Часть 8

Свист порезал уши обоим; Финист отдёрнул Ивана, прося двигаться назад. Свист вонзился в мозг, словно раскалённый гвоздь. Голова раскалывалась от боли. Ваня закрыл уши руками и что-то невнятно процедил. — А-а-а… — стон сорвался с губ; Муромца пошатывало, мысли сгущались. — Финист… — он понимал, что нужно укрыть этого мальчика, который так боится своего отца. А тут и вправду, есть что бояться. До обоих дошёл омерзительный смех Соловья. Такой холодный и властный. В памяти всплыли силуэты всех близких, которых парень так любил. Сердце колотилось бешено, тело подрагивало. Сокол дёргал Муромца за плечо, мол: идём-идём скорее! Бежим, сейчас же! Не смей бросать меня! Иван пытался шагнуть да не выходило. «Свистки… Волшебные…» — Люди такие жалкие существа… — Соловей миновал расстояние и ударил Ивана, да так сильно, что у парня и без того с помутневшим сознанием, искры из глаз посыпались. — Так слабы! Готовы предать в любой момент. Финист дрожал, как в лихорадке. Он неровно дышал, глядя то на отца, то на Яна, который корчился от боли; гул в ушах от свиста до сих пор не прошёл, просочился в мысли, словно яд. — Отойди от него! — вдруг собрал всю свою волю в кулак мальчишка и отпихнул отца подальше. — Не смей тронуть! — рык вырвался с уст Финиста. Соловей опешил сначала, прожигая глазами сына, а после загорелся огнём недобрым; на лице скользнула усмешка. — Так прав я оказался… Людей ближе отца подпустил, вымесок? Веришь им во всё без оглядки? — он шипел, скалился на сына и приближался. Финист вздохнул отрывисто и отошёл, косясь на Ивана; парень встал с земли, стараясь найти опору — силы собирал. — Финист, не слушай его…! — продохнул Муромец; перед лицом была опасность, но ничего не трепетало внутри, не заставляло назад отступать. Соловей обернулся на парня адскими глазами: — Это ж кто тут вякает, м? — клонит в бок Разбойник голову и свистки ко рту подставляет; перебирает. Внутри поселяется холодок. — Откуда ты только взялся? — глаза сверкнули в непонимании. — Со стран заморских. — юлит Иван по-своему, улыбается и пытается за свистки схватиться; всё равно страшно становится — он тот, кто при любой опасности шутит. — И сыну твоему о жизни говорю… Соловей брови вскидывает и скалится неоднозначно; затем хватает Ивана за шею и притягивает ближе, не отпуская из стальной хватки; Ваня не успевает выдохнуть, боится, вот-вот, и снова взлетит — и на этот раз его уже никто не спасёт. — Стало быть, там продолжают верить в добро, судьбу и справедливость? — Ваня сглатывает и молчит. А ведь… Ведь ответа же нет. Финист стоит позади и что-то несвязно верещит: — Не так… Не так, отец… Ян верит в меня, он сказал, что я буду великим витязем! Мне не сулит твоя судьба! Я не такой, как ты. — заканчивает весьма уверенно; взор сияет — верит в силы свои мальчик, верит Яну. — Витязем? — ухмыляется Разбойник, оборачивается на сына; свистки не опускает, на готове держит. — Неужто ты доверился человечку ничтожному? — Иван попытался тщетно освободиться, качая головой отрицательно: «Не верь… Не верь, Финист!» — в глазах просьба мельтешит, надеясь, что мальчик её увидит. Сокол отходит назад, а Соловей только, кажется, больше убеждается в своих словах; Ваню трясёт с силой: «Ай, неретивый…» — приговаривает да жутко злобно. — Финист, ты слишком мягок для этого мира. — гнусит отрывисто, а Финист дрожит и назад идёт; в дерево резко упирается, но на своём стоит. Иван что-то говорит наперекор, пытаясь достучаться — бесполезно. — Весь в мать… Она от мягкости своей да доверчивости и погибла. — упоминание о матери острым лезвием вонзилось в грудь; Финист выдохнул и замотал головой: «Хватит… Прекрати.!» — Тебя обманут, предадут, а ты даже не заметишь. — он давил на больное. Знал куда. — Отец, Ян не предаст! Не все люди такие! — упирался Сокол и взглянул на Ваню, дабы отыскать в его взгляде и глазах что-то едва уловимое — надежду что ли? Ваня кивает спешно; из-за скованности как-то не очень выходит. — Он? — Соловей захохотал. — Стало быть, Ян? — он поднимает