Глава 3

      В некотором царстве, в недалёком государстве Пэнси умерла.              Если говорить точнее, она задохнулась.              Предмет до сих пор находился в её горле. Он был круглый и жëсткий и остро впивался в нежные стенки её трахеи. Несомненно, это был драматический конец, тихий и безжалостный.              Этот сон был хорош тем, что начался не с мелодрамы, а сразу с посмертия — тихо и мирно. Всё, что нужно было делать Пэнси, — лежать на спине с закрытыми глазами, прижимая к груди удушающий букет лилий, и надеяться, что она выглядит трагично и изысканно.              Если не считать раздражающий Пэнси предмет в её горле, смерть оказалась на удивление успокаивающей. Никто больше не мог попросить её сделать то, что она делать не хотела. Ей больше никогда не придётся вылезать из постели в промозглый февральский понедельник. Исчезла необходимость в светских любезностях. Больше никогда не будет переживаний и неудобств, связанных с маленьким мочевым пузырём и мучительным ожиданием театральных антрактов. Пэнси уже начала размышлять о том, стóит ли жизнь в физическом теле всех этих мытарств, когда вдруг почувствовала резкое, сильное давление на живот. Оно вонзилось прямо в солнечное сплетение, по направлению к позвоночнику, а затем резко изогнулось вверх, траекторией напоминая рыболовный крючок. Это было похоже на финальный апперкот от чемпиона мира по боксу в самое уязвимое место живота Пэнси.              Затем последовал ещё один удар.              И ещё один.              Жизнь в физическом теле не просто переоценена.              Она ужасно переоценена.              Пэнси закашлялась, и застрявший предмет выскочил из её горла. Она открыла глаза.              — Ну вот и всё, — сказала Гермиона.              Пэнси еще раз громко покашляла, уже просто назло, вытерла слёзы с глаз и моргнула.              Гермиона Грейнджер нависла над ней, оседлав бёдра.              А, так это эротический кошмар?              Нет, слава богу, все были одеты.              По этому случаю на Гермионе была её форма целителя, поверх которой был накинут белый халат. Она взяла Пэнси за запястье затянутой в синюю перчатку рукой и уставилась на свои наручные часы.              — С возвращением, — добавила она.              Пэнси подавила рвотный позыв.              Они обе находились внутри... чего? Это был прозрачный ящик, достаточно большой, чтобы в нём можно было лежать. Крышка ящика была приоткрыта и подпёрта палкой.              Драко стоял рядом, одетый в зелёную униформу больницы Святого Мунго, облокотившись на крышку ящика и вертя палочку между длинными белыми пальцами как придурок.              — Показатель кислорода на девяносто трëх процентах и повышается, — объявил он и хрустнул сочным двухцветным яблоком.              Гермиона протянула руку за голову Пэнси и, порывшись на дне ящика, достала толстую монету достоинством в сто галлеонов, покрытую пятнами крови.              — Вот и наш преступник.               Сильно откашлявшись, Пэнси выплюнула ещё две монеты того же номинала на белую атласную подушку под её головой.              — Какого хрена?              — Столько золота ещё никому не приносило пользы, — заключила Гермиона. Она ткнула большим пальцем в сторону Драко. — Вот тебе наглядный пример.              — Я никогда не давился своим золотом, — запротестовал Драко.              — Вообще-то давился, — парировала Гермиона.              Драко пожал плечами и откусил ещё кусок яблока.              Пэнси похлопала Гермиону по бедру.              — Свали с меня, Грейнджер!              — Подожди, я работаю над этим, — Гермиона ухватилась за плечо Драко для поддержки и, не очень торопясь, выбралась из ящика. — Вот такую благодарность я получаю за спасение человеческих жизней.              Пэнси села.              Ящик оказался гробом.              Он был целиком выполнен из прозрачного стекла, обит внутри белым шёлком и стоял на мраморном возвышении посреди лесной поляны. Пэнси была одета в платье непонятного исторического происхождения — с облегающим лифом, пышными рукавами-фонариками с разрезами и огромной юбкой из обивочного бархата.              — Вытащите меня из этой грёбаной штуки прямо, блядь, сейчас, — приказала она.              