Глава 5

      — Я не люблю боль, — сказала Гермиона.              — Да неужели? — Пэнси моргнула, прогоняя белые пятна перед глазами, оставшиеся от проверки фонариком.              — Это одна из самых сложных проблем в маггловской медицине. Сморщи-ка нос. — Гермиона продемонстрировала, что нужно сделать, и наблюдала, как Пэнси повторяет её движения. — Хорошо. Теперь покажи зубы. Отлично. Твои лицевые нервы в порядке. К счастью, магия подарила нам действительно превосходные средства для обезболивания. Ещё одна этическая проблема, имеющая отношение к Статуту о Секретности, но мы можем пока отложить это обсуждение.              — Отличная идея, — протянула Пэнси.              Присев на краешек кресла для пациентов цвета засоленного корнишона, Невилл рассеянно крутил на пальце обручальное кольцо.              — А что насчёт явных приступов абсанса?              — Акцио карта Пэнси Паркинсон. — Не глядя, Гермиона протянула руку и перехватила в воздухе толстую медицинскую папку с именем Пэнси. Она открыла её и достала сводку результатов анализов. — Никаких признаков лихорадки или инфекции, и твоё сканирование исключило эпилептическую активность мозга. Я полагаю, ты перенесла психогенные неэпилептические припадки, ну, или кратко, ПНЭС.              — А, — заключила Пэнси. — У меня просто был пенис.              — Это функциональное неврологическое расстройство, которое мы иногда наблюдаем как последствие травмы. — Гермиона, всегда пребывающая в движении, оседлала свой вращающийся табурет так, как будто собиралась уехать на нëм по коридору навстречу следующему оздоровительному приключению. — Травма остаётся в наших телах. Твои приступы явно психосоматические. Тело пытается сказать нам что-то, что не может быть сказано устно или мысленно.              Если это было так, то тело Пэнси молча совершало ничем не спровоцированное насилие.              — Приступы представляют собой нечто важное с точки зрения эмоций или воспоминаний, — пояснила Гермиона. — Посттравматический стресс также играет роль в возникновении головной боли. Все эти эпизоды связаны между собой.              — Жизнь со мной делает всё только хуже? — спросил Невилл.              — Я не буду съезжать. — Пэнси воткнула свой флаг в эту землю с удовлетворяющей убеждённостью. Её пенис был точно не от Невилла, так что ей не обязательно было держаться от него подальше.              — Конечно, ты не съедешь, — вмешался Невилл. — Но я мог бы. Если я вызываю у тебя приступы, то я должен. И это не обсуждается.              — Никому не нужно съезжать, если только вы сами этого не хотите, — вмешалась Гермиона. — Мне совершенно ясно, что жизнь в этом доме оказывает существенную поддержку твоему ментальному здоровью. Множество удобств и милых созданий, приносящих покой. — Она повернулась на табурете и неловко потянулась, чтобы достать новое перо из ящика стола. — Я выпишу тебе список специалистов по психотерапии, специализирующихся на травмах, которых я лично рекомендую. Тем временем соблюдай режим сна, не пей много чая и ешь овощи. Гуляй побольше. И вяжи! Столько, сколько захочешь. Это великолепное средство для снятия стресса.              — Свяжу по-быстрому несколько детских джемперов, хорошо? — предложила Пэнси.              — Теперь по поводу зелий. Есть настойка для общего поддержания настроения, которая мне очень нравится. Давай сохраним приём добавок, продолжим использовать обезболивающие зелья по мере необходимости и добавим ежедневную микстуру против мигрени. И, если ты не против, — Гермиона постучала себя по виску, — я бы ещё хотела осмотреться.              С покорным вздохом Пэнси открыла сумку.              — Я захватила свою собственную наволочку. Постельное бельё здесь — полное дерьмо.               

