Глава 2

      Чтобы покинуть больницу, необходимо было пройти через горы бумажной волокиты.              Невилл справился со всем. Он говорил с Пэнси, о Пэнси и за Пэнси с какой-то подозрительной для самой Пэнси добротой и легкостью.              Пока Невилл и Гермиона стояли, склонив головы над инструкциями по домашнему уходу, списком пищевых добавок и дозировками рецептурных зелий, Пэнси отвела Дафну в сторону и предположила, что её болезнь можно вылечить, если кто-то просто снимет лапшу с её ушей. Драко и Дафна проглотили по дозе Веритасерума, убеждая её, что, поскольку они все взрослые работающие люди, у них едва ли хватит сил организовать посиделки в пабе, что уж говорить о жестоких и многоступенчатых розыгрышах, требующих участия ночных медсестёр.              Пэнси всё равно что-то беспокоило. Не получив никакого подтверждения своей гипотезы о грязных розыгрышах, она вынуждена была сделать вывод, что у неё, скорее всего, начинает развиваться шизофрения. Тут Гермиона влезла в разговор без приглашения, чтобы сказать, что у Пэнси нет психологических проблем, если только она не хочет обсудить свой избегающий привязанностей тип личности, чего Пэнси уж точно не хотела.              Нельзя было отрицать, что она получила серьёзную травму, а затем исцелилась, очевидно, ценой огромных усилий со стороны Гермионы. Гораздо менее правдоподобным был тот факт, что она вышла из этого испытания, не имея никаких воспоминаний о человеке, который знал её Министерский номер страхования наизусть.              — А вы не могли бы просто рассказать мне то, чего я не помню? — спросила она. — Хотя бы вкратце. Может, я и сама тогда начну вспоминать.              Все присутствующие обменялись многозначительными взглядами. За последние двадцать четыре часа Пэнси научилась ненавидеть многозначительные взгляды. Они означали, что ей сейчас будут разъяснять то, что и так было очевидно для всех. Будто она — капризный ребёнок, устроивший истерику из-за запрета пить воду из аквариума с золотыми рыбками. А тот факт, что именно Гермиона Грейнджер брала на себя большую часть объяснений, делал ситуацию ещё невыносимее.              Медленно, словно обучая непослушных младенцев технике переворачивания с живота на спину, Гермиона объясняла основы работы нейронных связей и воспоминаний.              — Каждый раз, когда ты достаешь из памяти воспоминание, — Гермиона указала на информационный буклет в руках Пэнси, на котором был изображён рисунок разрезанной вдоль мультяшной головы в профиль, помеченной пояснительными стрелками, — ты рассматриваешь его, улучшаешь, добавляя какие-то детали, а затем возвращаешь назад. В нашем случае воспоминание либо совсем отсутствует, либо у тебя просто нет к нему доступа. Если бы мы рассказали тебе о событиях из твоего прошлого, то всё, что ты услышишь, будет запечатлено в твоём мозгу как единственно правильная версия. Та же проблема с Омутом памяти. Ты просто потеряешь оригинал — твоё личное воспоминание о событии. То есть настоящее, с твоей точки зрения.              — Когда это происходит, — подхватил Драко, — твои интимные личные истории кажутся такими же нереальными, как сказки. Если мы расскажем какие-то незначительные эпизоды твоей жизни — это ещё ничего, мы все обычно воспроизводим прошлые воспоминания как маггловское кино. Но если речь идёт о важных, формирующих воспоминаниях или если мы заменим твои воспоминания о нескольких годах жизни на наше видение этих лет… — его взгляд метнулся к Невиллу, — это оставит в тебе постоянное чувство нереальности. И очень навредит психическому здоровью в долгосрочной перспективе. Но, с положительной стороны, в таком случае ты сможешь начинать каждую историю из жизни словами: «Жили-были давным-давно…» — и это будет уместно.              — А мои собственные воспоминания вообще там? — спросила Пэнси. — Есть ли смысл ждать их? Или это уже tabula rasa?              Веко Гермионы дёрнулось, и она призналась, что не знает.              Невилл, до этого опиравшийся о стойку регистратуры и слушавший каждое слово, начал действовать, упаковывая личные вещи Пэнси в дорожную сумку.              — Я никогда не встречалась ни с чем подобным, — сказала Гермиона. — Но я вполне допускаю возможность, что какая-то подсказка или триггер, о котором мы не знаем, откроет шлюзы. На данный момент я твёрдо уверена, что ожидание под наблюдением — наш единственный этичный вариант.              Пэнси происходила из очень старых кровей и ещё более старых денег, а это всегда идёт рука об руку с враждой и интригами. Люди её круга воспринимали ожидание и наблюдение как особую форму развлечения. Но она уже ощущала, как туман нереальности сгущается вокруг неё, и не видела вреда в том, чтобы дать своему разуму пару пинков.              Ранее этим утром с помощью искусного кокетства и лести она узнала у Дафны, что Невилл — лейтенант пожарной команды и что он учился в Хогвартсе. В тот момент, когда Дафна раскусила Пэнси, она резко замолчала, и было невозможно вытянуть из неё ещё хоть слово. Хотя Пэнси очень хотелось узнать больше подробностей.              Раздражённая, она решила во что бы то ни стало выведать все секреты, которые по праву принадлежали ей. Но когда Пэнси размышляла о лейтенанте — её лейтенанте, боже! — и пыталась оценить его с точки зрения детектива, у неё ничего не выходило.              Всякий раз, когда он смотрел на неё, все проницательные и беспристрастные мысли растворялись в розовой дымке.              Уже через пять секунд после того, как она увидела его после пробуждения, Пэнси поняла, что скорее умрёт, чем сознательно причинит ему вред. Через двадцать четыре часа она уже точно знала, что, если возникнет необходимость, она лично загрызёт любого человека, желающего ему зла. Это чувство выходило за рамки даже того, что она испытывала по отношению к своим самым близким людям.              Всё это лишь доказывало, что никто не пытался с ней шутить и что у неё не было нервного срыва ни в традиционном, ни в сексуальном рок-н-ролльном смысле.              Нервный срыв Пэнси был тайным и необнаружимым.              На какое-то мгновение Пэнси позволила себе запаниковать. Она потеряла то, что, возможно, никогда не вернётся, и понятия не имела, хочет ли она этого возвращения или нет.              Но мгновение прошло, и этого было достаточно. Оборвав себя на полпути к отчаянию, Пэнси распрямила плечи и встряхнула волосами, убранными в высокий хвост.              Неважно, насколько разбита чашка в пословице — пора было идти домой и выяснить, что можно сделать, чтобы её склеить.              И Дафна, и Драко по отдельности предложили ей место для проживания, если она захочет. Пэнси ценила их заботу, но ни один из этих домов не был тем, в котором она действительно жила. Казалось, что уже лучше было просто сорвать этот пластырь невежества с раны замешательства и позволить ему подсохнуть в воздухе трудных истин.              Хотя с её ногами всё было в порядке, её заставили сесть в инвалидное кресло с плетёной спинкой и позволить санитару отвезти её к входной двери, что дало Пэнси возможность заполнить анкету — отзыв о пребывании в больнице Святого Мунго. Персонал получил от неё высшие оценки, но в поле для комментариев Пэнси написала, что цвет стен навевал ощущение пребывания в пузыре из соплей, а матрас был таким же мягким и удобным, как утыканный гвоздями булыжник. С удовлетворением она опустила анкету в ящик на стойке регистрации.              До момента выписки Пэнси никогда не задумывалась, где находится её дом. И только тогда, когда её вывезли через парадную дверь, вышвырнули из кресла, словно её задница горела, и когда она встала рядом с Невиллом в точке аппарации Святого Мунго, Пэнси поняла, что не имеет ни малейшего представления, куда они направляются.              До этого она никогда не стояла к нему настолько близко. Близость позволила сделать очень важные открытия. Например, было очевидно, что, если когда-нибудь возникнет такая необходимость, Пэнси сможет подняться на цыпочки и лизнуть его сосок.              — Тебе придётся… — Он взглянул на Пэнси и поправил её сумку на своём плече. — Гермиона предложила парную аппарацию, поскольку ты всё ещё восстанавливаешься.              — Поскольку я слаба, — горько сказала Пэнси. И это было правдой. У неё действительно кружилась голова. А ещё её взволновала мысль о соске, и она очень устала. Когда Невилл предложил ей свой локоть, она крепко ухватилась за него.              Ей хотелось выпить чашку чая, съесть тарелку печенья и понежиться в обжигающей ванне до тех пор, пока с неё не смоются все следы жалости к себе. Пэнси мысленно начала составлять список уютных и утешительных обрядов, которые должны были войти в её Ритуал Ванны и Печенья. В это время её разум лениво смешивал слова «Пэнси Паркинсон», «лейтенант Лонгботтом» и «дом», а затем для смеха приправлял получившийся результат образами ванны и её груди, покрытой мыльной пеной. Паника разлетелась в её душе, как вспугнутая стая лондонских голубей.              — Подожди, — заволновалась Пэнси, — а куда мы...              Знакомое ощущение дёрнуло её за пупок, и улица возле Святого Мунго исчезла.              — ...идём?              Под ногами у Пэнси захлюпала заболоченная трава. Она поскользнулась и уже начала падать, но Невилл схватил её за руку и поднял легко, как тряпичную куклу.              — Извини, — произнёс он. — Дом позволяет аппарировать только в те места, которые просматриваются из бойниц башен. Мне нужно было предупредить заранее.              Трава была заболочена, потому что росла на краю оборонительного рва, заполненного водой.              Слова Пэнси + Невилл, написанные в розовом блестящем дневничке с нарисованными вокруг сердечками, казались настолько же неправдоподобными, как и сэндвич с арахисовым маслом и луком на ржаном хлебе.              Но это ни в какое сравнение не шло с тем, что находилось по другую сторону рва.              — Я живу в грёбаном замке? — Пэнси упорно не желала смотреть на Невилла, хотя и чувствовала, что он за ней наблюдает.              — Мы живём, — поправил он. — На самом деле это укреплённое поместье, но это так, нюансы.              На слове «мы» тошнота Пэнси триумфально вернулась на последних минутах матча.              Пэнси втайне надеялась, что сможет узнать свой собственный дом. И сейчас её надежда рухнула. Ничто из того, что она видела перед собой, не навевало воспоминаний. Вероятно, потому, что она никогда не видела ничего подобного. Пэнси спрятала свою печаль подальше и расправила плечи. Существенным фактом было то, что он привел её домой в замок. Как и большинство замков, этот был невероятно странным. Очень маленьким, но всё же замком.              Обхохочешься.              Коренастое сооружение уютно разместилось посреди старого леса — человеческий архитектурный каприз, оставленный на съедение дикой природе. За рвом, на другой стороне осыпающейся, увитой плющом куртины, возвышалась зубчатая башня. Из неё торчала башенка поменьше, как рудиментарная конечность. Она напоминала перископ, торчащий из покрова деревьев. Пэнси разглядела пики крыш и множество ветхих печных труб, попыхивающих уютным белым дымом, словно старик, покуривающий трубку в своём любимом кресле.              Каменный мост перекинулся через ров и вёл к торхаусу, почти полностью поглощённому кустами вьющихся роз. Пэнси прошла вдоль рва, игнорируя Невилла, следовавшего за ней тенью, с протянутой в попытке предотвратить её падение рукой.              Она пересекла мост и прошла через защитные чары в арке. Чары пропустили её без труда, но Пэнси почувствовала, как кожа покрылась мурашками. Во внутреннем дворе она остановилась, нахмурив брови в недоумении.              Она жила в заросшем винегрете начала второго тысячелетия. На западе возвышалась башня из серого камня, замеченная ею над куртиной раньше. Башня была соединена с центральным холлом и жилым блоком, который никак не мог определиться, какой стиль он хочет представлять. По всей видимости, он просто выбрал стиль под названием «Много окон!» и полностью посвятил себя этому делу. Выступающая башня на восточной стороне здания, похоже, была поздней пристройкой, сделанной из неровного, поросшего мхом кирпича и увенчанной выступающим каркасным вторым этажом, похожим на шляпку гриба в стиле эпохи Тюдоров. Плющ, глициния и вьющиеся розы наперегонки соревновались в том, кто первым сожрёт фасады, а из гниющей прошлогодней листвы, скопившейся на куртине, прорастали оптимистичные саженцы.              