Глава IV

Эйрент и Гиллий подошли к старосте, который посмотрел в их сторону, сказал несколько слов гору Прангисту, затем поклонился и отошёл в сторону, направляясь к группам остальных крепостных. Эйрент посмотрел, как удаляется его фигура с блестевшими на солнце седеющими волосами. — А, это ты? — донёсся до Эйрента пренебрежительный голос гора Прангиста, и молодой человек посмотрел на надзирателя. — Я, — отозвался Эйрент, мельком глянув на надзирателя и продолжая смотреть на старосту. — Что уставился? — буркнул гор Прангист, вытаскивая из-за пояса плеть, многозначительно показывая её крепостному. — К работе приступай. И вот ещё. Будешь дерзить — снова получишь. Ты меня понял, холоп? — Да, — сказал Эйрент, и тут сильный пинок надзирателя опрокинул его на землю. Затем над ним просвистела плеть, попав ему прямо по левому боку, а её конец задел только что затянувшиеся шрамы после первой порки. Эйрент содрогнулся от новой порции боли, но, тем не менее, встал на ноги, насколько это позволили цепи. Все новоприбывшие накануне крепостные были закованы по ногам, причём по приказу хозяина это сделал, в том числе сам себе, только что купленный Дорбистом кузнец Арний. — Ещё раз услышу такое, — с угрозой сказал надзиратель, — выпорю! — Эйрений, не нарывайся, — тихонько сказал Эйренту на ухо Гиллий, беря его под руку и отводя в сторону. ― Пойдём работать, я тебе объясню, что надо делать. И, пожалуйста, называй хозяев и надзирателей как гор хозяин и гор надзиратель. Эйрент, ни говоря ни слова, кивнул. Меньше всего на свете ему хотелось пресмыкаться перед такими отталкивающими персонами, как Дорбист, которому он отныне принадлежал как вещь, и перед надзирателями. А делать надо было вот что. Сначала крепостные, а их, по приблизительной оценке Эйрента, работало человек двести, обрезали сухие листья андириса с нижних частей стеблей, а растение это, хоть и было травянистым, росло несколькими стеблями, напоминая, скорее, куст. А после этой операции следовало обрезать верхушки стеблей. — В общем, это надобно, чтобы у них больше боковых веток росло. Понимаешь, чтобы цветков потом побольше выросло, — пояснял Гиллий. Эйрент снова кивнул. Из-за того, что всё растение покрывали липкие присоски, делать это оказалось не так легко, как казалось поначалу. За весь рабочий день, а он длился с рассвета до заката, он успел проклясть уже тысячу раз злодейку судьбу, приведшую его сюда, в эту кертайянскую глухомань, в крепостное состояние. Стебли отчаянно цеплялись за руки, за одежду, порой мешая даже приблизиться к глубоко растущим стеблям, листья с которых тоже убрать никто не отменял. К тому же Эйрент был ещё непривычен к жаркому, даже жарче, чем на Антагее, климату Кертагорта. Зверски хотелось пить, в голове гудело и начали путаться мысли. К тому же начали уже подсыхать жабры, и у Эйрента появилась ещё одна забота — где можно их хотя бы смочить. Решив удовлетворить хотя бы первую потребность, он подошёл к Гиллию, работавшему примерно метрах в десяти от него и заканчивал обрабатывать очередной куст. — Гиллий, где можно попить? — спросил он его. — Жажда замучила. — Погоди, — отозвался тот, озираясь, чтобы в поле зрения не было надзирателей. — Пойдём. Стараясь не звенеть цепями, они крадучись зашли в тёмное прохладное место за кустами, которые росли ближе к сараям, где хранились орудия для работ на полях. Там у Гиллия был припасён кувшин, к которому он ходил при случае прикладываться. Они утолили жажду и принялись выбираться оттуда. Прямо навстречу им направлялся гор Прангист. В руке он держал вездесущую плеть, а за его спиной, вдалеке, подручные снимали со столба, которых в поле было целых три штуки, только что выпоротого бедолагу. ― Почему не работаете? ― рявкнул он. ― И что вы там делали? ― Мы уже сделали сегодняшний урок, гор надзиратель, ― с низким поклоном тихим, полным почтения голосом произнёс Гиллий. — Мы только сходили до ветру, — более спокойно ответил Эйрент. ― До ветру надо ходить прямо на поле! ― сурово отрезал надзиратель. ― Понятно? Или ты сбежать хотел, холоп? Эйрент только пожал плечами. Дабы придать больше значимости своим словам, Прангист взмахнул плетью над головами крепостных, но Эйрент успел на сей раз увернуться от удара. Казалось, этот человек упивается своей властью над бесправными ввиду своего зависимого положения людьми. — Хозяин его нанял считай недавно, — пояснил Гиллий, когда они шли домой, — ещё года не прошло… Но он уже успел выдвинуться в главные надзиратели. А ты, Эйрений, старайся, чтобы