Пэнси была миниатюрной. Платье весило около двадцати килограммов.              Драко схватил её за талию и приподнял, недовольно ворча, борясь изо всех сил с океаническим объёмом верхней юбки, оборчатых нижних юбок, деревянных обручей и разнообразной свисающей отделкой, пока, наконец, не освободил её и не поставил на землю.              Пэнси встала на ноги, ощутимо покраснев и оказавшись лицом к лицу со зрителями.              Тут даже не нужно было считать. Их было семеро. Каждый держал в почтительно опущенных руках остроконечную шляпу. У всех были пышные рыжие бороды, свисающие до груди, — даже у девушки.              Здесь был крутой старший Уизли, Уизли со шрамами от ожогов, чопорный зануда Уизли, двое купи-одного-получи-второго-за-полцены Уизли, Рональд и Уизлетта — все одетые в рубахи, бриджи и чёрные ботинки с круглыми носами и блестящими золотыми пряжками.              Тот, что был с палкой в заднице, возвёл глаза вверх и прокричал:               — Узрите! Наша принцесса не умерла, она всего лишь спала! — Он помахал шляпой. — Ура!              — Нет, она была мертва, — заверил Драко.              — Так поднимем же наши кубки за чудо современного целительства! — воскликнул крутой Уизли с татуировками на обеих руках.              — Вы просто люди, которые мне снятся, — спросила Пэнси, — или это какое-то групповое нападение с применением Легилименции? Я могу и буду выдвигать обвинения.              — Нет, это всё твои фантазии, Паркинсон, — сказала Джинни. — Довольно унизительные, на мой взгляд. Хотя платье отличное.              — Чтоб ты подавилась, — ответила Пэнси.              Она задрала подол, развернулась на каблуках шёлковых туфелек и, топая, скрылась за деревьями.              В сопровождении весенних жаворонков, весело щебечущих друг с другом, лающей собаки и лохматых коров, мычащих вдалеке, она вышла из леса и попала в прекрасный ухоженный сад великолепного замка цвета розовой ракушки. Пэнси скорее проглотила бы целую тысячу галлеонов, чем призналась в этом вслух Гермионе Грейнджер, но замок действительно выглядел как клубничная сказка. Подсознание Пэнси не поскупилось на вычурные украшения. Внешне замок был щедро усыпан нишами и арочными окнами, словно сыр «Эмменталь», а конические крыши башен сверкали изящной медной черепицей.              Пэнси торопливо зашагала по гравийной дорожке, минуя кусты душистых персиковых роз и мраморные статуи нимф, навечно застывших в моменте, когда они выливают свои кувшины в чернильную гладь фонтана.              Оглянувшись на лес позади себя, она обнаружила, что он изменился. Не осталось и намёка на тропинку, по которой она шла с поляны. Скрюченные деревья, казалось, срослись друг с другом ветвями, а в просветах между ними копошились тени. Пение птиц поглотила гнетущая тишина.              Пэнси направилась к двустворчатым открытым дверям и оказалась в прекрасной, наполненной воздухом и теплом оранжерее, с железным каркасом и отделанным чёрным и белым мрамором полом. Оранжерея была похожа на клетку для птиц в стиле Викторианской эпохи.              Пэнси села на один из ситцевых диванчиков и закрыла лицо руками.              — Это всё неправильно, — пробормотала она.              В ответ ей раздалось тихое кваканье.              Под широкой пёстрой листвой комнатного растения сидела жаба. Пэнси не умела определять виды жаб, но, кроме своих внушительных размеров, эта казалась ничем не примечательной. Её пятнистая пупырчатая кожа была влажной. Горло двигалось в такт дыханию, а когда она моргала, глаза, казалось, проваливались внутрь головы, словно их складывали на хранение.              — Что ты хочешь? — спросила Пэнси.              Жаба квакнула.              — Это всё, что ты можешь сказать в своё оправдание?              Жаба подмигнула.              Пэнси подмигнула в ответ. Она надеялась, что это не жест, приглашающий к брачным играм.              — Никакой помощи от тебя. Зато отлично увлажнённая кожа. Молодец.              Жаба отвернулась и уползла в тень под заросли фиговых деревьев в горшках.              