***

              Гермиона прикрыла глаза ладонью, защищая их от ярких лучей жёлтого солнца в пасторально-голубом небе Пэнси.              — Интересно.              Пэнси нахмурилась.              — В твоих устах самые обыденные слова звучат как обвинение.              — Я не хотела тебя обидеть, — заверила Гермиона. — У тебя же здесь лабиринт! Разве это не интересно?              Пэнси скрестила руки на груди и притворилась, что ничуть не удивилась, обнаружив, что террасный сад в итальянском стиле на территории её ментального замка сменился высокой живой изгородью из самшита. Её длинная зелёная стена заполняла весь вид перед ними, прерываемая только арочной деревянной дверью в центре.              — Откуда ты знаешь, что мы сможем найти выход? — спросила Пэнси.              — Мы могли бы проверить с одной из твоих башен.              — Не думаю, что это действительно имеет значение. Люди же не могут навсегда потеряться во сне, правда?              — Не могут, — ответила Гермиона. — Если только ты не в коме или не под действием проклятия, то худшее, что может случиться, — ты увидишь мерзкий ночной кошмар.              — Так, ладно. — Пэнси стиснула зубы. Если Невилл смог проявить героизм, достойный фрески, то она могла бы попытаться не быть трусливым ребёнком, особенно когда ей ничто не угрожало в физическом плане. — Вперёд, навстречу страхам.              По мере приближения к изгороди они всё больше осознавали, насколько она огромна. Даже если бы одна из них встала на плечи другой, они не смогли бы дотянуться до верха. Изгородь простиралась на долгие метры по обе стороны от обветшалой двери, прежде чем изогнуться и скрыться из виду. Какое бы строение ни находилось за ним, оно могло быть размером в половину поля для квиддича или даже больше.              Дверь была установлена в арочном проёме в кустарнике. В углу проёма паук был занят плетением паутины. В центре неё печатными буквами было написано:              

A D D S O O N

             Растерянное выражение лица Гермионы было величайшей редкостью.               — Аддсун? Это тебе о чём-нибудь говорит?              — Я не думаю, что он закончил с буквой М, — ответила Пэнси.              Как она и сказала, паук потянул кусочек шёлка вниз, чтобы закончить последнюю букву, затем бросил нить и застенчиво скрылся из виду среди листьев самшита.              — Adsum, — произнесла Гермиона. — Сумма? Нужно что-то быстро подсчитать? Сумму? Бухгалтерию? Тебе это о чём-то говорит?              — Adsum, — ответила Пэнси. — Это латынь, а не арифметика. Пауки просто не сильны в орфографии.              — Чёрт возьми, это же очевидно, не так ли? Adsum. Я присутствую, я...              — Я здесь.              Пэнси спала и видела сон. Её кожа тоже существовала лишь во сне, но, несмотря на это, она вся тут же покрылась мурашками.              Они с Гермионой одновременно вытащили свои волшебные палочки.              Не спрашивая разрешения Пэнси, Гермиона дёрнула за чёрную железную ручку двери.              — Заперто. Мы могли бы прогуляться и посмотреть, нет ли другого входа, или вернуться с мётлами...              — Боже, умеешь ты всё усложнять. Это моя голова, помнишь?              Пэнси оттолкнула её в сторону. Прежде чем её рука коснулась замка, он со щелчком открылся.              Дверь распахнулась сама по себе, за ней открылась дорожка, окружённая зелёной изгородью, удобная для двоих идущих бок о бок и посыпанная чистым белым гравием. Она тянулась перед ними, прямая, как стрела, пока не упиралась в перпендикулярную стену живой изгороди и не сворачивала под прямым углом.              — Выглядит многообещающе, — сухо заметила Гермиона.              — Как ты думаешь, что у меня здесь происходит?              — Ну, я повидала разное.              — Люди, вывернутые наизнанку, эротика с Перси Уизли и тому подобное?              — Да, — согласилась Гермиона. — Что-то вроде того.              — Тогда ничего такого, с чем бы ты не справилась. На счёт три?              — Почему бы и нет?              — Раз... — сказала Пэнси. — Два...              На счёт «три» они обе переступили порог и встали в боевую позицию.              Всё было тихо, как обычно бывает в полях и лесах.              Плечи Гермионы грустно поникли, как будто она надеялась на драку.              — Ну что, вперёд?              — Вперёд, чёрт возьми.              Разница между лабиринтом и ловушкой заключалась в том, может ли человек в нём заблудиться.              Живая изгородь ни разу не направила их по ложному следу, не завела обратно туда, откуда они пришли, и не попыталась съесть. Это была длительная прогулка по одному маршруту с таким количеством поворотов, что они заскучали и бросили считать.              Время от времени прогулка оживлялась появлением небольших круглых площадок, украшенных декоративными деревьями и цветочными клумбами. После того как им показалось, что прошло уже около получаса размеренной ходьбы, они наткнулись на скамейку, накрытую одеялом, маняще выглядывающую из-под ветвей плакучей вишни.              — Вообще-то здесь довольно мило, — заметила Гермиона. — Я бы провела тут весь день за чтением.              — Дело в том, что когда ты говоришь «вообще-то» перед комплиментом, это всё портит.              — Посмотри на тропинку, — указала Гермиона.              По краям площадки со скамейкой и дальше по тропинке рос мох, а низкорослые полевые цветы покрывали белый гравий, подобно зелëной сыпи.              Пэнси подошла к скамейке, и её сердце пропустило удар.              — Пойдём дальше? — спросила Гермиона.              А стоит ли? Пэнси погладила пальцами потёртое тканое одеяло. Оно было розовым, с рисунком из белых роз, с истрёпанными атласными краями и слишком застиранным. Она наизусть знала это одеяло на ощупь, но скорее бы съела живого слизняка, чем призналась в этом Гермионе.              — Полагаю, да, — ответила она.              Они пошли дальше.              По мере того как они продвигались вперёд, низкие мхи и крошечные цветы на краю тропинки разрастались, медленно съедая белую полосу гравия, пока она не исчезла совсем. Приглушённые высокими стенами кустарника и мягким зелёным ковром под ногами, их голоса звучали тихо, а шаги — бесшумно.              Беспокойство завязалось узлом внутри Пэнси. Они должны вернуться. Её губы приоткрывались, чтобы сказать это по меньшей мере дюжину раз. Но почему? Им не грозила никакая опасность. В этом она была уверена. Всё, что она понимала, это то, что она просто не хотела, чтобы Гермиона следовала туда, куда вёл лабиринт. Чем больше эта перспектива её отталкивала и чем больше было желание протестовать, тем упрямее застревали слова у неё в горле.              Они всё чаще выходили на открытые площадки. На каждой из них были разбросаны различные мелкие предметы. Эти вещи лежали так, словно ими недавно пользовались: пара детских туфелек из белой лакированной кожи с нарисованными на носках анютиными глазками; крошечное платьице из тонкого розового хлопка, которое, как знала Пэнси, раскрывалось, как цветок, если в нём покружиться; горсть раскрашенных пуговиц, спрятанных в выщербленной чайной чашке, которую Пэнси использовала в ванной, сидя на перевёрнутом глиняном горшке. С каждым открытием горло Пэнси сжималось всë сильнее, пока не стало так тесно, что она едва могла дышать.              Наконец они вышли на прямую тропинку, которая заканчивалась в центре лабиринта.              На полпути Пэнси остановилась. С огромным усилием она заставила себя заговорить.              — Нам нужно возвращаться. Я уже долго сплю. Он будет волноваться.              Бесстрашная в своей миссии по удовлетворению собственного любопытства, Гермиона продвигалась вперёд.              — Замедление времени на нашей стороне. Мы могли бы остаться здесь на год, а ты бы проспала всего пятнадцать минут. Adsum. «Я здесь». Кто здесь? Ты могла бы всё выяснить!              В конце тропинки, в самом сердце лабиринта, находился сад из настоящего дома Пэнси. Его размеры занимали весь центральный круг от стены до стены. Цветы и растения были почти в зените своего цветения — именно так, как она представляла себе этот сад в июне. Маки, пионы, розы и покрывало из фиалок образовывали островки в клеверном море. Повсюду росли бесчисленные душистые цветы, но их ароматы были мимолётными и сладкими, совсем не похожими на удушающие миазмы свечей из магазина.              Гермиона достала блокнот и быстро что-то записала.              — Это потрясающе. Смотри, видишь эти куски каменной стены, торчащие из живой изгороди? Так выглядел бы твой замок, если бы это была минималистская декорация к «Шекспиру в парке».              