он как можно меньше доставал плеть… Эйрент кивнул, хотя он никак не мог смириться со своим теперешним положением. Они вернулись домой, но на этом работа на этот день у крепостных не завершилась. У Гиллия и Варинии возле дома был разбит огород, где они выращивали различные овощи. Этими овощами, а также кашей, зёрна для производства которой выращивались так же Гиллием и его женой, питались крепостные. И работы оказалось немеряно и на этом огороде. — А куда сходить за водой? — спросил Эйрент, когда Вариния попросила его полить посадки овощей. — Выйдешь из дома, спустишься, а там река, — пояснила Вариния. Именно там она стирала бельё, как и все крепостные женщины Дорбиста, и брала воду для уборки дома. — Потом наполни бочку, как всё польёшь. Река? У Эйрента от радости чуть не подпрыгнуло сердце, но он ничем не выдал захвативших его эмоций. Он взял специальное ведро, крышка которого имела носик, в отличие от земных леек, где носик располагался сбоку. Затем вышел из дома и направился к реке. Со стороны реки он посмотрел на дом Гиллия, фасадом и входом выходивший к реке, а огород и небольшое поле, где выращивались злаки, располагались сзади дома. Гиллий и Вариния в это время занимались злаками. Полив огород, Эйрент в очередной раз спустился к реке. Оглянувшись и убедившись, что за ним никто не наблюдает, он тихонько зашёл в воду, и замер от восхитительного ощущения воды, ласкавшей его измученное тело. Затем погрузился в воду целиком и дал волю жабрам. Почувствовав себя гораздо лучше, он вышел из воды и решил вернуться сюда ночью, чтобы подышать жабрами побольше. Да, это, конечно, не Дайнора или Старренское озеро и тем более не родное Большое Хрустальное озеро, но пока сойдёт и эта речушка, чтобы не засушить жабры окончательно. Из практики отца Эйрент прекрасно знал, что ихтифрогмены с необратимо засушенными жабрами жили весьма недолго. На вопрос Варинии, почему он мокрый, он сказал, что упал в реку. Потом он натаскал воды в бочку, а пока он делал эту работу, день уже успел закончиться, и Вариния позвала всех ужинать. На следующий день Эйрент встал с большим трудом, чтобы направиться на поля андириса. Сказать, что Эйрент уставал в первые дни, значило сказать ровно ничего. Хотя в Райдевине он регулярно упражнялся как в фехтовании, так и в других видах физических упражнений, но это было ничто по сравнению с теми физическими нагрузками, что он испытывал сейчас. На хозяйских полях, помимо андириса, росли и другие культуры — зерновые, овощные и фруктовые, так что крепостным Дорбиста работы хватало, как говорится, за глаза и за уши. Как ни увещевал Гиллий своего названого сына, сколько бы разговоров с ним ни провели другие крепостные, Эйрент ни в какую не желал подчиняться хозяину с его надзирателями и обращаться к ним как к господам и имеющим над ним и его жизнью власть. Неоднократно ему за это попадало, и не только поркой плетью: на случай особой непокорности крепостных у Дорбиста имелись и колодки на самом солнцепёке, и Эйрент чуть не отдал Касториосу душу, посидев в них. Но и после этого хозяева не находили управу на своего непокорного крепостного. Как-то раз Гиллий рассказал историю своей жизни. Он рассказал её Эйренту однажды вечером, когда тот лежал у себя на лавке, отходя от дня, проведённого после порки и сидения в колодках. Оказалось, он был закрепощён по ошибке, потому что был похож как две капли воды на убийцу, вместо которого Гиллия и схватили, затем судили и приговорили к закрепощению. А на воле у него остались жена и двое детей. — И неужели ничего нельзя было доказать? — недоумевал Эйрент. — Да тут никто ничего не успел бы сделать, — вздохнул Гиллий. — На меня все свидетели показали пальцами. Я пытался что-то сказать, но внешнее сходство меня с преступником сделало своё дело. И я оказался на крепостном рынке. Вот уже двадцать лет тому. Я даже счёт уже потерял, сколько меня раз продавали и покупали… Столько уж не живут… После своей весьма грустной шутки Гиллий замолчал, и воцарилась тишина, нарушаемая лишь шелестом кустов за окном и еле слышным плеском речных волн. А Эйрент в очередной раз задумался о хитроумных превратностях судьбы. — А как же твоя жена и дети? — спросил Эйрент. — А моя жена по законам Кертайи с моим закрепощением автоматически получила развод, — печально сказал Гиллий. — Но как? — продолжал допытываться Эйрент. — Если ты, как говоришь, они твои жена и дети, то такого не должно было случиться. — А судьям было всё равно, — произнёс Гиллий. — Они были абсолютно уверены, что