***

             Когда Пэнси проснулась, было уже далеко за полдень.              Рядом с кроватью стоял стакан воды со льдом, а прямо на кровати поверх одеяла лежала корзиночка, сплетённая из мха и сухой травы. Пэнси пододвинула её к себе ногой и обнаружила, что она наполнена всякой всячиной. Здесь были необычные веточки, фиолетовые цветы-колокольчики, красная стеклянная бусина в форме сердца, пушистые коробочки семян, свернутая в шарик фольга от жвачки, детская резинка для волос с синими пластмассовыми шариками и шипастая коричневая шишка.               Пэнси переставила корзинку на прикроватную тумбочку, стараясь не потревожить её содержимое. Она выпила воду в три глотка, похрустела льдом, пока стакан наполнялся, и вторую порцию пила уже медленно, зевая между глотками.              Широкая мягкая кровать была тем местом, которое человек покидает только по принуждению. Но приятный травянистый аромат выманил её из-под одеяла и направил в ванную.              Если садоводство считать некоторой формой самовыражения, то коллекция растений, которую садовник выращивал исключительно для собственного удовольствия, кое-что о нём говорила. В этом самом интимном уголке Невилл решил усложнить себе жизнь.              Возможно, он был мазохистом. Но уж точно непревзойдённым мастером своего дела.              По всей комнате стояли горшки с редкими видами растений, но он явно отдавал предпочтение орхидеям. Ему удавались не только простые гладкие пурпурные цветы, которые обычно дарят на день рождения бабушке, но и причудливые виды ярких расцветок и с гофрированными лепестками. Пэнси с восхищением разглядывала эти странные, неземные цветы. Одни напоминали насекомых с перечно-жгучими крыльями, другие — горохово-зелёных пауков с весёлыми мордочками, а третьи — крошечных белых птичек с полупрозрачными крылышками, застывшими в вечном полёте.              Под распахнутыми окнами стояла ванна на когтистых ножках, достаточно большая для трёх обычных человек, или одного большого и одного маленького. От пены в ванне поднимался целебный аромат, а на столике в пределах досягаемости ленивого купальщика лежали полотенце и мочалка, тарелка с домашним печеньем с заварным кремом, горячий чай с молоком в синей чашке со сколами и потрёпанная, распухшая от пара книга «Пленница чародея» Сапфирины Сэндс, принадлежавшая Пэнси.              Пэнси не помнила, чтобы когда-нибудь в жизни так быстро сбрасывала с себя одежду.              Ей казалось, что она смыла с кожи всю болезненную липкость ещё в больничном душе, но не чувствовала себя полностью чистой. Температура воды в ванне была идеальной, слегка обжигающей в начале и медленно остывающей в процессе, так что к тому времени, когда Пэнси доела печенье и проглотила чай, вода стала приятно тёплой, идеальной для чтения романов.              Страницы с пятнами от чая были всего лишь в одном Репаро от полного распада. Медленная смерть книги от регулярного перечитывания началась в тот момент, когда тринадцатилетняя Пэнси стащила её с прикроватной тумбочки своей матери. Она загнула обложку, и тёмный маг Рейвендер Мортгаст, прогуливающийся в утренние часы, чтобы дать отдохнуть беспокойному уму, дошёл до середины своего полуночного лабиринта. Уже через три страницы он застал непокорную юную ведьму Уиллоуинн, которая с мечом матери и в одежде брата срывала запретные серебряные ягоды с дерева Эльвеншейд. Но как только Рейвендер связал руки Уиллоуинн над головой магической верёвкой, что сильно отдавало эротическим подтекстом, у Пэнси запульсировало в висках. Она отложила книгу, намочила тряпичную мочалку и прикрыла ею глаза.              Примерно в середине книги у Уиллоуинн тоже есть сцена в ванной — если быть точнее, в заколдованном озере, — где Рэйвендер впервые видит её обнажённой. Её волосы, высвобожденные из-под шапки брата и расплетённые из кос, словно медно-золотой водопад, струились ниже талии и стекали по обе стороны от её «небольшой, упругой, похожей на яблоки груди». В главах от лица Рэйвендера он восхищался видом веснушек, украшающих её кожу. Он мог думать только о том, чтобы нарисовать запретные руны по всему её телу или заняться с ней сексом. У Пэнси была только одна веснушка, чуть левее её...              — Что именно она имеет в виду под «грудью, похожей на яблоки»? — произнёс бесстрастный голос.              