Пэнси чувствовала себя так, будто её расстегнули посередине на две равные половинки. Её укутывал привычный уют и легкость дома. Ей было так неуютно, что хотелось вылезти из кожи вон. Ничто не могло причинить ей вреда. Им не следовало приходить. Её ментальный замок и вся безопасность, которую он олицетворял, стояли на страже вдалеке за изгородью, розовея, как сахарная вата в безоблачный полдень. Её внутренности были похожи на тёплое желе из-за страха. Ей хотелось подхватить Гермиону на руки и метнуть её из лабиринта как копьё. Вместо этого она сбросила туфли и зарылась пальцами ног в пружинистую землю.              — Что здесь делает эта бедняжка?              Гермиона присела на корточки рядом с одеялом, расстеленным на лужайке из клевера, и подобрала предмет размером с младенца.              — Какая бедняжка?              Гермиона показала вещь Пэнси.               — Я видела её однажды в коробке в глубине одного из твоих шкафов в башне. Вообще-то я видела там все вещи, которые попадались нам по пути сюда.              Предмет был плотным и вытянутым, как сосиска, с проплешинами в сером меху, который когда-то был белым. У него были четыре короткие толстые лапки, чёрная нить, свисающая из того места, где раньше была пришита улыбка, один огромный и неповреждённый вышитый глаз и пучок ниток, торчащий из того места, где должен был быть другой.              — Дай мне это. — Пэнси бросилась через лужайку и вырвала игрушку из рук Гермионы.              — Это выглядит как...              — Это именно то, на что похоже.              Это был мягкий игрушечный лунный телёнок. Пэнси опустила его на одеяло, положив голову на подушку. Рядом с ним лежал массивный том под названием «Сказки волшебного народа». Пэнси часами перечитывала его, когда была маленькой девочкой. Сейчас она испытывала то же чувство приятного дискомфорта, что и в детстве, разглядывая детально проработанные иллюстрации, на которых изображались люди, заманиваемые в неопределённые места жуткими лордами и леди в нарядных одеждах.              — Теперь ты довольна? — спросила Пэнси.              — Прости, — отозвалась Гермиона. — Очевидно, эта игрушка важна для тебя. Как её зовут?              — Лу́на Му́на, — ответила Пэнси. — И она не так уж и важна.              Эти слова вонзились ей между рёбер, как раскалённый нож, и укололи сердце.              Некоторые из её самых ранних воспоминаний были связаны с тем, как она успокаивала себя в темноте, напевая песенки лунному тельцу и грызя нитки, которыми были пришиты глаза. Лу́на была очень мягкой, и её было приятно обнимать. Пэнси никогда с ней не расставалась. Она выносила игрушку в сад поиграть, усаживала на стул рядом с ванной и прятала под своим пуховым одеялом, чтобы Пири, домовой эльф-няня, не забрала её и не выстирала. В тот день, когда Пэнси пошла в детский сад, её мать сказала, что время старых грязных кукол прошло, и Лу́на Му́на исчезла после внезапного Эванеско. Плачут только плаксы — одно из неоспоримых мнений её отца, поэтому Пэнси сдерживала слëзы, пока не осталась одна в своей постели, а потом рыдала так сильно, что не могла дышать.              — Я бы хотела уйти сейчас, — выдавила она.              Гермиона не услышала. Она молниеносно вскочила и бросилась через сад.              — Пэнси, смотри. Это было здесь раньше?              Пэнси не хотела смотреть. Она хотела проснуться. Вместо этого она позволила Гермионе обратить своё внимание в центр сада. Там под деревянной аркой стояла белая мраморная статуя.              Пэнси не могла вспомнить, была ли она там, когда они пришли. Но это не имело значения, ведь сейчас статуя находилась там. Воздух казался изменившимся и странным. Пэнси подумала, что даже если бы ей удалось вскрыть себе горло, кислорода всё равно было бы недостаточно. Она задыхалась.              Гермиона не обратила на это никакого внимания.              — Это потрясающе.              Она продолжала делать свои адские пометки в блокноте, но, когда подошла ближе к статуе, её рука замерла над страницей.              Пэнси пересекла сад, чтобы посмотреть, что же там такого интересного.              Всё стало ясно слишком быстро и слишком поздно.              