жена и дети того убийцы, а следовательно, и мои. А когда меня купил Дорбист, то я женился на Варинии, которая к тому времени сама была вдовой. — Кошмар, — покачал головой Эйрент. Он думал, что это к нему судьба несправедлива, а оказывается, на свете есть люди, которые в несколько раз несчастнее его самого и к кому судьба гораздо несправедливее. — Эйрений, надо ложиться спать, завтра идём на хозяйские поля. Засыпай. В ту ночь Эйрент твёрдо решил бежать от Дорбиста. Несколько дней перед этим он хорошенько рассмотрел окрестности дома Гиллия, деревни и реку, которая протекала через деревни. Он рассчитывал по этой маленькой реке выплыть в большую, куда она впадала, а потом по этой большой реке выплыть в места более населённые. Украсть где-нибудь одежду, а потом на каких-нибудь перекладных добраться до Аштаориса, столицы империи и там найти посланника Девонгландена графа Ор-Гайнерта. Цепи на ногах он планировал разбить камнем. Наступила ночь, которую Эйрент выбрал для побега. Он постарался не заснуть, затем, стараясь не звенеть цепями, встал с лавки, выбрался в окно и очутился на траве, в изобилии росшей вдоль стен. Свежесть ночи окружила его, придала бодрости и сил. Он посмотрел наверх: иссиня-чёрный небосвод обняла алмазная россыпь звёзд. На небе присутствовала только одна из лун Кертагорта; её голубой свет печально лился на землю, придавая пейзажу меланхоличный вид. Всё: дома в деревне крепостных, деревья, заборы, единственная улица в деревне — имело фантастический голубой цвет. Но любоваться картиной было некогда. Эйрент тихонько, чтобы опять же не звякнули цепи, прошёл по дорожке, открыл калитку и выскользнул наружу. Он посмотрел вокруг в поисках камня, чтобы можно было бы разбить цепи на ногах, но ничего подходящего не увидел. Конечно, можно было бы вскрыть сарай, но Эйрент опасался, что скверные петли его дверей разбудят своим ужасающим скрипом всю округу. Ладно, потом он непременно что-нибудь придумает. Затем молодой крепостной спустился к реке, чьи чёрные воды с голубыми лунными бликами неторопливо скользили вдоль берега. Несколько шагов, и Эйрент очутился в воде, погружаясь всё глубже и глубже. Когда вода сомкнулась над его головой, он выдохнул воздух и начал дышать жабрами, которые благодарно открылись навстречу воде. Сделав несколько гребков руками, Эйрент постарался придать телу горизонтальное положение, чтобы плыть. Но всё те же оковы тянули его книзу, не давая этого сделать. Пришлось двигаться пешком по дну, помогая себе руками, благо река обладала довольно сильным течением. Благодаря течению Эйрент заметно быстро продвигался вперёд. По прошествии некоторого времени Эйрент увидел впереди деревянные опоры, смутно белевшие в толще воды. Он подплыл туда, уцепился и высунул голову над поверхностью воды. Стало светлее: взошла розовая луна Кертагорта, а судя по оранжевой полоске у горизонта, готовилась взойти и оранжевая луна. Эйрент посмотрел вперёд: там, у подножия опоры каменной ограды, опоясывавшей владения Дорбиста, виднелась полоса большой реки, и его сердце наполнила радость от близости цели своего пути, скорая свобода будоражила мозг. И Эйрент снова нырнул в в воду. Благодаря добавочному свету других лун, в воде действительно стало светлее. Вокруг сновали рыбы, очевидно, разбуженные вторжением человека в среду своего обитания; со дна поднимались колеблющиеся водоросли, очертания придонных крупных камней — ну, совсем как на дне Дайноры, разве что та была гораздо шире и глубже. Ладно, поплыли дальше. Как мог увидеть Эйрент, русло реки пошло вглубь, следовательно, её устье совсем близко. Эйрент постарался двигаться чуть быстрее, а река оказалась самой настоящей помощницей, словно подгоняя молодого человека к цели его пути. Вдруг его виски заломила страшная головная боль, а внутри появилось ощущение чужой магии. «Что это такое, в конце концов?!» ― подумал Эйрент. Неужели снова щиты?! Откуда?! Но факт оставался фактом: впереди имелась невидимая преграда, которая, несмотря на все отчаянные усилия Эйрента, не давала ему возможности продвинуться вперёд ни на шаг. Раздосадованный Эйрент попытался рвануться вперёд, но не тут-то было: до боли знакомый треск подтвердил его самые худшие предположения. Какая всё-таки это хитрая сволочь Дорбист, с досадой подумал о своём хозяине Эйрент. Надо же — он мага нанял, чтобы сюда магические щиты установить! И против кого — против бесправных крепостных, которые и так ходят закованные по ногам! С чувством глубокого разочарования от очередной неудавшейся