Пэнси дёрнулась, выплеснув на пол массу воды. Она свела ноги под остатками пены, схватила мочалку с глаз и прикрыла ей свои торчащие, бледные, едва ли размером с ладонь, сиськи.              В раме открытого окна, удобно устроившись, сидел мужчина.              Блики света и тени играли на его лице. Ему было вряд ли больше двадцати, у него были узкий благородный нос и печальные глаза. Тёмные волосы парили вокруг его головы, как водоросли, подхваченные невидимым течением, и следовали за каждым движением мужчины. Его кожа была белой, как морская пена, а губы, веки и ногти — бледно-голубыми. Он был похож на прекрасный труп, виднеющийся зимой сквозь лёд на озере, только вот труп не смотрел бы таким долгим изучающим взглядом на яблочки Пэнси, пока она принимала ванну.              — Призрак, — заключила Пэнси.              Призрак посмотрел на неё, а затем сказал:              — Скверная маленькая ведьма. — Он переключил своё внимание на призрачную сине-зелёную копию «Пленницы чародея», лежавшую у него на коленях. — Молю, полагает ли Сапфирина, что эти фруктовые перси являют собой Платоновский идеал груди, или это значит, что они странной формы?              Плакса Миртл, отъявленная извращенка, постоянно подкрадывалась к людям в ванной старост, но ей ни разу не хватило наглости ставить под сомнение выбор слов в любовном романе.              — Кто ты? И почему ты здесь? — Пэнси опустилась в воду по самый подбородок. — Я принимаю ванну.              Призрак уставился на неё с неподдельным удивлением. Его глаза меняли цвет, переходя от почти прозрачного к тёмному и обратно, как будто попеременно затенялись или освещались его мыслями по мере их течения. Долгое время они оставались угольно-чёрными, затем он покачал головой. Словно стакан с водой, в котором осел осадок, его глаза прояснились и приобрели поразительный голубой цвет, который, должно быть, имели при жизни. Теперь же они были бесцветны, как чистый кварц.              Он закрыл призрачную книгу и вышвырнул её в окно, рубашка на нём развевалась вокруг тела при каждом движении. Призрак соскользнул с карниза, как пловец, скатывающийся в бассейн по надувной горке, и оттолкнулся от стены пальцами ног.              — Мне довелось узреть всё то, что ты могла бы мне предложить, и даже больше, миледи. — Его брюки облегали каждый мускул на ногах, когда он проплывал мимо ванны. — Воистину меня не узнаёшь? — Приблизившись к раковине, он перевернулся в воздухе и сел на столешницу. — А твоего господина и повелителя? Твоего доброго мужа?              Пэнси посмотрела на него поверх бортика ванны и покачала головой.              — Господи Боже, смилуйся над нами, — пробормотал призрак. — Не мудрено, что нет желания у него об этом говорить. Возможно, нет и сил.              Это был тот же голос, который Пэнси слышала, когда засыпала. Теперь, когда она полностью проснулась, он казался не столько ветром, сколько тем, кто говорит со дна пустой банки, или голосом, который хорошо слышен под водой.              Белая рубашка, бриджи, господин — он был не из Ньюкасла. Он был примерно из 1590 года.              — Как тебя зовут? — Пэнси положила подбородок на край ванны. — И когда ты утонул?              Настойчивое чириканье привлекло её внимание к подоконнику как раз в тот момент, когда воробей уронил стебель с крошечными фиолетовыми цветками рядом с орхидеей в горшке, гордо распушил перья и улетел.              Вот и один из подозреваемых по делу о корзинке с лесным мусором на её кровати. Пауки плели буквы, птицы приносили цветы — интересно, что же будет дальше? Поющие полевые мыши?              — Поистине вульгарный вопрос, — ответил призрак.              — Твоё имя тоже вульгарно?              Он бросил на неё оценивающий взгляд и выпрямился.              — Меня зовут Лоран.              Он произнёс это с самым претенциозным французским акцентом, какой только можно вообразить.               — Нет, это не правда, — возразила Пэнси.              Не-Лоран повернулся к зеркалу. Его отражение хмуро посмотрело на неё.       — Лоуренс Линдси Бертрам, ты, мелкое карманное недоразумение.              — Без титула?              — Четвертый сын.              — Я выхожу из ванны, мистер Бертрам, — сказала Пэнси.              