Слово сад совсем не подходило тому, что предстало перед Пэнси во дворе. Это была буря красок, застывшая в своём пике под чарами Стазиса.              Фруктовые деревья росли в один ряд вдоль внутренних стен. Сотни видов цветов, которые Пэнси даже не смогла бы назвать, взрывались в клумбах бесчисленными оттенками позднего лета — розовым, фиолетовым и жёлтым. Каждый стебель был похож на бегуна-марафонца в последнем рывке перед финишной лентой, торопящегося и истощённого. Стебли изо всех сил пытались прорастить как можно больше бутонов, которые никогда не раскроются — неудачные попытки преодолеть наступающий период увядания и сна.              — Это твоя работа? — Пэнси махнула рукой в ​​сторону цветочного беспорядка перед ней. — Я не помню у себя талант к садоводству.              — Ты... — Невилл нахмурился. Затем уголок его рта приподнялся, словно он вспомнил что-то забавное. — Ты отлично справляешься с гномами, — искренне сказал он. — Это действительно полезно.              Пэнси задумалась о том, как бы быть действительно полезной в саду Невилла, следуя по дорожке через двор. Она остановилась у входа в замок — тяжёлой деревянной двери с безвкусной ромбовидной лепниной. Рука замерла на задвижке замкá.              — Можно?              — Конечно, — ответил Невилл. — Это же твой дом.               Входя внутрь, Пэнси ожидала увидеть прохладный, гулкий зал XII века: шерстяные гобелены, потолочные балки, лоснящиеся от дыма, засиженные блохами волчьи шкуры и широкоплечих мужчин с поникшими усами в бархатных шапках, жующих куски красного мяса с кончиков ножей.              Скинув обувь в коридоре, Пэнси попала в прихожую, залитую светом.              Солнечный свет, словно водопад, лился сквозь огромные, обрамлённые камнем соборные окна над лестницей. Вместо холодной комнаты из серого кирпича её приветствовала широкая винтовая лестница из полированного дерева, ведущая наверх, к захватывающим дух декоративным потолочным конструкциям.              Через открытую дверь на первом этаже Пэнси попала в холл, похожий на аккуратно свитое гнёздышко с деревянными панелями, великолепными персидскими коврами, вышитыми подушками на полу, плюшевыми креслами и мягкими диванами. В нишах возле гигантского резного деревянного камина были расставлены свечи, а под каждым окном в подвесных контейнерах и в вазонах росли комнатные растения. Пустой совиный насест с латунным колокольчиком стоял у открытой створки окна.              По всему периметру комнаты шёл балкон, на который можно было попасть по современной кованой лестнице. На балконе стояли аккуратно организованные книжные полки от пола до потолка, обслуживаемые передвижными стремянками. И то ли Пэнси, то ли Невилл явно питали страсть к симпатичным и полезным корзинкам, которые были расставлены буквально везде — около камина, за диваном и на столешнице в кухне, которую Пэнси увидела через открытую арку.              В доме не пахло девятисотлетней пылью и плесенью — только пчелиным воском, дровами и сушёными травами.              — Дом был таким, когда мы его нашли? — спросила Пэнси с надеждой.              Невилл рассмеялся.              — Боже, нет.              — Сколько всего из этого мы, — она снова попробовала новое слово на вкус и не нашла его неприятным, — сделали?              — Всё это. Даже Чарли Уизли считал, что мы перестарались, но я не уверен, понимает ли кто-нибудь из них, насколько ты хороша в своей деятельности.              Пэнси хорошо помнила свою деятельность: реставрация, помощь разбитым красивым вещам засиять светом былой славы. Или даже ярче — в случае замены искусственных камней драгоценными.              Тот факт, что Невилл знал о ней так много, хотя она так мало знала о нём, поразил её до глубины души. Пэнси решила, что нужно быть подальше от него, потому что она желала быть очень близко, и это пугало.              