попытки побега Эйрент двинулся назад, в дом Гиллия, своего названого отца. На сей раз его заботой было, чтобы его никто не заметил ни из крепостных, ни, Касториос упаси, из надзирателей и их подручных. Когда он туда добрался, ему удалось незамеченным проскользнуть в комнату и снова улечься на лавку. Казалось, Эйрент только закрыл глаза, как почувствовал, что его трясёт за плечи Гиллий: — Эйрений, пора вставать! Молодой крепостной открыл глаза: комнату заливал яркий свет. Затем, кряхтя от боли, но, тем не менее, неплохо себя чувствуя, он поднялся с лавки. В комнату вошла Вариния и осмотрела своего названого сына с ног до головы: — Эйрений! Ты почему мокрый?! — Купался, — только и сказал Эйрент. — Зачем? — в свою очередь, недоумевал Гиллий. — Мне стало душно и жарко ночью, — уклончиво пояснил Эйрент названым родителям. — Поэтому я искупался в реке. — Смотри только, не попадись никому, — произнёс, покачав головой, Гиллий. — Ты очень рисковал. Вдруг кому-то из надзирателей ночью вздумалось бы погулять? — Хорошо, — ответил Эйрент. О том, что он пытался сбежать, он решил никому до поры до времени не говорить. В тот день они работали на поле, где росли прочие, помимо андириса, другие культурные растения. Эйрент занимался тем, что собирал жуков-вредителей в посадках бандиры — это растение в виде невысокого кустарника, из красных плодов которого получали масло, а из чёрных корней — сахар. Эти жуки были жуткими тварями с жёстким панцирем, десятью ногами, каждая из которых оканчивалась какими-то когтями, и ещё тремя рогами на голове. Плюс эти жуки, как про них говорили остальные крепостные, были ядовитыми и норовили цапнуть человека, который брал их в руки. Этих жуков надо было сложить в специальную коробку, сделанную из части полого стебля крупного речного растения, а потом сжечь вместе с этой коробкой. Во время работы Эйрента не покидало глубокое чувство досады из-за того, что побег не удался. В его душе снова и снова возникало глубокое чувство разочарования, что свобода была так близка, что уже сегодня он был бы за несколько километров от усадьбы Дорбиста. Неважно, что ему пришлось бы передвигаться тайно, исключительно по ночам, неважно, что он должен был бы не попадаться никому на глаза в дневное время. Но это по-любому была бы свобода, вдали от взглядов хозяина и его ненавистной семьи и от плетей и колодок надзирателей. А теперь придётся временно смириться с нынешним положением и начать продумывать другой, более действенный, план побега. Эйрент подошёл со своей трубкой, битком набитой жуками, к большой жаровне, где уже горел огонь и вовсю тлели другне такие же трубки, источая зловонный запах горевших жуков. Запах был такой, как будто одновременно горела резина и что-то прокисшее. На жаре это ощущалось особенно удушливо и отвратительно. Бросив свою трубку в жаровню, он взял такую же, но пустую, и продолжил работу. Сказать по правде, за прошедшие с момента закрепощения четыре недели Эйрент мало-помалу начал привыкать к своему теперешнему положению крепостного. Единственное, с чем он не мог смириться никак, это относиться к хозяину и его семье, а также к надзирателям и их подручным с поистине раболепной вежливостью. Но походу, и те, и другие начали смотреть сквозь пальцы на такую дерзость со стороны строптивого и непокорного крепостного, и на время оставили Эйрента в покое. Потом они работали в плодовом саду, по краям поля, где обрезали ветки с деревьев пимианы. Пимиана представляла из себя дерево, цветшее оранжевыми цветками и приносящее плоды в виде белой груши, имевшей вкус банана с привкусом апельсина. Один из надзирателей, гор Ангрист, стоял неподалёку, посматривая на крепостных и поигрывая плетью. Эйрент сидел на толстой ветке и орудовал пилой, которой он с превеликим удовольствием отпилил бы головы Дорбисту и его семейке, а также надзирателям и их подручным. Но Эйрент тут же подавил это сиюминутное желание, иначе, если бы он претворил это в жизнь, его запросто запороли бы до смерти, а то и просто убили бы. Ветки падали вниз, а подростки и дети уносили их в сторону. Вдруг со стороны поля раздались крики и возникла суета, слышимые даже на таком расстоянии. С высоты своей ветки Эйрент увидел, что к гору Ангристу скачет отдалённо похожий на лошадь невиданный скакун — он представлял из себя скорее ящера, имевшего чешую только на голове, а на землю опирался аж тремя копытами. На скакуне прискакал гор Прангист, как Эйрент узнал позже — старший надзиратель. Гор Прангист оживлённо заговорил с гором