Это была статуя Пэнси в натуральную величину, ни высокая, ни низкая. Её тело было точной копией того, которое Пэнси видела в зеркале каждое утро, грациозное и стройное, запечатлённое с гибкостью и виртуозностью Бернини. Каждый локон волос и складочка кожи были выполнены из молочного камня и выставлены на обозрение Гермионе: её тонкие конечности, изящная грудь и маленькая попа, а также гладкий мрамор её тщательно ухоженного лона.              Статуя Пэнси сидела в расслабленной позе, глядя вниз с выражением почтения и восхищения. Одна рука была вытянута, как будто она ожидала, что кто-то возьмет её. Другая обхватывала меч, выступающий из левой половины груди.              По обе стороны от выходного отверстия в мраморе простиралась трещина, из которой струилась чистая прозрачная вода. Она стекала по изгибу её груди и спускалась по животу. Она извивалась по всей длине меча и капала с его кончика на влажную землю внизу. Вода скапливалась между бёдер и стекала вниз по ногам, так что они блестели от постоянно обновляющейся влажности.              Влага порождала жизнь. Розы, красные, как яблоки, прорастали из пробитой груди, обвивались виноградной лозой вокруг лезвия меча и ладони статуи.              Adsum, подумала Пэнси. Я здесь. Это не было ни намёком, ни загадкой. Она прекрасно выразила смысл фразы, когда сама произнесла эти слова. Лабиринт не был предназначен для Гермионы. Он появился здесь для кого-то другого, его содержимое было аккуратно вышито на паутине над дверью.              — Где вторая половина меча? — спросила Гермиона.              Её голос звучал искажённо и как будто издалека. Она правильно сделала, что спросила. Каждый изгиб спины статуи был безупречен и не тронут.              — Разве это имеет значение? — выпалила Пэнси.              Гермиона шагнула на основание постамента и провела пальцем между лопатками статуи.              — Да, я думаю, что имеет. Мне бы очень хотелось взглянуть на рукоять.              Волна чувств лишила Пэнси всякой надежды заговорить. Ей очень хотелось кричать. Горло было словно запечатано.              Я здесь, подумала она, и в конце концов полностью обнажённая.              Девушки с раной в груди здесь не было.              Меня здесь нет.              Absum.              В тот момент, когда это слово промелькнуло у неё в голове, земля под ними взревела, и воздух наполнился звуком ударов камня о камень.              Сад начал вращаться.              В то время как Пэнси и Гермиона оставались на месте, весь лабиринт перевернулся по вертикали в одном долгом, медленном и скрипучем движении, сопровождаемом глухими протестами падающей земли. Живая изгородь вокруг была вырвана с корнем с оглушительным треском и закружилась в воздухе вокруг них, как планетарное кольцо. Она унесла с собой полоску безоблачного неба, прежде чем снова погрузиться в жидкую и восприимчивую почву. Чёрные виноградные лозы толщиной с откормленного питона взвились вверх там, где раньше была стена живой изгороди. Они росли с бешеной скоростью, пока не образовали новую изгородь, высотой больше чем три человеческих роста и утыканную шипами толщиной с большой палец Невилла.               Сада больше не было. Дома — тоже. Только спутанные ветки гниющего кустарника, пробивающиеся сквозь влажную землю, и четыре одинаковых выхода, похожих на чёрные пасти, в каждом секторе стены из шиповника. Под круглой белой луной, висящей в беззвёздном небе, лабиринт Пэнси превратился в ловушку из смертоносных шипов, поджидающих со всех сторон.              Лунный свет дрожал и мигал, как маггловский люминесцентный светильник, так, что тени, отбрасываемые мёртвыми растениями, казались снующими стаями насекомых. Они сгущались, образуя лица, которые деформировались в злобные гримасы, смеясь, глумясь и рыча.              На земле перед ними, в самом сердце лабиринта, среди обломков прогнившей беседки и разбитого постамента, лежало чудовище.              Это была статуя девушки из белого мрамора.              Обнажённая и хрупкая, она свернулась калачиком, уткнувшись лицом в колени и обхватив голову руками, словно спящий среди обломков ребёнок после воздушного налёта.              Из еë спины торчала половина серебряного меча.              Его рукоять была инкрустирована рубинами по всей длине и украшена серебряной филигранью. Крупные драгоценные камни сияли на концах поперечной гарды. Самый большой рубин размером с яйцо мерцал в его навершии, как королевский красный глаз.              Под рукоятью были выгравированы слова, идущие вертикальными буквами по всей длине клинка:              