Лоуренс жестом пригласил её продолжать.              — Если только стая сорок не влетит в окно и не обернёт меня полотенцем, что уже кажется мне вполне возможным, — пояснила Пэнси, — то я буду голой.              — Сие зрелище нисколько не побеспокоит меня, — заверил Лоуренс.              — Зато меня побеспокоит.              — Что ж, — Лоуренс оттолкнулся от столешницы и поплыл к ближайшему окну. — Я тотчас же отправляюсь к своему рву.               Прежде чем Пэнси успела произнести ещё хоть слово, он перелетел через подоконник и скрылся из виду.              Полотенце было тёплым от согревающего заклинания. Завернувшись в него, Пэнси открыла шкафчик над раковиной и громко застонала, глядя на обилие средств по уходу за кожей. Как только она добилась такой степени увлажнения, какую только можно было ожидать после перерыва в процедурах, она зашла в гардеробную.              Одну четверть комнаты занимали полки для обуви, а ещё половину — платья. В чужой стране, которая была её собственным домом, она с облегчением обнаружила неоспоримые доказательства своего здесь проживания.              Последняя четверть шкафа была пуста.              Пэнси обыскала комод в поисках нижнего белья, открывая ящики так аккуратно, словно каждое движение может сдетонировать взрывчатку.              Время, проведённое в ванне, дало ей возможность обдумать дальнейшие последствия их совместного проживания. Перспектива реального секса, в отличие от того, о котором она читала в книгах, всегда заставляла её нервничать. Он казался ей хлопотным и липким занятием. Но Пэнси нравилось её тело, и ей нравилась мысль о том, что оно может понравиться и другому человеку. Она не возражала против секса. И они с Невиллом спали в одной кровати. По общему мнению, особенно мнению Дафны, люди, занимающиеся сексом как в одиночку, так и с другими, часто использовали разные подручные средства.              А это значит, что в любом ящике шкафа или коробке может поджидать целый эротический арсенал. А что, если она найдёт что-то не совсем безобидное? Невозможно было подготовиться к тому, что она могла обнаружить неопреновый костюм для бондажа с капюшоном на молнии или коллекцию метровых флуоресцентных фаллосов.              Она не нашла ничего.              Ни масок. Ни фаллосов.              Только нижнее бельё.              Его было очень много. Естественно, оно было красивым. Но оно было только таким — красивым. Цветочные узоры, оборки, вышивка и скромные кружева лежали в её ящиках. Она вытащила всё. Здесь было так же много полупрозрачных и открытых комплектов, но все они до единого были пригодны для повседневного использования. Такие вещи она надевала, чтобы доставить удовольствие себе, а не для того, чтобы, по её мнению, мужчина, проживший несколько лет в браке, мог бы найти их привлекательными.              Новый страх заставил её тщательнее рыться в собственных вещах. Она выдвинула каждый ящик и обыскала каждую отдельно стоящую коробку в шкафу. Под кроватью, в прикроватных тумбочках и в углах каждой полки и шкафа в ванной она нашла только носки, чулки, духи, украшения, случайный моток тонкой мягкой пряжи, большая часть которой спуталась, и несколько опрометчиво купленных шляп.              За полчаса попыток разнюхать хоть что-то о собственной жизни она не нашла даже одного тюбика смазки со вкусом вишни.              Неужели Невилл убрал все свидетельства их сексуальной жизни вместе со своими рубашками на пуговицах? Похоже, он действительно заботился о том, чтобы Пэнси было комфортно. Это был бы заботливый жест.              Пэнси оказалась в ловушке между двумя противоречивыми тревогами.               Её первым и самым насущным поводом для беспокойства была почти полная уверенность в том, что Невилл, человек, которого она знала меньше тридцати шести часов, не только видел её обнажённое тело, но и вступал с ним в отношения. У неё не было ни единого воспоминания о себе, занимающейся сексом хоть раз, не говоря уже о многолетних отношениях. Это означало только одно. В какой-то момент за последние восемь лет она связала себя узами брака с первым человеком, с которым у неё была интимная связь, и этим человеком был Невилл Лонгботтом.              