения рядом с маленьким Соколом. — Дураки… — еле слышно процедил Финист. — Люди — дураки. Видят… Лишь зло перед собой, ничего более. — мальчик вновь посмотрел на Муромца и остановился; крылья снова распушил и игрался с ними, причём, так умиляюще то выглядело. Иван горько усмехался, глядя на эту картину. «Вот и как можно ему мстить…? В одной лодке всё же…» — этот вопрос в мыслях покоя не давал. Бил и бил, пронзая разум. Сквозь плотную листву пробивался мягкий, рассеянный свет. Лес дышал утренней прохладой, окутанный легкой дымкой тумана, которая смягчала очертания деревьев, делая их похожими на призрачные силуэты. Финист средь всего многообразия этого чудного леса, к удивлению, не выделялся. Был своим. В отличие от Ивана. — Спасибо тебе, Ян. — неожиданно пролетели мимо слова. — Спасибо тебе, что не бросил и был подле, не давался и… защищал. — огромные глаза цвета неба опять с той же проницательностью смотрели на него, а с губ слетала благодарность; в руках Сокола алела новая рубаха, он сжимал её с неестественной глубиною чувств. — Глядя на тебя, я верю, что… всё может поменяться. — мальчик осекался, а сердце Муромца заходилось в странном ритме; по телу шли мурашки и Ваня вдруг задрожал. Для него сейчас не было того Финиста — будущего. Был только этот — маленький, робкий, искренний и честный. Его образ, так детально пропечался в мыслях, без всяких тех дополнений из будущего… — Финист… — слова застряли в горле. — Всё поменяется… Я знаю. — Иван знает это лучше всякого другого; он ведь видел. Сокол неуверенно хмыкнул и дёрнул плечом: — Отчего-то хочется верить тебе. — мальчик склонил голову в бок. — Но с тем я понимаю всю тяжесть этих обещаний. — промямлил. — Я не стану для народа другим — буду лишь сыном Разбойника… Голубые глаза погасли, мальчишка сглотнул и уставился на огорошенного Ивана. Парень сначала молча пошёл за ним, а затем как схватил, как повернул к себе; взор опешивший Финист убрать не успел: — Бред… Понимаешь, бред говоришь! — выдохнул и голову опустил; руки дрожали на плечах у Сокола; Ваня затрясся как-то неестественно, всякое в нём твердило о разном. Он сейчас хотел ему всю правду сказать да знал, что не может. «Скажу тебе, каким ты будешь, Финист — не поверишь. Промолчу — так и вовсе усомнишься в себе…» Иван, будто вступил на шаткий стеклянный мостик, который при любом исходе рухнет. Рано или поздно, но рухнет… А остановить то сможет только вера Сокола в себя. — Почему бред? Я чудовище… Судьба порождения такова… Иван поднял глаза, когда мальчишка невнятно пробурчал что-то о судьбе. «В судьбу веришь, Страус? Серьёзно?! Ох…» — Ерунда! — наперекор крикнул Ваня; руки сжали плечи сильней. — Будь ты даже сто раз сыном Соловья, ты не будешь таким же! Пойми! Судьбу можно изменить в любой момент! — парень говорил монотонно, но несдержанно, словно убеждал не только будущего богатыря славного, но и себя тоже. — Богатырь из тебя выйдет чудесный! Такой, о каком ты мечтал! Финист стоял, как вкопанный и смотрел на парня огромными, полными страха и непонимания глазами, но надежда и вера от этих фраз крепла внутри. — Почему?.. Иван стиснул зубы и осел, тело будто само ослабло; руки опустились и ударились о землю; Финист подле, не сводя чудных глаз. У парня был гул в голове; сознание полностью потянуло его в бездну своих мыслей. Как же знакомы были эти метания… Сначала говоришь, что всё получится и веришь в себя, затем сомневаешься и готов сдаться. — Судьба порождения… — проговорил Ваня и на лице скользнула улыбка. «Если уж о судьбе… Тогда из меня должен был быть богатырь, не хуже отца… А я? Ничтожен и слаб…» Не эти ли слабости он пытается найти в Финисте: сомнения, угрызения? А наоборот: он находит их в себе! Вернее, они сами дают о себе знать… В самый неподходящий момент. — Финист… — цедит парень вдруг, взор опустошенный поднимая, а Сокол так и прижал его к себе крепко-крепко, пытаясь