парня, изучающе оглядывая: чёрная водолазка, джинсы — ничего Соловью по душе не приходится, это ж, ни драгоценность, ни камушек заморский? Снова принюхался. — Да от него ворожбой веет до сих пор… Как в первую встречу. Иван сглатывает. Что? До сей поры от него… Пахнет колдовством? Уже прошло прилично времени! В джинсах опять затеплилось зелье, призывая в своё настоящее. В свой мир! Домой! Разбойник будто загорелся — попал не в бровь, а в глаз. — Значит, ты неспроста появился… — залепетал Финист, выглянул, надеждой томлённый. — Зачем же…? — этот вопрос монотонно доходит до слуха. Табун мурашек проносится по спине парня в тщетных попытках найти объяснение. Соловей тут же подхватил да с такой победной улыбкой, от которой кровь в жилах стыла: — Неспроста. Я же предупреждал: надо быть осторожнее, сын. А ты меня не слушаешь… — Ивана над землёй поднял, кажется, даже не уставал. «Нечисть проклятая…» — в мыслях мелькали только обвинения и ругань себя за огромную дурость и ошибку, связанную с перемещением во времени. Муромец ногтями вцепляется в руку Соловью, чтоб тот отпустил. Внутри неприятно холодеет… — Не так всё… — единственно бросил Ваня; сердце зашлось: умалчивает и недоговаривает. — Не слушай отца… Он специально это говорит…! — слова Соловья задели его за живое, обнажая его сомнения и неуверенность. — Не верь… — взмолился отчего-то в лапах силы нечистой. Только поднял самооценку Соколу, а тут крах… И недоверие. Ваня понимал, что решение будет стоять за Финистом, но все фразы и действия его отца мешали. Нещадно мешали. — Вишь, как заметался. Точно скрыть что-то пытался… — шипит Соловей, когти до боли вонзились в кожу парня. На сына взгляд переводит: — Опосля веришь в сказочку своего дружка — в то, что можно добиться признания и справедливости? Финист молчал, опустив голову. В его глазах метался огонь сомнений, но с тем и вера. Он поднимал глаза, исподтишка глядя на обоих. Иван нервно ожидал слов, кажется, от этого зависела и его судьба. Нет, точно зависела! Он не может вернуться на такой ноте. Вдруг после этого произойдёт что-то роковое??? Что навсегда изменит его жизнь?! Да ведь не только его, но и Финиста? «Я не могу этого допустить!» — пролетела лишь одна мысль; Иван уже не боялся Соловья, он был готов вцепиться в глотку, но доказать. Рука на его шее всё крепла. — Финист! Не сомневайся в себе! — дышит неровно, говорить тяжело. — Ты… Великий богатырь. Ты будешь таким! Я знаю тебя лучше, чем ты можешь подумать… Поверь! Слышишь?! — крикнул последнюю фразу. Пусть Иван и заядлый обманщик, но здесь и сейчас — лжи быть не может! Муромец всё сделал для того, чтобы спасти бедолагу-Финиста в прошлом — не сломать, а спасти… Он не может ему дать усомниться в себе из-за его Разбойника отца. Только не здесь! Мысли пробивали, как рой пчелиный, казалось, это кульминация всего путешествия… Но конец должен быть хорошим! Для них обоих! — Финист, помни… Кем быть — зависит только от тебя! — главная фраза и якорь Ивана — его стимул всю жизнь. И не раз, на своем опыте, он подтверждал эту фразу. Пускай о тебе думают разные гнусности — плевать. Это мнение окружающих людей поменяется сразу же, как ты добьёшься своего. Слова отца эхом отдавались в голове мальчика: «Ты никогда не станешь сильным, ты слишком мягок и нерешителен». Финист снова и снова прокручивал их в памяти, словно желая убедиться в их правдивости. Но затем он вспоминал слова своего недавно появившегося друга — Яна: «Ты просто должен поверить в себя». И тогда в душе вспыхивала надежда, дающая силы двигаться дальше. Но какой голос правдивее? Кому верить? Финист поднял потерянный взгляд, будто разделился — нутро кричало о том, что он всё сможет, стоит только начать и цеплялось за слова Яна. Здесь же, в реальности, в такой беспощадной и холодной, он видел отца, помнил мать, которую сгубили люди — но также он помнил, почему его зовут «Ворёнок»… Но всё детство ему твердили — не доверять никому, особенно людям. Однако, черт возьми! Яну верить хотелось! Слова Яна врезались в память: «Я — не предатель!» Он произнес это так искренне, с такой непоколебимой верой в голосе… Но почему тогда его руки дрожали, когда он говорил? Сердце колотилось в груди, заглушая голос разума, который кричал о предостережении. — Решайся, Финист. — слова Соловья громом средь ясного неба бьют. В ночной тиши и мысли собрать проще в одно. — Люди иль родной дом? «Ультиматум… Чёрт!» — из Ивана вылетает глухой звук; обнажив зубы, он не прекращает попыток выпутаться из рук Соловья. Иван слышит это и такая злость берет: ставить перед выбором ребёнка?! Перед самым трудным выбором, который изменит всю жизнь. Отец его специально настраивал супротив людей с самого рождения, хотел, чтобы тот пошёл по его стопам, но… Иван слабо улыбнулся, пусть ему и было больно, когда Финист поднял голову и кивнул; во взгляде читалось, что Ясный Сокол давно сделал свой выбор — не отступит более, даже пред отцом. — Люд или дом родной… — повторяет лишь мальчик отрывисто, по слогам, как кукла сломанная. Затем глаза в упрёке и замешательстве поднимает; картина до боли проста — отец его, Яна, друга сердечного до смерти скоро доведёт. Задушит. А ежели не задушит, так по-другому расправится. — Я уж думал об том… — сжимает кулаки до побеления костяшек, горячий пар выдыхая. Картина пред ним остается знакомой — он не раз видел, как отец избавлялся от людей, как он их убивал — без жалости, а потом забирал золото, ежели нет, то, не беда, меха иноземные возьмёт. Что-то да унесёт, прикрываясь любовью к покойной матери. До сей поры Финист в это без оглядки верил: что можно так просто взять и отнять что-то. Но… Сейчас. После появления Яна что-то накренилось в нём, так весомо, с треском; Ян заставлял думать по-новому что ли… Финист проницательно глядел сквозь отца, словно мог рассмотреть его изнутри. И ведь, с другой стороны — отец его и впрямь чудовище… Тяжко то признавать было, но как уж есть. Именно из-за него — он Ворёнок, хоть никому ничего худого в своей жизни-то не делал. Именно, посему на него проклятья насылают, стоит только порог города перейти… Отец его никогда в него не верил, а Ян поверил! Скажешь ему: «Я буду великим витязем!», так хохот разразится да вдогонку побрехает на него, приговаривая: «Горе-богатырь…» У Яна и взгляд… Другой что ли? Спокойный, размеренный да манера речи у него не белогорская. Бодрящая. За два дня с ним, он узнал больше, чем за всю жизнь с отцом… — Финист! — голос отца опять возвращает в реальность, вырывает из омута мысли; мальчик вздрагивает. — Ежели сей же час уйдёшь со мной, к дому своему, так уж и быть, я не высеку тебя за твоё непослушание. Ежели откажешь — пиняй на себя, сын… Поквитаюсь с тобой… — зарёкся Соловей; в голове сталь, в глазах уже не было насмешки, был один лёд. Ивану остается лишь дожидаться ответа и метаться в хватке Соловья. Всё одно. А воздух так неумолимо уходит из лёгких, парень судорожно старается схватить ещё чуть; виски начинают пульсировать, из горла вырывается хрип. — Поквитаешься со мной… Я слышал то частенько, а опосля боль от липовых розг на моей спине — и одно желание: избавиться от неё поскорее… — резкое спокойствие со стороны мальчика безумно настораживает; Финист помнил, как отец беспощадно сёк его за любую провинность всё детство, не обращая внимания на крылья. Тело била дрожь, судороги сводили мышцы, крылья медленно покрывались капельками крови. Он кричал до хрипоты, умоляя о пощаде отца, но его никто не слушал. В глазах темнело, голова кружилась; заканчивал отец тогда, когда он терял сознание, словно милостиво избавленный от дальнейших мучений. После порки он долго не мог прийти в себя. Раны на спине болели и жгли, напоминая о пережитом унижении. Но больше, чем физическая боль, терзали его душу эмоциональные шрамы. Он чувствовал себя сломленным, опустошённым, потерявшим веру в себя и в справедливость. Так и жил. А отец ходил подле, говоря о том, что людишки гадкие существа и также будут с ним обходится, ежели уйдет из дому. Но это была ложь. Всю жизнь — ложь. Он держал его в