Второстепенным, но с каждой минутой всё больше растущим поводом для беспокойства было то, что он занимался с ней сексом, но ему это не нравилось.              Дафна всегда твердила о важности новизны в спальне. Пэнси не обнаружила никаких свидетельств их супружеских совместных усилий привнести что-то новое. Означало ли отсутствие вибратора то, что она жила в браке без секса? Или, что ещё хуже, в браке без страсти, подпитываемом только ежемесячным обязательным сексом в миссионерской позе при выключенном свете? И если это так, то почему? Он хотел новизны, а она нет? Или наоборот? Нравился ли Пэнси секс? А ему? Нравился ли ему секс с ней?               Она могла бы спросить Невилла, человека, второго имени которого она даже не знала, — тебе нравилось трахать меня до того, как я тебя забыла?              И почему для неё так важно, чтобы ему нравилось?              Безошибочно узнаваемые звуки маггловской музыки и аромат пряностей отвлекли её от размышлений и позвали вниз.              Когда она вошла в кухню, Невилл стоял к ней спиной. Он с лёгкостью работал у плиты, высыпая нарезанные овощи и приправы на шипящую сковороду.              Пэнси не могла отвести от него взгляд.              Он снял свой свитер. Всё в нём заставляло её кожу покалывать как от электричества: его непослушные волосы, его рост, его талия, его руки, то, как его простая облегающая футболка подчёркивала ширину его плеч и рельеф мышц под ней.              В углу на проигрывателе крутилась маггловская пластинка. Пэнси вспомнила, как Грейнджер пыталась установить всевозможную маггловскую электронику в их общем общежитии на восьмом курсе. Она придумывала разные ухищрения, пока не остановилась на простом плетёном железном коврике с рунами поглощения магии. Один коврик на каждое устройство обеспечивал достаточную магическую защиту для работы беспроводного телефона, отвратительных белых пластиковых вычислительных устройств под названием «комп», которые, по словам Гермионы, были удачной покупкой, портативного музыкального плеера с наушниками и любимого проигрывателя Драко в общей комнате, который Гермиона назвала устаревшим, но всё ещё имевшим большой спрос.              Проигрыватель на кухне выглядел гораздо старше, но Пэнси была уверена, что он гораздо качественнее того, который Драко сломал много лет назад.              Бас, гитара, барабаны и мужской голос лились из колонок, установленных в углах под потолком.              Невилл подпевал мужчине из динамиков.              — У меня так много любви, о, пчёлы завидуют мне. — Он двигался в такт музыке с лёгкой развязностью, от которой у Пэнси заныло в животе. Танцуя, он помешивал еду на сковороде, делая паузы, чтобы напевать в конец деревянной ложки: – О! Я... думаю... ты... скажешь... Ооо! Что может заставить меня чувствовать себя так? Это моя...              Пэнси прочистила горло.              — Ужин пахнет чудесно.              Ложка упала на пол.              — Чёрт. — Футболка Невилла задралась, когда он наклонился, чтобы взять ложку, обнажив участок кожи. Он поднял на неё глаза. — Прости.              — Не надо, — сказала Пэнси. — Это была моя вина. Я не хотела тебя напугать.              Невилл убавил звук и встал рядом с проигрывателем, запустив руку в волосы.              — Это паэлья. И зелёный салат. Немного вина, если хочешь. Гермиона сказала, что не больше половины бокала.              — О! — Желудок Пэнси одобрительно заурчал. — Я обожаю испанскую кухню.              Невилл кивнул.              — Конечно, ты это знал, — отчаянно пытаясь хоть как-то реабилитироваться, она спросила: – А что ты любишь есть?              Пэнси прикусила язык с такой силой, что у неё заслезились глаза. Именно такие вопросы задавали четырёхлетние дети, не обладающие богатым воображением. Если бы у них было свидание вслепую, он бы попросил счёт сразу после закусок.              Взгляд Невилла метнулся куда-то вниз. Уголок его рта дернулся.              — Блины. С большим количеством масла.              В этот раз его взгляд медленно прошёлся по её фигуре. Он рассматривал её неторопливо, как будто ему было вполне комфортно так открыто смотреть на неё, и он имел на это право.              — Это платье тебе очень идёт.              