успокоить. Видит, что из-за него человек совсем растерялся. Волосы мальчика так и светятся на солнце, не зря девицы засматривались. Пшеничные пряди щекочат лицо, а Ваня поверить не в силах: неужели это Финист? Тот Финист…? — М? — еле слышно отзывается мальчик. Прижался вплотную, не отпускает; белоснежными крыльями, как щитом закрыл. Усталость бьёт по Ивану нещадно. Только день начался, а он уже сидит ни живой, ни мёртвый. Нужно собраться! Нужно. Сколько ему ещё здесь торчать? Ваня треплет вдруг Финиста по белокурым волосам: — Послушай меня: кем быть зависит только от тебя. Неважно, что о тебе думают люди, тебе должно быть всё равно. Просто иди к своей цели, исполняй мечту. А они после того, как… — замолчал. — Как… Хм… Как бы сказать… — задумался, подбирая слова. — Как удаль твоя подрастёт, подвиги славные этим же народом будут воспеты. Клянусь. — стоило ему договорить, как Финист поднялся и распрямился; Ваня счёл сделать тоже самое. — Не думай руки опускать, верь мне. — Я верю, Ян. Тебе… Верю. — ему верит? Глупо и, наверное, ошибочно. Такой взгляд Иван у Финиста никогда не видел: взор спокоен и уверен. Он верил в свои силы, в свою правоту. Это был взгляд человека, который готов идти до конца, отстаивая свои убеждения. Иван смог его подтолкнуть и поддержать. Вот сейчас перед ним был — Финист Ясный Сокол. Не ведающий слабости и пороков людских. Забавно, однако. Муромец с неоднозначными чувствами понимал, что сам желал раздавить, не жалеть Страуса, а тут… Он сам же ему опору дал. Веру в то, что всё изменится. Какой раз уже… Иван не гасит его пыл, а подталкивает к действию… — Вот и хорошо… — нервно договаривает и куда-то вглубь идёт, спотыкаясь о корни, думает о своём. О своём мире. О своём настоящем. Где все его близкие. И даже Финист. Но не этот. Все мысли заполонило одно имя и один образ — Финиста. Подумать о чем-то другом не выходило. Иван сел около одинокого дерева, которое своими кронами выходило к реке; оперся головой и стал смотреть в одну точку — далеко-далеко за горизонт, пытаясь привести мысли в порядок. Ни раз так делал — помогало, если его никто не отвлекал. А тут… Финист к нему подскочил, спрашивать о чем-то стал: его голос, такой сбивчивый и робкий бил ненавязчиво, но Иван уже с трудом его слышал. Ему нужно побыть одному. Иначе и правда с ума сойдёт: — Финист, пожалуйста, оставь меня. Мне надо побыть одному, нужно подумать… — честно и искренне сказал парень, не глядя на Сокола; ощутил только, как руки Финиста слегка дрогнули, почти незаметно, но дрогнули. Он кивнул, крылья белые опустив: — Хорошо. — недоумение скользнуло в его голосе. — Встретимся позже. — зарёкся едва. Финист был довольно послушным: сказали уйти — ушёл, сказали не трогать — не тронул. Иван пустым взглядом проводил Сокола, тот лишь глянул на него с сожалением и отвернулся, опасаясь о чём-то спрашивать; теплый ветер ударил в лицо, когда Финист взмыл в небо — улетел. Солнце пробивалось сквозь кроны деревьев, рисуя на земле узор из света и тени. Но золотистый свет не приносил радости. Под ногами шуршали опавшие листья, образуя мягкий, но печальный ковер. Казалось, сама земля вздыхает под какой-то незримой тяжестью. Иван бросил взгляд в сторону: тропинка, уходящая вглубь леса, выглядела заброшенной и одинокой, словно никто давно по ней не ходил. В этой тишине, в этом умиротворении чувствовалась какая-то надломленность, тихая скорбь. Сколько просидел уже — Иван не считал, счет времени, в принципе, тоже потерял. Разрозненные воспоминания и мысли били в его голову: — Встретимся позже… — последняя фраза Финиста перед уходом предвещала многое. — Но встретимся ли? — Иван крутил в руке зелье Яги, отливающее уже привычным цветом. Муромец теперь всё в словах Яги смог понять, её мотивы самое главное — отправить его сюда, чтобы он увидел Сокола в прошлом, понял все его действия в будущем, и почему он то делает