узде, опасаясь отцепить и дать свободу. Ян совершенно другой… Это — не люди, а он будет обходиться с ним также. Унижать, хуже люда Белогорья. Финист поднимает взор, его лицо стало каменным, а глаза — холодными и непроницаемыми: — Отец, я не верю больше ни единому слову твоему… Ты лжец, ты лгал всю жизнь… — цедит ровно; голос и ни один мускул его, даже не дрогнул; только глаза огнем безудержным пылают. — Матушка бы не погибла, ежели бы ты не грабил и слыл честным, добросовестным в глазах народа! — кричит резво, дополняя свои слова; выступает вперёд, крылья расправляет — в душе трепещет огонь. — Меня из-за тебя за вора считают! — продолжает твёрдо и вдруг затихает, не в силах побороть подступающий ком к горлу. Лицо Соловья вмиг побагровело, стоило Финисту замолчать; взор его был таким ледяным сейчас, что готов был заморозить. Он отшвырнул Ивана, как куклу какую ненужную, готовый сею же секунду растерзать сына. Муромец в стороне судорожно закашлялся, хватая воздух, что был до того недостижимым. Поднял глаза: Финист… Наконец-то! Он меняется! Внутри Ваня ликовал, а снаружи тело сковывал липкий страх. Вероятно, от незнания как такового, чем всё кончится? «Ах ты, отродье поганое!» — зашипел Соловей, минуя короткое расстояние меж ними. — Как смеешь?! Однако Финист уже не боялся, даже не отступил более; прошибал глазами отца. Соловей же, в гневе видел только одну правду — свою: о мерзких людях, которым доверился его сын и предал его… От отца отказался! Слова Финиста казались бессмысленным бредом, достойным лишь презрения. — Ты готов жизнь за людишек отдать?! — Ты — не человек! Ты не станешь таким, как они! — голос Соловья сорвался на крик, словно удар хлыста; он хватил сына за красную рубаху, подаренную Иваном. Напряжение росло; Иван чувствовал, как в Финисте появляется… Тот самый стальной стержень внутри, который будет сопровождать его всю жизнь… — Ты никогда не будешь своим средь них! Твои крылья выдают тебя! Когда Соловей схватился своей мерзкой рукой за его крылья, боль отдалась по всему телу. Финист вспомнил, что всю жизнь — крылья были как кандалы, приковывающие его к одному месту. Он мечтал убежать, но они всегда напоминали о его проклятии и происхождении, о котором он стыдился. Хоть крылья были белоснежными и мягкими, как у ангела — люд Белогорский боялся их. Дети убегали от него с криками, но только первое время, до того, как стали стадом нападать да бить попросту, не за что, а матери крестились, глядя ему вслед. Он был изгоем, проклятым из-за своих крыльев. Они видели в нём не человека, а чудовище… Сына Разбойника. Потому он носил тяжёлый плащ, скрывая свои крылья от посторонних глаз. Но даже под плащом они чувствовались как инородное тело, выдавая его тайну. Но сейчас он видел за собой Яна, который не только не отвернулся от него, узнав правду, а помог… Помог просто поверить в себя! Ведь из-за него, он впервые за долгое время снял плащ, высвободил крылья из тугих верёвок. Сердце заходилось в груди — Ян появился так нежданно, так просто, из ниоткуда. И залечил все раны, даже не коснувшись ни разу… Беседа, их маленькие диалоги эти два дня были наполнены огромным смыслом — Финист видел его, Яна, и понимал, что всё может измениться… Ян своим присутствием давал эту надежду. — Пускай, я не человек, но служить народу отныне станет моим призванием! — рычит мальчик, отдёргивает руку отца силой, отходит ближе к Ивану. Ваня не может понять — когда из робкого, застенчивого мальчика, он вдруг становится таким прямолинейным? Неужто слова его повлияли? Парень аккуратно кладёт руки ему на плечи, мягко улыбается; внутри всё клокочет от необычайной радости — вот, вот поворотный момент! Ваня узнаёт в нём того Финиста. — Ты молодец, Финист. — произносит Муромец, ощущая, как Соколик расслабляется, будто найдя спокойствие какое. — Правильно сделал. Кажется, сама природа торжествует, странное тепло обволакивает их обоих. «Теперь и вернуться можно!» — Ваня выдыхает уверенно. — Что? Схавал? Иди насвистывай себе на богатства другие! — говорит