Это было простое тёмно-синее хлопковое платье. Но оно сидело на ней как перчатка и хорошо сочеталось с безразмерным кардиганом, который она выбрала из множества джемперов.              Он достал сито и отмерил стакан риса.              — Как твоя голова?              — Хорошо.              Пэнси остановилась возле пробковой доски, увешанной открытками, приглашениями и уведомлениями о событиях.              — Начала немного побаливать, как раз в тот момент, как я дочитала до самого интересного момента в книге. И я встретила призрака.              — Хорошо! Которого... — Невилл застыл, держась одной рукой за край раковины. — Пока ты была в ванне?              Среди предстоящих мероприятий были «Осенняя Ярмарка Министерства Магии: Еда, Игры и Развлечения для всей семьи», а также ежегодный «Бал в канун Дня Всех Святых» у Драко.              — Мне показалось, что это было для него чем-то обыденным, — заметила Пэнси. — И это наводит меня на мысль, что мы и раньше так делали.              — Да, у вас двоих что-то вроде... — Он помахал ситом, подыскивая слова.              — Книжного клуба в ванной для бледных сучек?              — Что-то в этом роде. Прости, я должен был предупредить тебя. Я сказал Лоуренсу, что ещё слишком рано. Это нечестно по отношению к тебе. Я поговорю с ним ещё раз.              — Ты идёшь на ярмарку? — спросила она.              Невилл высыпал очищенный рис в кастрюлю.              — Я нужен там, чтобы поработать в палатке первой помощи в пятницу.              — А как насчёт субботы?              Пэнси покраснела от смущения. Она надеялась, что это прозвучит непринуждённо, но вышло так, будто четверокурсница по ошибке намекнула старосте, что не откажется от приглашения на вечеринку в честь Дня святого Валентина в Хогвартсе.              — Я не планировал… — он перестал помешивать. — Ты хочешь пойти? Я просто по привычке прикрепил объявления. Честно говоря, я даже не смотрел на них.              — Если тебе не интересно, не нужно…              — Интересно! — перебил он. — Мне очень интересно. Мы пойдём. В субботу.              Овцы заблеяли в полях за окном, когда он потянулся за банкой с бульоном.              — Чьи это овцы? — спросила Пэнси.              Невилл улыбнулся, и где-то внутри неё разом зажглись все огоньки. Он накрыл сковороду крышкой и убавил огонь.              — Хочешь их увидеть?              В проходе, ведущем к саду на заднем дворе, он натянул джемпер кремового цвета, который был на нём в больнице тем утром. Затем, стоя бок о бок у голландской двери, они оба надели резиновые сапоги.              Овощи, кулинарные травы и лекарственные растения росли в небольшой теплице за замком. На огороженном участке за рвом длинными рядами были посажены поздние летние овощи, патрулируемые курами в низком загоне. За огородом простирался лес, а за ним — пастбища, окружённые каменными стенами.              Когда они подошли к ближайшему пастбищу, навстречу им трусцой выбежало небольшое стадо овец в коротких шубках.              — Чьё это поле? — спросила Пэнси.              Невилл выдернул длинную травинку с семенами. Щурясь на послеполуденное солнце, он опёрся локтями о наклонный каменный выступ на стене и лениво намотал травинку на кончик мизинца.              — Я не хочу тебя расстраивать.              — Тогда скажи, что это не твоё поле.              Пэнси перегнулась через стену и протянула руку. Одна за другой овцы тыкались бархатными носами в её ладонь и фыркали в поисках зерна, которого там не было.              — Скажи, что это не твои овцы.              — Это не моё поле, — ответил Невилл.              — Хорошо.              Не просто хорошо — отлично. Её новая реальность не была такой уж чуждой.              — Оно наше.              Всё вокруг было окрашено в измученный осенний жёлтый цвет: подстриженная шерсть овец, неухоженная трава, древний камень, мягкие локоны каштановых волос Невилла. Пэнси погладила овцу за ухом и посмотрела на её странные зрачки-щёлочки, расположенные параллельно земле.              — Скажи, что это не твои овцы, — повторила она.              Невилл снял с пальца накрученное кольцо из травы.              — Они твои, Пэнс.              