тоже. — Что ж, Яга… Ты победила. — хитрая колдунья, однако ж. — Месть Финисту отменяется… — Ваня стал говорить сам с собой, надеясь, что колдунья его слышит; весь этот опыт был проделан ею специально. Как он сразу не додумался? Оттого, что пелена мести застелила сознание? — Пусть я и покажусь слабым сейчас, но мстить ему, я не могу… — зубы застучали от признания самому себе, а в горле застрял ком. — Он напоминает мне себя в детстве… — как ни старался избавиться от ассоциаций таких — не выходило. — Пытаюсь быть лучше других, добиваться целей всеми способами, которые только возможны. Выглядеть другим, ненастоящим… Мне совестно, бабусь… Я не могу. — тело задрожало от переизбытка эмоций, неровное дыхание выровнять не смог, выглядел, как зверек пойманный в клетке своих прошлых амбиций. — Мне стыдно за себя… — промямлил и спрятал лицо в коленях; слёзы потекли по щекам бескрайним потоком. Сердце бешено билось в груди, виски пульсировали — ничего сделать сейчас парень не мог. — Пытался слабости найти… Какие уж тут…? — Муромец в перерывах заикался и сбивчиво пытался найти ответы. — Слабости… Боязнь чего-то, кого-то. — продолжал. — Бабусь… Я ж знаю, ты меня слышишь! — крикнул негромко, кулаки сжал, что костяшки побелели. — Я понял твой урок, что ты решила мне преподать, не зря ведь отправила, а?! — крик порезал горло. — И его, и свои слабости нашёл — мнение окружающих… Боязнь… Грх… Плечи затряслись, а из горла вырвался сдавленный, полный горечи стон. Иван вновь прижал руки к лицу, пытаясь остановить поток слёз, но они текли сквозь пальцы, словно сквозь прорехи в душе. Их детство — оно же абсолютно одинаковое, только у Финиста оно здесь, в Белогорье, у него же в Москве… Но, черт возьми, один в один! Для него Финист открылся с другой стороны. — Лучше уж в настоящем в проблемах разобраться, а не лезть в прошлое… — оценил Ваня про себя; душа металась в груди, била по нутру. Ещё чуть-чуть бы подождал и та история с дозора закончилась бы, так нет, надо было опрометчиво мстить! — Какой же я дурак… Жаркий полдень постепенно сменился теплым днём, а может и вечером; Иван, казалось, забылся. Его одиночество не было поглощающим — оно было нужным. Здесь и сейчас. Он успел: и подумать, и порыдать, и усомниться в себе. Куда же без этого? Решил, что нужно возвращаться в настоящее, но только после того, как попрощается с Финистом. Вся эта ситуация с дозором — абсурд. Нужно решать её там, не лезть в прошлое и менять историю. С Ягой как-то объяснится, тем более, был уверен, что встретит её проницательный взгляд и ухмылку вдогонку. Она знала, что так всё обернётся. А насчёт слабостей… Хм… Это уже личное человека, куда вторгаться никто права не имеет. Иван лишь мог сейчас ругать себя за огромную дурость и ошибку, которую совершил. — Дурак… — оставалось лишь и правда ругаться на себя. Вдруг услышал треск веток позади себя; дёрнулся, прислушался, напрягся и обернулся: Финист. — Кто дурак? — задался по-простому мальчик; в руке сжимает что-то съедобное. — Э… Финист? Только же попрощались… — Ивану любезно протянули кулебяку. Парень улыбнулся легко и окинул Сокола глазами: новую красную, купленную рубаху Иваном надел. Муромец хмыкнул, оценивая наряд. Сидит на Финисте рубаха просто отменно. Лучше модели для таких вещей не найдешь, думается сразу парню, но озвучивать не торопится. Вряд ли мальчик его поймёт. — Так уж вечер… — выгнул бровь Сокол. — Скоро солнце зайдёт… А ты всё думу думаешь. — улыбнулся по-своему Сокол и подтолкнул Ваню. — Что надумал? Иван сморгнул разок, это сколько он тут сидел? Часов пять? Больше? Тело начинал неприятно обдавать холод; Ваня съёжился. «Зато всё обдумал…» — пролетело в мыслях. Муромец откусил кулебяку, жуя отвечая: — Разное думал… — признался без лукавства, поднялся с земли-матушки, двигая затекшими суставами. — Самый лучший релакс в моей жизни. — усмехается про себя, отряхиваясь, и