парень, победно улыбаясь; видит, как в Разбойнике пышет ненависть и ярость, словно вулкан, зубы аж от злости стучат. — А нужно было только поддержать своего ребёнка, а не растить его в страхе да панической боязни. И постоянных унижениях. — продолжает Иван, боязни нет. Только триумф. — Всего-то доверять и понимать. Неужели это было так сложно, Соловей? — почему-то хочется прямо сейчас злорадствовать. Ваня оглядывает нечисть с ног до головы. — Да ты не Разбойник никакой! Просто жалкий трус, прикрывающийся каким-то мнимым доказательством всех своих действий… Легкая истома проносится по телу Вани; Соловей опускает руки, стараясь натянуть ложную улыбку — насмешливость вернуть что ли? Он, кажется, мимо пропустил слова Ивана, он цеплялся только за слова Финиста. — Ты отрекаешься от своего отца и дома… — губы Разбойника принимают прямоугольное положение, а глаза светятся огоньком гнева. Тихий шелест травы под порывами ветра начал казаться вдруг зловещим шепотом, предостерегающим об опасности. Иван настораживается — восьмое чувство подсказывает, что нужно уходить. Но ноги будто вросли в землю. Взгляд Финиста становится до ужаса напряженным, но вместе с тем, с радостью оттого, что он избавился от груза на сердце — высказал отцу. Соловей вдыхает полной грудью и его узкие глаза загораются пожаром — сильным, неподвластным никому, готовым уничтожить всё на пути. — Пожалеешь, Финист. — цедит сдавленно Разбойник. — Убью тебя и дружка твоего сердечного. Сгинете здесь! Иван вцепился в плечи Финиста ногтями, когда понял, что собирается сделать Соловей. Свистнуть. Только, и к гадалке не ходи, свистнуть так, что смерть им обоим принести. Парень давно узнал, что каждый свисток у него имел своё значение. Каждый по-своему опасен, отец ему сказывал отрывками маленькими ещё давно: какой разрежет, какой сжечь заживо может, а какой так, для потехи — сплясать. Только вот, плясать он точно с ними не собирается… Муромец только и успел толкнуть мальчика куда-то в сторону, дабы тот не попал под режущий, мерзкий удар — удар от собственного отца. Звук был настолько мощным, что в груди всё сжалось. Он задыхался, не мог вдохнуть, и перед глазами поплыли черные точки. — Сотру в порошок — и костей не оставлю! — что-то сквозь пелену удалось расслышать перед оглушающим его свистом. «Финист…?» — подумать бы о себе, но его в первую очередь интересовал лишь он. Темнота застелила глаза. Пусть и луна светила ярко — ничего не видать. Свист давил, ломал, оглушал. Сознание померкло, а тело словно наполнилось свинцом, теряя всякую подвижность. «Нет! Нет-нет-нет!» — Иван глухо вскрикивает и падает навзничь, на землю. Острая боль пронзила грудь, стоило прийти в себя. Дышать становится тяжело, Ваня перекидывает взгляд на своё тело, глаза расширяются мгновенно. Не от страха, а от шока скорее? На груди его алела длинная, рваная рана. Края кровоточили, а при каждом движении боль вспыхивала с новой силой, словно кто-то раздирал её заново. Парень попытался двинуться, несмотря на это — не сумел. С губ сорвался жалкий стон. Его зацепило. Сердце забилось, как птица в клетке — этот свист, как ножом прошелся по его груди, пробив чуть ли не насквозь. «А отец говорил: броню с собой носи…» — пытается настроить себя на позитивные мысли, но разум сам подкидывает мысли о гибели. Всё произошло так быстро, что он не успел ничего понять. Время пролетело, как один миг! Сознание стало ускользать, словно песок сквозь пальцы. Он боролся, чтобы не потерять его, но тьма неумолимо надвигалась. — Финист… — Ваня тщетно старается вернуть себе, хоть какой-то рассудок. «Мне… Нужно знать… Что с ним?!» Что с Финистом? Где он? Но в джинсах зелье Яги буквально горит, призывая к незамедлительному действию. Ваня начинает громко и урывками дышать, дабы сфокусироваться. Боль пронзает тело острыми лезвиями. Дрожащей рукой Иван всё же вытащил зелье старой колдуньи из кармана; оно пульсировало в ладони, даже горело, твердило, как заведённое, но без слов: «Немедленно вернись!» Парень не был уверен в