Ангристом. Затем оба они продолжили разговор, посматривая на крепостных. Гор Ангрист рявкнул на крепостных: — Не бросать работу! И несколько раз выразительно щёлкнул плетью в воздухе. Затем гор Ангрист уселся в седло позади гора Прангиста, и оба они ускакали. Глядя на них, Эйрент остро вдруг вспомнил и Ротбара, и Сверта одновременно. Интересно, успели ли Арлин и Аксель унести ноги на Ротбаре… И как там Сверт… Из раздумий его вырвал голос Гиллия: — Эйрений, бросай работу! Эйрента не надо было уговаривать: он с готовностью спрыгнул на землю и спросил: — Что случилось? — Эээ, к хозяину сын, говорят, приехал. — Сын? — Да. И такой же несносный, как и папаша. ¬— А в чём же он такой несносный? — спросил Эйрент. Крепостные, пользуясь отсутствием надзирателей, общались сейчас свободно. В противном случае по их спинам сейчас вовсю гуляла бы плеть. Тем не менее, они поставили Нарвия, крепостного мальчишку, смотреть на поле и в случае чего, сообщить взрослым о появлении надзирателей. — Ох, — произнесла молодая, лет тридцати, крепостная, имени которой Эйрент так и не узнал, — он пьянствует, играет в листвянку, а уж здесь девушкам от него лишь беда. — Листвянку? — переспросил Эйрент. Сейчас он говорил по-кертайянски гораздо лучше, чем месяц назад, хотя акцент у него сохранялся. — Да, это они на деньги в городе играют, — пояснил Гиллий. — Скорее всего, он снова проигрался. — А часто он таким образом проигрывается? — поинтересовался Эйрент. — Иногда. Чаще всего ему везёт, — отвечал Гиллий, — и тогда у хозяев праздник. — А что бывает, если он проиграет? — спросил Эйрент. — Тогда хозяин выплачивает его проигрыш, — снова ответил Гиллий. — Так спокойно? — Да, — вмешался тут Газвий, который, как оказалось, жил в другой деревне. — Эйрений, негоже крепостному интересоваться жизнью хозяев. Мы принадлежим к разным мирам. Ты меня понял? — Да, — отвечал Эйрент, вздыхая от того, что ему снова напомнили о его нынешнем зависимом положении. Тут Эйрент посмотрел другими глазами на Газвия. Он был крайне удивлён, что купленный хозяином одновременно с ним крепостной так просто смирился с потерей свободы; казалось, что крепостничество всего лишь за прошедший месяц в корне изменил своё отношение к жизни, приобретя несвойственный его темпераменту фатализм.  А ведь в бараке, где все они тогда ожидали продажи, это был человек с искромётным юмором и неиссякаемым оптимизмом, скрашивая живому товару тягостные часы ожидания… — Надзиратели идут! — завопил Нарвий, выдирая Эйрента из неожиданно захвативших его размышлений. — Давайте-ка по местам, — сказал Гиллий. Все разбрелись по местам и продолжили работу, то и дело глядя на надзирателя, который на сей раз посматривал на крепостных странным оценивающим взглядом. Два дня для крепостных Дорбиста прошли, как обычно. На третий день всем до единого крепостным было велено выйти в поле и стоять там. Затем случилось и вовсе нечто экстраординарное. Стоявшие на поле крепостные, доселе мучившиеся догадками, со стороны моста через большую реку увидели странную процессию. Впереди на том же скакуне с чешуйчатой мордой возвышался сам Дорбист, причём, судя по всему, ящер такую массу выдерживал с трудом. Рядом на таком же ящере ехал весьма похожий на Дорбиста молодой человек с весьма понурым видом; за ним следовали все четыре надзирателя, а процессию замыкала открытая повозка типа кареты без верха. — Ну, что, Нариций, — обратился Дорбист к понурому молодому человеку, когда процессия поравнялась с крепостными, причём Эйрент стоял в первых рядах и отчётливо слышал весь их разговор. — Видишь, я снова буду продавать крепостных. Предупреждаю тебя, что этот твой проигрыш — последний. Потом я лишу тебя наследства! Ты меня понял?! — Да, отец, — уныло сказал Нариций. В карете находились жена хозяина Беридия и его дочь — Годерия, смотревшие на того молодого человека с явным неодобрением. Эйрента, стоявшего рядом с Гиллием и Арнием, при виде кареты передёрнуло: он вспомнил, как пару недель назад по приказу надзирателя, наверняка исходившего от хозяев, он явился к Годерии, в её изящно обставленную комнату, явившуюся контрастом к дому Гиллия. А о том, что потом произошло с ним наедине с ней, он всеми силами хотел забыть и выбросить из памяти.