ГОДРИК ГРИФ

             Трещина начиналась от точки вхождения меча между лопатками мраморной девушки и расползалась паутиной по её спине. Маслянистая зеленовато-чёрная жидкость сочилась из щелей, как будто удар меча вскрыл жидкую раковую опухоль.              Гермиона несколько раз обошла вокруг упавшей статуи, затем неуверенно протянула руку к мечу.              В порыве ярости у Пэнси наконец-то прочистилось горло.              — Не смей, блядь, это трогать!              Она вдруг вспомнила, как удержаться от слëз, и удивилась, что вообще могла забыть о таком несложном навыке. Нужно было просто подержать порыв заплакать лицом в грязи, пока он не перестал сопротивляться.              — И если ты сделаешь ещё одну пометку в том блокноте...              Гермиона подняла руки, затем сунула блокнот в карман.              — Прости. Я должна была намного раньше понять, что это символизирует. Я просто... очень надеялась.              В нос Пэнси ударил резкий запах солëной гнили, едкий запах кошачьей мочи и сигаретного пепла. Тени вокруг них разделились и преобразовались в новых местах, хихикая и глумясь едва слышными голосами, которые Пэнси хотела бы забыть. Её мать. Её отец. Амбридж. Кэрроу. Она сама. Тени извивались, меняя формы, в живой изгороди из шиповника, шурша по тухлой подстилке из мëртвых листьев, разбросанных по земле.              — Как там поётся в этой идиотской маггловской песенке? — спросила Пэнси. — Динь-дон, сучка мертва. — Она пнула босой ногой обломок постамента и стала наблюдать, как под ним копошатся жуки.              — Пэнси, — сказала Гермиона, — это очень...              — Что? Нормально? — перебила её Пэнси. — Грейнджер, иди к чёрту. А ты собираешься пригласить меня посмотреть, где ты хранишь всё своё дерьмо? Или ты слишком чиста и у тебя такого нет?              — Совершенно уверена, что есть.              Булькающий звук привлёк их внимание. Пэнси и Гермиона повернули головы.              Жаба из сна Пэнси сидела на куче заплесневелого кирпича, залитая болезненно-прозрачным светом луны.              Она моргнула, и огонь ярости внутри Пэнси погас.              — Это... — Гермиона плотно сжала губы.              — Жаба, — подтвердила Пэнси. — Я понимаю.              — Ты видела её здесь раньше?              — Мне приснилось, что я однажды видела её в оранжерее замка. Почему ты спросила? Это важно?              — Ты с ней как-то взаимодействовала? — Гермиона снова достала свой проклятый блокнот. — Если нет, я думаю, тебе следует.              — Взаимодействовать каким образом? — спросила Пэнси.              — Поговори с ней.              — Я уже с ней разговаривала.              Гермиона нетерпеливо взмахнула рукой.              — И что она тебе сказала?              — Ничего она мне не говорила. Это грёбаная жаба.              — Справедливое замечание. А что, если ты возьмешь её в руки?              — Я не буду её трогать, — обронила Пэнси.              — Если ты это сделаешь, то, возможно, мы что-нибудь узнаем.              — Посмотри на неё. — Пэнси указала на жабу. — Разве похоже, что она хочет, чтобы я еë трогала?              — Ты знаешь её? — Гермиона начала раздражаться от волнения.              — Знаю ли я конкретно эту жабу?              — Да!              — Это жаба, — сказала Пэнси. — Они не так легко запоминаются по отдельности, если только вы не специалист по пятнам.              — Но ты сказала, что уже видела эту жабу раньше. Это была какая-то другая жаба или эта же?              — Полагаю, это та же самая жаба. Я спросила, чего она хочет. Она квакнула мне что-то, а потом подмигнула.              — Она подмигнула? Что ты сделала потом?              — Я подмигнула в ответ. — Пэнси неловко переступила с ноги на ногу. — Это не было началом обряда спаривания. По крайней мере, я так не думаю.              — А потом?              В мгновение ока жаба на куче кирпичей поймала языком муху из гнилостного воздуха, проглотила её и моргнула обоими глазами одновременно.              Пэнси развела руками, признавая поражение.              — Она ушла, потому что это чёртово дикое животное. Ты уже насмотрелась? Потому что я бы очень хотела сейчас проснуться.               