Она прошла по комнате в благоговейном трепете, ни к чему не прикасаясь. Остановившись у камина, где слабо потрескивал огонь, она залюбовалась резными гротесками, обрамляющими очаг: строгими лицами, раскрашенными яркими средневековыми красками; вьющимися листьями и цветами; резвящимися лесными животными. Ступая тихо без особой на то причины, Пэнси осторожно проверила каждый проход в зал — словно пугливая мышь, ожидающая непрошеного кошачьего сюрприза. Но обнаружила только различные домашние прелести. Здесь были просторная кухня, кладовая, шкаф для летающих мётел, шкаф для чистящих мётел, прачечная и голландская дверь в конце каменного прохода, верхняя распахнутая половина которой открывала вид на сад, лес и поля за его пределами.              На коврике у двери стояли две пары чёрных резиновых сапог; одни были размера Пэнси, а другие — намного больше.              В правой передней части головы вспыхнул фейерверк боли, и Пэнси с силой нажала кончиками пальцев на висок.              Невилл, стоявший недалеко от неё, нахмурился.              — Мигрень?              — Думаю, мне нужно прилечь.              Рука Невилла поднялась и опустилась в неуверенном, судорожном движении — словно он хотел сделать что-то, но не знал, что именно.              — Конечно.              Он проводил её обратно в фойе и повёл вверх по центральной лестнице, затем нагнул голову, пробираясь по проходу в деревянно-кирпичную комнату на самом верху восточной башни.              Невиллу действительно пришлось согнуться, проходя под арочным дверным проёмом в конце коридора, в то время как Пэнси легко прошла в полный рост, дрожа всем телом, как потревоженное желе.              Невилл привел её в огромную спальню.              Комната имела форму неровного шестиугольника, на каждой из сторон которого было по несколько окон. Все эти окна в данный момент были открыты нараспашку, впуская в спальню последние вздохи уходящего лета. В нишах и на карнизах окон процветали растения. Они трепетали под дуновением ветерка, доносившего снаружи запахи сухой травы и прозрачной воды.              За зоной отдыха, находившейся около каменного камина, стоял центральный элемент комнаты — огромная кровать с балдахином и резными колоннами. Она была застелена свежим постельным бельём и аккуратно заправлена.              Воздух в комнате был свежим, тёплым и сладким, но, как только Пэнси переступила порог, она почувствовала необъяснимую затхлость. Она не была реальной, это Пэнси знала точно, но эта затхлость была здесь, заполняя пространство между физическим и нематериальным. Словно мысль о тепле вызывала в теле ощущение, которое не было теплом, а давление предвкушения — чувство, которое не было давлением. Все эти ощущения как будто решили не спрашивать у Пэнси разрешение проходить сквозь неё, когда им вздумается, пронизывая конечности, щекоча и натягивая кожу, делая её более восприимчивой и внимательной ко всему и вся, что было на уме у этих ощущений.              Сердце забилось чаще.              Пэнси закрыла глаза. Я устала, подумала она. Очень, очень устала.              Призрачные жар и давление немедленно утихли. Когда Пэнси снова открыла глаза, комната выглядела спокойной и даже немного грустной — почти извиняющейся, как если бы комнаты могли чувствовать раскаяние.              Порыв ветра всколыхнул короткие прозрачные занавески на окнах, и Пэнси услышала едва уловимый шелест, похожий на шёпот:              — Спи… спи... спи...              Пэнси умоляюще посмотрела на Невилла. Никогда за всю свою жизнь она не хотела ничего больше, чем лечь в эту большую чистую кровать.              — Можно?..              — Она твоя, — снова сказал Невилл.              Он поставил вазу с георгинами из больницы на тумбу у кровати, затем вернулся к двери и замер, неловко приоткрыв рот. Наконец он сказал:              — Я перенёс свои вещи в Западную башню. И снял защитные заклинания с двери, чтобы ты могла наложить свои собственные, — он указал на дверь позади себя, — но, если ты не против, я думаю, лучше оставить её открытой. На случай, если тебе понадобится моя помощь в чрезвычайной ситуации. — Он указал на двери по обе стороны кровати. — Там шкаф и ванная.              Мысль о том, что придётся выселить Невилла из его собственного жилища, ни разу не приходила Пэнси в голову. Ведь это было очевидно, что он не посмеет сейчас лечь с ней в одну кровать. Они должны были обсудить это несколько часов назад.              — О, нет! — вскрикнула она и замахала руками в знак отказа. — Тебе нужно остаться в своей постели!              Невилл замер.              — Западная башня меня более чем устроит, — продолжила Пэнси. — Мне всё равно, где спать.              Выражение его лица стало нечитаемым.              — Я могу спать где угодно, — продолжила она, — лишь бы под матрасом не было острых как бритва вулканических скал, как в некоторых больницах. Давай. — Она потянулась к сумке, всё ещё висящей на плече у Невилла. — Я уверена, что смогу сама туда добраться.              — Нет.              Пэнси никогда не слышала, чтобы он говорил так твёрдо. Это был почти приказ, но добрый, как если бы исходил от щедрого и справедливого монарха. Это заставило волосы на затылке Пэнси встать дыбом от приятного волнения.              Невилл ощутимо расслабился и поставил сумку у двери.              — Так будет лучше, — добавил он своим обычным мягким тоном. — Если ты не будешь здесь спать, полетят пух и перья. Мне потом все уши прожужжат.              — Что ты имеешь в виду?              Невилл улыбнулся.              — Давай поговорим об этом, когда ты поспишь.              — Если ты когда-нибудь захочешь поменяться...              — Я не собираюсь меняться.              — Ладно.              Пэнси с опозданием осознала, что они только что поспорили, и она проиграла спор ещё до того, как он начался. Она сдержала яркую вспышку шока. Отбросив все дальнейшие сомнения, она направилась прямо к кровати.              Пульсация в висках переросла в чудовищный гул. В какой-то момент во время своего короткого путешествия через комнату она перешла Рубикон приличий. Не испытывая ни малейшего стеснения, Пэнси скользнула между мягкими как пух простынями огромной супружеской кровати и обняла одну из дюжины подушек. Всё было в точности так, как надо: ни слишком мягко, ни слишком твёрдо. Матрас был плотный и прохладный, а простыни — светлые и шероховатые, высушенные на солнце и благоухающие лимонами.              Невилл подошёл к кровати и протянул ей зелье. Пэнси быстро выпила его, закрыла глаза и замычала, как самая маленькая в мире корова, от облегчения, прокатившегося от живота к макушке, снимающего напряжение и вызывающего приятное покалывание в коже головы.              Через некоторое время дверь со щелчком захлопнулась.              Где-то снаружи вдалеке были слышны овцы. Они монотонно блеяли по очереди, словно спорили, как лучше сбалансировать низкую инфляцию и экономический рост. В конце концов овцы замолчали, вероятно, придя к согласию по поводу вкуса клевера. Неподалёку радостно залаяла собака.              Лёгкий бриз зашелестел в кронах деревьев.              — Ну что ж, — прошелестели ветер и листья вкрадчивым мягким шёпотом, — я точно знаю, что ты можешь выглядеть лучше.              Потребовалось некоторое усилие, но Пэнси подняла веко.              — Что?              Никто не ответил, только паук плёл свою паутину в углу открытого окна. Она в полудрёме наблюдала за ним без каких-либо мыслей, пока её мозг не заметил, что нити паутины складываются в буквы:              

П Е Н Ь С И

      

С В А З Р А Щ Е Н Е Л

             Паук поднялся на один ряд вверх, затем снова вниз, прокладывая две последние длинные нити, которые превратили букву «Л» в «М».              Пэнси была слишком измучена, чтобы осмыслить происходящее. Видимо, пауки дерьмово разбирались в орфографии. Ну и ладно, а кто разбирается? Пэнси подумала, что благодарность будет более чем уместна.              — Спасибо. — Она вдохнула приятный запах лавандового хозяйственного мыла. — Чёрт, я же собиралась принять ванну.              — Тебе следовало это сделать, — прошептал ветер. — Он бы получил огромное удовольствие.              Пэнси попыталась определить акцент, но не смогла. Он звучал как северный.              Она зевнула настолько широко, что у неё, скорее всего, появилось больше двенадцати подбородков.              — Ты из Ньюкасла?              Ветер презрительно фыркнул в пологе кровати.              — Нет. Иди спать.              Пэнси так и сделала.              В её сне была жаба.