том, что перемещение обратно хорошо закончится, помня предыдущий опыт. Ваня вновь, несмотря на боль и хлестающую кровь, попытался представить образы всех знакомых, которых так любил. Не забывая, конечно, Финиста! Но вдруг до него дошёл истошный вопль позади. Вопль страха, растерянности и ужаса: — Ян! «Финист… Живой!» — единственная мысль проносится в голове — и Ваня счастлив. Он, отправлявшийся в прошлое, чтобы найти слабости Ясна Сокола — нашел куда больше… Маленький Сокол подбегает к нему, глаза испуганные, наполненные ужасом и болью. Падает рядом. Пытается рукой рану зажать: — Нет! — ком застревает в горле; он всхлипывает. — Только не ты! Я не могу потерять и тебя! — его голос предательски дрожал; Иван в миг цепко взял его руку и отрицательно качнул головой. — Не надо, Финист. Ты не виноват. Это я… — говорит Ваня; и то самая настоящая правда. И вдруг Муромец наконец замечает, бросая взгляд на спину. — Твои крылья… — выдыхает едва слышно. Крыльев нет; Финист тут же темнеет лицом. Иван ощутил, как кровь течёт по его спине, обжигая кожу и пропитывая рубаху с адской болью. Парня пробивает дрожь. Что случилось? Мальчишка сглатывает и слезы начинают катиться по его щекам; такие горькие — физическая боль, которую он испытывал была ничто по сравнению с тем, что творилось у него внутри — с ощущением потери, с чувством, что его лишили чего-то самого важного. — Зачем, Финист?.. — вопрошает Иван, в правой руке всё также склянку с зельем держит; сознание мутнеет, но он не может не спросить. — Отсёк… — отвечает небыстро Финист. — Меня ничего с ним более не связывает… Он губил и хоронил все мои стремления и жажду на лучшее. Он ранит всех моих близких — я его никогда не прощу… Ян. — договаривает, а слезы так ручьём и льются. — Сирота я отныне. Заключение бьёт в душу. Сирота. Иван с силой произнёс: — Финист, послушай, — ты сделал верный выбор. Дерзай и ничего не бойся, слышишь? Помни, что я тебе говорил… — продыхает и вскидывает голову кверху парень. Финист с опаской дёргается за ним. Иван глаза открывает, последние силы в кулак собирая; тянет ко рту зелье; по взору Финиста было непонятно, о чём он думает — мальчишка только тщетно старается остановить кровь и заткнуть рану, которую нанёс Ване его отец. Иван залпом выпивает всё, склянку отбросив, откашливается; острой болью порывает рана, которую, дай Бог, ему пережить, когда назад воротится… Зелье обожгло горло горьким, металлическим привкусом. Оно было густым, как кровь, и с трудом проскальзывало внутрь, словно сопротивляясь. Рука нещадно трясётся, но Муромец вдруг её ослабевшую вскидывает на плечо мальчика и сжимает, так крепко, как только может сейчас: — Финист, слушай… Богатырь. — Иван выдыхает с улыбкой, ощущая, как тело слабеет и начинает погружаться в забытье. — Пока не забыл, помни — главное верить в себя и доверять себе. Настоящая мощь будет в твоих поступках. Будь, пожалуйста, тем, кто не только восхищает мир, но и меняет его. Растёт. Учится. Создаёт. Всё, что тебе нужно — уже внутри тебя. Я знаю это… — заканчивает едва слышно. — Знай, однажды возвращается всё: покой на душе, огонь в сердце да и улыбка до ушей… Не бойся идти вперёд. А после лишь тьма, окутала Ивана, принимая в свои тяжелые объятия. Боль, мучившая его до этого, исчезла. Но вместе с ней исчезли и все остальные ощущения. Он перестал чувствовать свое тело, словно оно растворилось в мраке. Изредка раздавались странные, приглушенные звуки, похожие на шепот или вздохи. Но он не мог понять, откуда они исходят. Мысли мелькали в голове, словно обрывки снов — бессвязные, нелогичные, не имеющие никакого смысла. Сколько времени прошло — он не знал. Но когда сознание прояснилось, первое, что его потревожило — это несносная боль в груди, — рана, оставленная Соловьем, никуда не делась. Постепенно он стал узнавать знакомые предметы, очертания и запахи… Белогорье. Он был дома! В своем настоящем! Он вернулся! На улице стояла тёмная, но теплая летняя ночь. Как тогда, когда он покидал это настоящее. — Дом… Белогорье…