… До сих пор он ощущал её жёсткие руки, шарящие под его туникой, залезавшие пониже спины, затем задравшие тунику и зажимавшие всё, что находилось под ней ниже живота… Это было особенно гадко и унизительно. Но Эйрент как крепостной, не имел ни малейшего права ни сбежать, ни сопротивляться… Дорбист со своей «свитой» сначала остановился, разглядывая толпу крепостных, рассматривавших хозяина, а затем двинулся вдоль неё, оценивающе присматриваясь к отдельным из них. Остановившись у одного из крепостных, он сделал знак подручным надзирателя; те, ни говоря ни слова, связали несчастного, кидавшего на соседей отчаянные взгляды, и уволокли в сторону. Потом, к огромному изумлению Эйрента, его неожиданно схватили, связали и отвели в сторону его самого. Рядом он увидел Прингия, соседа Гиллия, и оба они с удивлением переглянулись. Эйрент даже не успел  обменяться взглядом с Гиллием и Арнием, ставших ему за этот месяц хорошими приятелями. — Прингий, — шепнул ему Эйрент. — Что всё это значит? — Нас продадут, Эйрений, — коротко пояснил тот и отвернулся. — Продадут?! — не поверил своим ушам Эйрент. — Кому? — Никто из крепостных не может это предугадать, — только и сказал Прингий, и Эйрент не мог с ним не согласиться. Снова продажа, снова быть живым товаром… Эйрент, сидя в группе крепостных, предназначенных к продаже, снова пребывал в состоянии шока. Вечером их, двадцать пять крепостных, согнали возле сараев на краю поля и как следует намыли. «Товарный вид, чтоб его», — с досадой подумал Эйрент, когда им выдали чистые туники и причесали волосы на голове. Потом их всех согнали в один большой барак, где все они стали ожидать отправки в неизвестность. В бараке было одно-единственное окно, куда всю ночь светила розовая луна Кертагорта. Под этим окном в свою последнюю ночь в усадьбе Дорбиста и сидел Эйрент, наблюдая, как смешивается голубой цвет восходящей луны с розовым, образуя чудесный сиреневый оттенок. Наблюдая за этими переливами, Эйрент услышал зовущий его с улицы громкий шёпот. В окне он увидел Гиллия и Варинию. У обоих было грустные лица. — Эйрений, мы пришли с тобой попрощаться. Мы поняли, что тебя продадут скоро… — Да, Гиллий… Мне очень грустно расставаться с вами, ведь вы делали мне только добро… — Мы о тебе тоже будем вспоминать только всё самое хорошее, — добавила Вариния. — Очень надеемся, что ты попадёшь к хорошему хозяину, который будет добр к тебе. — Я тоже, — проговорил Эйрент, борясь с подступившими слезами. — Не скучай. А вот тебе от меня на память, — сказал Гиллий, бросая что-то в руки Эйренту. Тот поймал предмет, и увидел, что это небольшая нагрудная статуэтка Касториоса на кожаном ремешке. Эйрент очень ей обрадовался, потому что его прежняя осталась лежать в карете, в которой его увозили из Дайвона… — Спасибо, Гиллий, — сказал Эйрент, надевая подарок. — Да хранит тебя Касториос, — сказал Гиллий, и они с Варинией благословили его. Затем ушли, и Эйрент долго стоял и провожал их спины взглядом. Наутро прямо возле барака остановилась крытая повозка, запряжённая всё теми же ящерами. До чего же эта повозка до боли напоминала фургоны Девонгландена! Гор Прангист остановился возле открытой двери барака и громко скомандовал, многозначительно щёлкая плетью: — А ну, все на выход! Быстро! В повозку всем сесть! Живо! Крепостные один за другим вылезли из барака и, подгоняемые плетью, переместились в повозку, которая заполнилась настолько, что там еле хватило места. Затем где-то впереди щёлкнула плеть, и Эйрент почувствовал, как повозка двинулась в пугающую для всякого подлежащего продаже крепостного неизвестность. Эйренту снова вспомнился фургон, на котором некогда путешествовало посольство Мэглянда, и снова вспомнились те, с кем он тогда путешествовал. И ему снова стало грустно. Всю дорогу крепостные негромко переговаривались, но Эйренту вовсе не хотелось принимать участие в этих разговорах.  В дороге им дали немного перекусить — выдали по небольшому кусочку хлеба. Вдруг повозка остановилась, её полог раздвинулся, впустив внутрь сноп яркого света, и снаружи послышался громкий голос гора Прангиста: — Сопровождаю партию крепостных из города Нангоса на продажу. Вот документы. — Прекрасно. Вот деньги. Полог снова закрылся, и повозка снова отправилась в путь. После целого дня пути поздно вечером они приехали в какой-то крупный город, улицы которого были залиты розоватым светом диковинных фонарей, выхватывавших из темноты фрагменты нарядных домов. Возле одного из домов, массивного здания, и остановилась повозка. Скорее всего, она остановилась возле чёрного входа в здание, потому что крепостным сразу велели выходить, заходить внутрь и спускаться по лестнице вниз, скорее всего, в подвал, скудно освещённый маленькими розовыми шариками. Бывшие крепостные Дорбиста уселись и легли