краем глаза замечает, как мальчик удивленно косится на него. — Э-э… Отдых. По взгляду Финиста не было понятно о чём он сейчас усердно думает: о том, что такое «релакс»? Или о том, как сидение в одной точке несколько часов без перерыва и различные размышления могут считаться отдыхом? — Мудрёно говоришь… — отозвался тихо. — Может быть. — согласился Муромец и взял Финиста за плечо; глянул на спину, отмечая, что Сокол успел несколько обрезать себе рубаху для того, чтобы её удобно было с крыльями носить. Ну, пусть так. — Пойдём согреемся? — предложил неспешно, а Финист только рад был. — Надо кое о чём поговорить…

***

В лесу царила тишина, нарушаемая лишь потрескиванием дров в костре и тихим шелестом листьев. В воздухе витал густой запах дыма, смешанный с ароматом хвои и влажной земли. Этот запах был таким знакомым и успокаивающим, словно возвращал в детство, к теплым летним ночам. Иван был готов растворяться в тишине этого вечера. Костёр. Спокойная, не давящая атмосфера… Остались только зефирки на костре, как в детстве. В кармане джинс теплело зелье старой колдуньи, призывая к действию. Словно Яга всё же услышала его и зовет назад. Парень поднял осторожно взгляд; маленький Финист сидел напротив, крылья приспустив, копошась палкой в земле. Он услышал единственное: «Надо поговорить…» Казалось, внутри что-то треснуло. Когда так говорят — ощущения странные находят: к чему готовиться непонятно, а от незнания ещё хуже. Добиваешь себя собственными мыслями. Так было и сейчас. Финист не знал, чем себя занять и просто теребил землю, будто она могла дать ответ на вопрос. Ветки в костре трещали, нарушая тишину и давящии чувства. Ком застревал в горле; Муромец не понимал, как подступиться, как сказать, но знал, что не может уйти просто так. — О чём ты хотел поговорить, Ян? — первым отозвался мальчик, нарушая тишину леса. — Видать, о чём-то, что душу грызёт, раз думы тебя гложали… Ивана передёрнуло; он покачал головой, чудные эмоции были и на лице, и в душе. — Да, точно… — не совсем уверенно сказал парень; недавние слезы давили на него вновь — нестерпимо, но… Нельзя. Нельзя слабость свою пред ним показывать! Он будто в настоящем… С другим Финистом стоит и пытается поязвить вновь, отгораживаясь от фраз о силе богатырской. — Хотел сказать, что… Хм… — он странно осекался и удивлялся тому. «Я же всегда заговорить любого мог, а здесь… Что со мной стало?» — на этот вопрос ответить Ваня не мог. После встречи с Финистом многое поменялось от мнения до самих действий. Даже вон месть… Ошибка. Глупая ошибка. Которая, чуть не стоила жизни — вспомнить первую встречу с Соловьём бы. Если бы не Финист… — Я, наверное, уеду к себе домой. — фраза стала ключевой, однако незавершённой. — Мне нечего здесь больше делать. — и вправду уже нечего… Иван ощутил, как Финист замер и выдохнул отрывисто, словно прося повторить ещё раз. Взор помрачнел, опустел, а голубые глаза, кажется, успели проделать в парне дыру. — За моря? — единственно спросил мальчик; голову понурил. — За моря. Всё охладело и сжалось у обоих. Ваня понимал без слов — Финист привязался к нему… — У меня свои причины, Финист. — дёрнул плечом, стараясь объясниться. — Не могу я здесь по лесам бегать. Погрязло молчание. Давящее и тяжкое. — Я уйду, Финист. Прости. Я был рад познакомиться с тобой. — урывками говорил Иван, а затем встал, желая подойти к Соколу: успокоить, в чувства привести что ли; по эмоциям на лице переживания отрицать было нельзя. «Я правда был рад познакомиться с тобой, Страус…» — здесь, именно в прошлом, был безмерно рад. Но вдруг мальчик палку в руках хватил и сжал; Иван отдернулся, когда она со свистом пролетела возле него и с треском переломилась о близ стоящее дерево. — Финист? — пролепетал Иван и сморгнул. — Ты — предатель! — зашипел мальчик, скалясь, как дикий зверь; Ваня подошёл — он отпрянул. — Ты бросишь меня! — крикнул. А внутри