Вся надежда понять, где она находится и как сюда попала, улетела, как упавшая конфетная обёртка.              — Почему у меня пять овец?              — Есть некий минимум. Но, видимо, это скользкая дорожка.              Овца жевала манжету кардигана Пэнси. Пэнси подумала об обнаруженном мотке ниток в дальнем ящике шкафа. Она мысленно пересчитала корзины, стоящие в гостиной.              — Что это за скользкая дорожка?              — Э-э-э... пряжа.              На соседнем поле залаяла собака.              — Это моя жизнь. — Пэнси хотела сказать это твёрдым голосом, чтобы убедить себя. Но прозвучало так, словно она перед кем-то извинялась.              Невилл положил кольцо из зелёной травы на стену рядом с ней. Верхушка с семенами на его ободке выглядела словно россыпь драгоценных камней. Очень тихо он сказал:              — Пожалуйста, не нужно её ненавидеть.              Пэнси закрыла глаза. Затем снова открыла их.              — Как их зовут?              — Двое сзади — Геката и Немезида. Остальные — тройняшки. — Невилл обхватил ухо одной овцы своей большой ладонью.              — Тисифона.              Он положил ладонь на морду второй овцы с шерстью пепельного цвета.              — Алекто.              Третья овца лизнула его запястье своим мускулистым розовым языком.              — И Мегера.              — Фурии.              Пэнси вытерла щёки рукавом. Она взяла кольцо из травы и сунула его в карман кардигана.              — Вы усложняете всем жизнь, дамы?              Собака залаяла снова, гораздо ближе, чем раньше.              — О, боже! — Невилл повернулся, присел и раскинул руки. — Что же ты натворил, приятель?              Чёрно-белая собака летела к ним вдоль стены. Приблизившись, она вскочила на ограждение, проворно, как кошка, пробежала по его длине, спрыгнула вниз и увернулась от Невилла.              Пёс бросился под ноги Пэнси, и она камнем упала рядом с ним. Он постоял, упал, снова встал, затем лёг на спину и стал извиваться в траве в лихорадочном возбуждении, пока его лапы скользили по голым голеням Пэнси.              У него был один глаз. Он лизнул её колено. Он был уже не совсем молод.              Пэнси согнулась пополам и уткнулась лицом в белый мех, покрывающий его шею. Он недавно побывал около горящего дерева и лошадей. Он лизнул её в ухо. Она скривила лицо. Он лизнул её подбородок.              — Я знаю, — сказала она, — я знаю, — потому что так оно и было.              Невилл присел рядом с ними на корточки и рассыпался в извинениях, как протекающий насос.              — Тебе не следовало быть здесь, глупая ты тварь. Боже, Пэнс, мне так жаль. Он со вчерашнего дня у Картеров, я не знаю, как он вырвался. Я знаю, каково это, парень, но возьми себя в руки, она тебя не узнаёт. Ну же. Всё хорошо. Пойдём.              — Всё хорошо, Уоллес, — произнесла Пэнси.              Её замирающее сердце нашло поддержку в имени.              Давным-давно в конце ухабистой дороги на ферме на вершине холма, где продавали яйца и шерсть Машам, жил пёс. Он был меньше своих сестёр и даже меньше буханки хлеба. У него был толстый тёплый живот, и он пах свежим молоком. Он родился с одним глазом.              Фермер сказал: «Этот мальчик захочет, чтобы его гладили чаще, чем будет пасти овец». Пэнси предпочла воспринять это как похвалу.              — Всё хорошо, — сказала она, — Уолли, любовь моя, всё в порядке. Я больше не уйду.              В следующем году ему будет шесть лет. Время так быстро пролетело.              Одного глаза было более чем достаточно.              Она обхватила кулаками его уши, и гладила их, и снова гладила, и плакала в его шерсть.              — Ты мой хороший мальчик, — говорила она.              Хороший мальчик, хороший мальчик. Она повторяла это до тех пор, пока смысл не исчез из слов, а звук не стал ассоциироваться ни с чем, кроме него.              Перед глазами у неё всё расплывалось. День закончился, и небо было оранжевым. В воздухе пахло овцами, дымом и шафраном, холодным началом осени и засыпающим летом. Её добрый муж закрыл глаза рукой.              — Тебе не достаточно тепло? — спросила она.              Согревала ли она его?              Под аккуратно сшитым джемпером плечи Невилла вздрагивали.