на деревянный пол подвала, и измученный дорогой Эйрент сразу уснул, где сел. На следующий день в подвал пришли несколько незнакомых людей. Цепким взглядом один из них, богато одетый керт, оглядел невольников, затем знаком велел взять одного из них. Больше ни Эйрент, ни его товарищи поневоле этого человека не видели. Подобное повторилось с другими крепостными. Разговаривать на сей раз не хотелось никому; наоборот, в подвале воцарилась атмосфера тягостного ожидания. Крепостные лишь обменивались полными тревогой взглядами. Вот, в подвал зашёл тот самый богато одетый керт в сопровождении тех же самых сопровождающих. Некоторое время он стоял, пристально рассматривая придирчивым взглядом успевшую изрядно поредеть толпу крепостных. Наконец, он остановился глазами на Эйренте, который до этого сидел, исподлобья глядя на происходящее, но, тем не менее, замечая всё вокруг. — Берём вот этого! — решил он, и Эйрент с внезапным страхом уловил его устремлённый на него взгляд. Сопровождающие подошли к Эйренту и, подхватив его под руки, рывком подняли его на ноги. Молодому человеку ничего не оставалось, как следовать за ними. Он уже не видел, как остававшиеся крепостные проводили его взглядами. Его привели в обширный зал, заполненный рядами кресел. В креслах сидело множество людей — в основном, это были керты обоих полов, но встречалось немало и гортанов. Все они смотрели на помост, располагавшийся вроде сцены. На эту «сцену» по небольшой лесенке и втолкнули Эйрента. Затем этот керт подал знак подручным, с Эйрента сорвали всю одежду, и он оказался совершенно голым на всеобщее обозрение. Жгучее чувство стыда снова вспыхнуло в его душе, он снова пытался прикрыться руками, но подручные предусмотрительно связали их за спиной. — Многоуважаемые горы и гориссы! Представляю вашему вниманию следующий товар. Это молодой иноземец, как видите, на лицо весьма приятен, высок и хорошо сложен, вот, взгляните! Не смотрите на то, что на нём клеймо! Главное — смотрите, какой он из себя. Он плечист, без капли лишнего, прекрасно развит. Итак, начальная цена — пятьдесят рингисов! Эйрент стоял ни жив, ни мёртв. Вот к чему он точно не был готов — так это к публичным торгам. Казалось, этот керт говорит о нём как о лошади или каком-то предмете мебели. Зал загудел, и отовсюду послышались выкрики: — Шестьдесят рингисов! — Семьдесят рингисов! — Сто рингисов! — Сто рингисов — раз! Сто рингисов — два! — вмешался распорядитель, при каждой реплике два раза ударяя молотком в гонг. — Ну, же, смелее, берём красавца! — Сто пятьдесят! — выкрикнул справа худощавый моложавый керт с добродушным выражением лица в нарядной одежде, и Эйренту вдруг захотелось быть проданным именно ему. — Сто семьдесят! — воскликнул слева азартно улыбающийся гортан представительного вида. — Сто семьдесят — раз, сто семьдесят — два! — раздалось со стороны распорядителя, и он при каждой реплике два раза ударил в гонг. — Двести! — сказал керт, и Эйрент обратил внимание, что он глянул в сторону гортана. Казалось, все остальные участники торгов сдулись и более в нём не участвовали. — Двести тридцать пять! — послышалось из глубины зала женским голосом. — Двести пятьдесят! — громко заявил гортан. — Двести пятьдесят — раз! — сказал распорядитель торгов, снова сопровождая каждую реплику ударом в гонг. — Двести пятьдесят — два! Двести пятьдесят — три! Продано! Красавец иноземец продан достопочтенному гору н’Иргешу, поставщику домашней челяди в городе Аштаорис. Эйрент услышал название города, и обрадовался. Он поедет в столицу империи Кертайя Аштаорис! И тогда сможет добраться до графа Ор-Гайнерта! Правда, где там искать графа, он не знал…  Эти обнадёживающие мысли вспыхнули у него в мозгу, пока он наблюдал, как его новый хозяин, на сияющем чернокожем лице которого играла удовлетворённая улыбка, отсчитывает деньги распорядителю торгов. Эйрента вывели на задний двор всё те же подручные. Они привели его к н’Иргешу, который разговаривал с таким же, как и он, гортаном, одетым в типичную одежду кертайянского мага, только оранжевого цвета. Этот гортан держал в руке длинный посох, какие Эйрент раньше видел у дяди Нериана, у своего учителя господина Хилмиста и у графа Таргиана в Дайвоне. Интересно, где они сейчас… Что поделывают… Рядом с гортанами стояло ещё трое юношей и молодых людей, по-видимому, тоже крепостных. Они со страхом смотрели на гортанов. — Ещё одна ваша покупка, гор н'Иргеш, — сказал молоденький парнишка, по-видимому, один из работников аукциона. — Спасибо, — произнёс