Муромца, будто оборвался спасательный тросс, державший и не дающий упасть. Ваня только успел проследить за Соколом глазами; Финист подбросил хвороста в костёр и подорвался с места. Языки пламени стали играться, отбрасывая причудливые тени, что ни могло не напугать. Сердце пропустило удар. Крылья его тряслись от напряжения, руки сжимались — это злоба. Именно так и злился Финист в том настоящем, которое знает Иван. Сейчас и пнет что-нибудь по дороге разгневанно, куда идет — непонятно. Старается успокоиться. Просто успокоиться. — Финист, погоди! — окликнул. Однако, бесполезно. — Я не хотел тебя расстраивать! — он и правда не хотел, может быть раньше бы и обрадовался такому исходу, но сейчас грызло душу. Ваня побежал куда-то вглубь, спотыкаясь. Знал он лес плохо, пусть и достаточно не стемнело, но возникала трудность в ориентировании. «Да почему всё так?! Почему не может быть проще?» — вся его жизнь состоит из трудностей, казалось бы, пора принять и привыкнуть, но сталкиваясь с ними, всё равно, независимо от ситуации опускаются руки. «Слабость — человеческий порок…» — пролетает в голове, когда он выбегает из-за деревьев и видит Сокола; сидит на земле, крыльями кокон вокруг себя создал, не двигается, смотрит в одну точку, также как и Ваня сегодня, мыслями поглощен. — Финист! — Я понимаю и принимаю твоё решение, Ян. — монотонно сказал мальчик, но слышалась в его словах ещё та грусть… — Финист… Ты не подумай, я не бросаю тебя. Я вообще не привык людей бросать. — казалось бы ложь, да? — Просто… Мне нужно, пойми. «Не скажешь же ему: Финист, я из будущего, твой будущий враг…!» Финист аккуратно кивает, уголки губ принимают прямоугольное положение. Суматоха внутри растёт, не гаснет. Вдруг оборачивается, глаза такие… Иван продохнуть не успевает, такие, как в будущем у него. Черт… Пылкость загорелась. — Ежели то все слова, что ты мне хотел сказать — уходи. — последнее бьет наотмашь; Иван вздрагивает, когда Финист ему рюкзак, забытый в доме протягивает. «Ох… Эта настойчивость… Боязнь, что сделают ещё больнее… Финист» — Ваня вылавливает нотки голоса того Финиста. И это кардинально не нравится. — Финист, пойми. Я не предатель тебе. — Иван уже решил уйти, что ему мешает сейчас? Но совесть подсказывает — надо, надо ему объясниться. Сказать всё. Но как?! — Я… — Сокол оборачивается, кажется, давая шанс на объяснение; в ясных глазах искорки надежды. Лицо Вани неожиданно покраснело, руки стали влажными. Слова застряли в горле, словно ком. — Знаешь что… — Иван неоднозначно улыбнулся, что мальчик вскинул брови. — На самом деле, я понимаю твои чувства: брошенность, верно? — Финист опустил голову. — Верно… Сам такой же был. — оценивает. — Есть люди, которые дают мне силы двигаться дальше, несмотря на то, что говорят окружающие. Они очень важны для меня — это как невидимая привязка что ли… — Ваня бросил взгляд на лицо мальчика; его исказило грустью, он дрожал, но слушал, не перебивая. — И если они вдруг оставят меня — я не смогу жить дальше. Честно тебе признаюсь. — он положил руку на грудь. — Я буду считать их предателями, как ты меня сейчас. Но! — он остановился. — Я помню те моменты, когда… Все опускали руки и даже я. Но эти люди поднимали меня, давали опору, тем самым поселяя в душе надежду на светлое будущее. Понимаешь? — к чему весь этот очередной монолог? Ваня хмыкнул и взял мальчика за плечи. — Они не бросали меня в трудные минуты, я знаю, что они всегда рядом. Эта вера помогала мне подняться и идти дальше, не оглядываясь. — у Финиста, кажется, от таких признаний перехватило дыхание. — Сейчас я… — он вгляделся в глаза Сокола и сжал его ладони так цепко, как мог. — Я… Уверен, что поселил в тебе. — парень тыкнул в грудь Финиста пальцем. — В тебе веру и надежду, потому что знаю, что у тебя всё получится. — мальчик поднял распахнутые глаза на Муромца. — Не бойся идти вперёд. — заключает, но продолжает. — Мой