н'Иргеш. — Аррах, приступай. Аррах повёл вокруг себя посохом, сказал несколько слов и ткнул концом посоха в возникшее прямо в воздухе серое облачко. У Эйрента снова заломило в висках от чужой магии. Вдруг серое облачко всосало шестерых людей, раздался хлопок, и молодой человек невольно вскрикнул и зажмурился. Когда Эйрент открыл глаза, он обнаружил себя стоящим во дворе какого-то здания, весьма похожего на усадьбу Дорбиста, но декорированного большим количеством украшений в виде шпилей. Рядом с ним и тремя остальными крепостными стоял их новый хозяин и его друг маг. Хозяин смотрел в сторону дома и, казалось, кого-то оттуда ждал. За решёткой, отделявшей территорию дома от улицы, виднелась доступная взгляду Эйрента часть города, ещё раз напомнившая ему, что он находится в другом мире. Это был участок улицы, на противоположной стороне которой высились здания, состоявшие из множества балконов; арок, и шпилеобразных частей. К удивлению Эйрента, над улицами нависало порой переходивших друг в друга множество мостов и мостиков. Везде сновали прохожие, а в голубовато-жёлтом небе, где огромным желтовато-белым шаром сиял Айкарис, виднелись какие-то крылатые существа, настолько до боли напомнившие Эйренту мэгляндских мегафальков, что ему с силой сжало сердце, а на глаза от невыносимой тоски навернулись слёзы. Как ты там, мой Ротбар… Он почувствовал сильный толчок в бок, прямо в повреждённую жаберную крышку. — Что размечтался, холоп?! Эйрент вынырнул из созерцания улицы и своих размышлений. Рядом с ним стояла гортанка средних лет; её чёрное лицо, окружённое аккуратно уложенной причёской, рассматривало новоприбывших крепостных. Она стояла ближе всего к Эйренту, и толчок принадлежал именно ей. — Меня зовут горисса Моргиша. Я — экономка у вашего хозяина, достопочтенного гора Залаха н’Иргеша, в доме которого вы научитесь, как стать образцовыми домашними слугами. — Спасибо, Моргиша, — произнёс сам Залах н’Иргеш. — А если вы будете всецело мне повиноваться и выполнять то, что я вам прикажу, то вы потом будете проданы в лучшие дома Аштаориса. У Эйрента снова упало сердце, но на сей раз он принял новость о грядущей продаже с изрядной долей фатализма. В конце концов, кто он такой? Обычный крепостной, который не в силах распоряжаться своей судьбой и даже жизнью. Быть потом слугой? Что ж… Это даже лучше, чем жариться на полях… Хозяин ушёл к себе в дом, а вслед за экономкой крепостные прошли на сторону дома, противоположную улице. Там стоял простой домик, выглядевший гораздо скромнее, чем дом их нового хозяина. Они вошли в дом. Горисса Моргиша громко хлопнула в ладоши и крикнула: — Апитурн! На зов экономки спустился высокий худощавый человек, на первый взгляд очень похожий на чернокожего нового хозяина Эйрента, но имевший светлые волнистые волосы и внимательно смотревший на крепостных глазами с тёмно-жёлтыми радужками. Он был одет в одежду, характерную для высших сословий Кертайи: светло-зелёная туника с широкими рукавами, которые были схвачены повыше локтей драгоценными браслетами; она была изготовлена из знакомого материала, похожего на густой туман — это всё тот же ненавистный проклятущий андирис! Узкие светло-зелёные брюки из того же андириса схватывала ремнями всё та же обувь, средняя между остроносыми туфлями и сандалиями. Гардероб завершал широкий пояс, сверкавший драгоценными камнями. В руке этот человек держал вполне понятную для любого крепостного вещь: короткий широкий ремень на рукоятке, которую он многозначительно поглаживал ладонью. — Новые покупки гора н’Иргеша? — спросил он по-кертайянски с непонятным акцентом. ­— Да, гор Таэссен, — отозвалась горисса Моргиша. — Прекрасно, — произнёс гор Таэссен. — Всё, оставляю вас, — сказала горисса Моргиша, затем удалилась. — Итак, — обратился гор Таэссен к четверым крепостным. — Меня зовут Апитурн Таэссен Пирвис, для вас — гор Таэссен. А вообще, к своим хозяевам вы должны обращаться не иначе как «господин». В ваших интересах стать образцовыми домашними слугами. Начнём завтра же. А кто не знает ­— пеняйте на себя. И он засмеялся. Затем вызвал нескольких крепостных, на сей раз обычных кертов. Они принесли новичкам одежду — совершенно новые туники и сетчатые туфли. Затем Эйрент и его товарищи поневоле впервые за несколько дней более-менее нормально поели жареного мяса, кашу с пряностями и ароматный напиток. После этого их отвели в спальню, вмещавшую десять человек, где уже спало шестеро людей. Новички гора н’Иргеша легли на широкие, но низкие кровати и сразу уснули.