образ, возможно, сотрётся у тебя из памяти, но знай… Я всегда рядом. Был. Есть. И буду. — удивительно говорить такие слова своему обидчику в будущем, но сейчас Ваня даже и бровью не вёл; внутри трепетало от фраз. И пусть! Он уже отказался от своей затеи! — Ян… — прошептал едва слышно. — Что? — переспросил Муромец. — Не опускай руки — главное… И, слышишь, я не хочу расставаться с тобой на этой ноте. — вздохнул тяжко. — Просто знай, я не предатель. Глаза говорили за себя — я не предатель. То было сейчас правдой. — Я верю… Извини меня. — Иван выдохнул, когда услышал мягкий тон голоса. Подмигнул и нервно кашлянул. Финист снова засиял, крыльями своими играя. — Ну, что ж… Думаю, ты услышал меня. — мальчик резво закивал и опять вжался в Ивана. — Только ты меня поддерживаешь… — еле слышно пробивались слова. — Спасибо. Верю — всё изменится и стану я великим витязем. Ваня неоднозначно усмехнулся: — Ещё каким… — присвистнул парень про себя, а Финист посмеялся. — Как стану — сложу о тебе былину великую! — зарёкся Сокол, а у Ивана его настоящие в мыслях пролетело. «Ну… Собственно, что я ожидал?.. Не избавить его от этого…» — Ваня скептически глянул на мальчика. — Уже предвкушаю… — парень потрепал будущего богатыря по голове. Финист сначала улыбался во все зубы, но вдруг странно дернулся и посмотрел на Ивана, полными страха глазами; холодный пот выступил на лбу, словно только что от кошмара проснулся. Его руки вжались в парня, ища поддержку и защиту. — Что такое? — тихо спросил Иван и ощутил присутствие кого-то позади; внутри поледенело всё мгновенно. Ваня сглотнул, пытаясь сосредоточиться и, быть может, придумать куда бежать, потому как мысли, кто стоит сзади появились сами собой. Птицы стихли, словно по команде, а ветер затих в кронах деревьев. Внезапно, тишину их разорвал пронзительный свист. Не птичий щебет, не звериный рык, а жуткий, неестественный звук, заставляя листья дрожать на ветвях, а землю — содрогаться под ногами. Ивана самого парализовало от такого. Он наконец оглянулся, в ушах стоял гул. Сердце бешено колотилось в груди, а в животе поселился ледяной страх. Казалось, сама природа предупреждала о надвигающейся опасности. В лесу стало тихо, неестественно тихо. И в этой тишине, словно из ниоткуда, появился он — Соловей-Разбойник, воплощение дикой силы и безжалостной жестокости. От одного его взгляда хотелось бежать без оглядки, но ноги словно приросли к земле. — Ай, какая встреча… — в глазах его была ледяная усмешка, улыбка походила на оскал; Финист прятался за спиной Вани, а парень завис, не зная, что делать. — И какая картина. Ах… Красота! — последнее слово — лютый мороз, Соловей по-птичьи голову склонил, начиная перебирать свистки. — Папа… — лепет мальчика дошел до слуха. Узкие глаза и дикий взор тут же устремились на Сокола. Казалось, он готов разорвать на куски. И Ивана, и сына собственного. — Что? Дружбу с людьми водишь, да, Финист? — Финист не проронил ни слова, также остался за Муромцем. — М-м-м… Замолк… Язык что ль проглотил? — он перевёл глаза на оторопевшего Ивана. — Я же говорил: люди — зло! И запрещал приближаться к ним… — он шипел, как змей. В любой момент возьмется за свистки и тогда конец. Иван не придумал ничего лучше, как отойти — метра так на два-три. Соловей больше не сдвинулся и, кажется, игнорировал поведение Ивана сейчас — его интересовал лишь Финист. — Что, сын… Людишки стали ближе отца родного? Иль человеком жаждешь быть? Всё тело мальчика трясло, как осиновый лист на ветру; Иван пытался успокоить — не выходило. — Не прав ты! — резко выпалил Финист, скалясь на отца. — Не все люди такие, какими ты их описываешь! Соловей ещё больше лицом помрачнел, а глаза адски сверкнули. Он громко выдохнул и стал подбираться ближе. «Ну всё…» — пронеслось в голове Муромца. Теперь точно конец. — Не прав… — повторил мальчик, но уже неуверенно. Свист порезал уши обоим...