***

      Пэнси ужасно хотелось насолить Гермионе, оставив язвительный отзыв с двумя звёздами на карточке удовлетворённости клиентов больницы Святого Мунго. Но вместо этого на следующий день она стиснула зубы и сделала так, как прописала целительница Грейнджер.              Она залпом выпила все свои лекарства. С трудом проглотила все овощи. После ванны и дневного сна Пэнси взялась за вязание.              В ходе небольшого расследования выяснилось, что в каждой корзине в гостиной и в ещё нескольких, по необъяснимым причинам стоявших на кухне, находились незавершённые работы. Там были плотные зимние носки на пяти двусторонних спицах, довязанные только до середины пятки, норвежские варежки с узором, похожим на Уоллеса, и джемпер Фэр-Айл размера Невилла, яркая расцветка которого чуть не развила у Пэнси косоглазие.              Уютно устроившись перед потрескивающим камином в большом зале, она пыталась разобраться в кружевной шали, свëрнутой у неë на коленях.              Она сравнила работу в своих руках со схемой вязания, лежащей перед ней. Она в пятый раз пересчитала стежки. Она прищурилась. Она отложила спицы. Она решила, что будет более продуктивно использовать свои руки, почёсывая загривок Уоллеса.              — Мне очень жаль сообщить вам, мистер Уоллес Уоллаби Паркивулз Вулботтом, но то, что мы имеем здесь, — катастрофа.              Уоллес вытянул все четыре лапы сразу и перекатился на спину.              Невилл появился из кухни, где провëл последние полчаса заставляя рот Пэнси наполняться слюной от ароматов сычуанской кухни. Он поднял крышку чайника, стоявшего на тележке рядом с ней. Видимо, убедившись, что в нём осталось достаточно его домашнего травяного отвара, снимающего стресс, он снова закрыл крышку.              — Уже разобралась, как это делать? — спросил он.              — В следующий раз я подожду, пока не закончу вязание, прежде чем прикасаться к проклятым артефактам.              Краска схлынула с лица Невилла.              Пэнси ничего не рассказала ему о злоключениях в своём подсознании с Гермионой. Ей хотелось всё забыть. Но у неё осталось сильное ментальное послевкусие с запахом желчной морской воды, которое следовало за ней из сна, мимо дверей больницы, а затем домой.              Её будто разорвало на части в месте соединения между той, кем она была в детстве, и той девушкой, которая изворотливо проложила свой путь к этому очаровательному «Долго и счастливо». Как ей собрать себя воедино, если она не могла разобраться в своих составных частях? Попросить кого-нибудь объяснить? Даже если бы этот «кто-нибудь» мог рассказать ей о ней самой, её голос был упрямо заперт, заглушён стеной, которую она не знала, как пробить.              И что нужно было спрашивать?              Я сад?              Или я кладбище?              Даже собственные желания сбивали её с толку. Ей отчаянно хотелось почувствовать губы Невилла на своих губах. Она хотела бы сбежать до того, как он выбросит её на обочину, словно ненужную собаку.              Она знала, что происходит внутри её головы. И Гермиона видела это. Но видел ли Невилл? Мысль о том, что он обнаружит всю эту гниль, была невыносима.              Чтобы показать, что она не считает его заботу чем-то само собой разумеющимся, Пэнси налила себе ещё чашку чая и щедро добавила туда мёда.               — Прости. Очевидно, что следующего раза не будет.              Лоуренс просочился вниз сквозь пол балкона библиотеки, держа в руках призрачную копию «Грехов чародея» Сапфирины Сэндс.              — Эта книга доставила мне огромное удовольствие, — заявил он. — Хотя и меньше, чем «Жена Изготовителя Волшебных Палочек». Я так горько плакал над ней.              «Жена Изготовителя Волшебных Палочек» тоже заставила Пэнси горько плакать, хотя она делала это в уединении женского туалета в общежитии Слизерина, а затем тщательно проверяла своё лицо на наличие характерной припухлости от слёз.              — Как ты себя чувствуешь? — спросил Невилл в двадцатый раз за день.              — На данный момент, — ответила она легкомысленно, — довольно дерьмово. — Она взяла свои спицы. — Это лицевая сторона. Я уже многое поняла. Но это 97-й или 99-й ряд, и что делать дальше? Провязать две петли вместе или снять одну петлю как лицевую, провязать две петли вместе и пропустить снятую петлю?              — О боже. — Невилл потёр затылок и задумался. –Я не уверен, что я...              — Провяжи изнаночные, — посоветовал Лоуренс.              — Мы не будем провязывать изнаночные ещё три ряда, — ответила Пэнси. — Или, возможно, пять.              — Головная боль? — спросил Невилл.              — Нет. — Это было правдой, хотя схемы вязания точно могли бы её начать. — И посмотри.              Невилл опустился на колени рядом с диваном и стал наблюдать, как Пэнси взяла одну спицу в левую руку, а другую — в правую. Без каких-либо сознательных усилий она намотала рабочую нить на мизинец, накинула её на указательный палец и легко закрепила спицы. Серией небольших движений, которые выглядели как один плавный жест, Пэнси продела правой спицей две петли с левой стороны, развернула рабочую нить и набросила одну петлю на правую спицу.              — Я похожа на старую английскую прядильщицу, — объявила Пэнси.              Невилл просиял.              — Выглядит замечательно!              — Это всего лишь петли. Мне пришлось сверяться с иллюстрированными инструкциями, но мои руки как будто бы знали, что нужно делать. Мышечная память — отличная вещь. — Она сунула шаль обратно в корзину. — Будем надеяться, что здесь не нужно было уменьшать на два стежка.              — Я уверен, что ты всë правильно делаешь. — Он встал, взял задние ноги Уоллеса в руки и покрутил их как педали. — Ужин через пятнадцать минут. Принести тебе что-нибудь ещë?              — Нет. Но я бы хотела прогуляться после того, как мы поедим.              — Конечно. Одна или?..              — С тобой.              — Хорошо.              Пэнси видела, что Невиллу приятно, но он пытается этого не показывать. Она потеребила уши Уоллеса.              — И этот парень тоже идёт с нами.              — На другой стороне пастбища есть ручей, вдоль которого мы можем прогуляться. Он тебе очень нравится — эээ, он тебе должен понравиться. Если ты хочешь.              Впервые, благодаря общим усилиям Гермионы и Невилла, Пэнси физически чувствовала себя хорошо. Сегодня она даже ни разу не зевнула до своей второй чашки чая за день. После полуденного сна, сидя на диване с собакой, она вдруг почувствовала беспокойство. Похоже, пришло время зайти немного дальше.              — Я тут подумала, — обронила она, — что мне хотелось бы увидеть то, над чем я работала. Просто проверить, в каком состоянии я всё оставила.              После долгой паузы Невилл кивнул.              — Я провожу тебя наверх прямо сейчас.              — Я обещаю, что не буду рисковать, — заверила она. — Но я скучаю по работе. И я бы очень хотела иметь... что-то, что всё ещë принадлежит мне.              После выступления Пэнси в роли накачанного наркотиками червя ранее на той неделе Невилл незаметно увеличил дистанцию между ними. Все эти дни он вёл себя безупречно, как подобает джентльмену, и Пэнси даже не поняла, что обидела его, пока он не отвернулся и не вздохнул.              Когда он оглянулся, чтобы посмотреть на неё, в его глазах было столько искренности, сколько Пэнси никогда не встречала ни в одном другом человеке.              — Здесь всё по-прежнему твоё.              Казалось, что двое мужчин смотрели на неё одними и теми же глазами. Первый был терпеливым садовником. Второй был человеком, который уничтожил бы все препятствия, стоявшие между ним и тем, что он любит.              Он никак не мог знать, кто она на самом деле. Если бы знал, то никогда бы так на неë не посмотрел. Она встала, поднимая Уоллеса с дивана и задвигая корзинку с вязанием под кофейный столик.              Лоуренс сунул книгу под мышку и хлопнул в ладоши.              — Забудем петли. Вперёд, в мастерскую!              — И без драм, — сказал Невилл.              Пэнси перевела взгляд с человека на призрака.              — Что ты имеешь в виду?              — Идём!              Лоуренс оттолкнулся от кофейного столика и поплыл по коридору к западной башне, поманив её пальцем.              Западная башня была самой старой частью замка на сегодняшний день, этаким крепким дедушкой, который удерживал молодое поколение и их полëт фантазии на фундаменте прочных воинских традиций.              Они с Невиллом сделали в башне спальню для гостей и кабинет.              Поколения ног выточили гладкие углубления в каменной лестнице, огибающей внутреннюю стену башни. На первой площадке они прошли мимо открытой двери.       — Прости. — Невилл протянул руку, чтобы закрыть её. — Я просто зашёл сюда, чтобы взять чистую рубашку.              Прежде чем дверь закрылась, Пэнси мельком увидела аккуратно застеленную двуспальную кровать и проём, ведущий в ванную.                Истребитель чудовищ и чудовищных девушек был сослан в комнату для гостей.              У Пэнси заныло в груди.              Он поднялся ещё на один лестничный пролёт к закрытой двери на самом верху башни. Его рука замерла на ручке.              — Его нет, — произнёс он. — Я имею в виду то украшение, которое причинило тебе боль.              — Нет?              — Здесь его нет.              — Спасибо.              — Билл Уизли и его команда просмотрели все остальные. Мы вскрыли все твои посылки. Прости за это.              — Ничего страшного.              Невилл выдохнул с облегчением. Он толкнул дверь и отступил в сторону, пропуская Пэнси вперёд.              Принцесса, спрятавшаяся на вершине башни, подошла к оформлению по-творчески.              Комната была переделана в студию, полную света, растений, произведений искусства, книг и собственного маленького проигрывателя. У Пэнси зачесались руки. С чего начать? Старинные деревянные полки-органайзеры, забитые крошечными выдвижными ящиками и шкафчиками? Рабочий стол, расположенный под окном с видом на сад и лес? Пэнси поняла, что снаружи каждое широкое створчатое окно, должно быть, выглядело как бойница для лучников.              Несметные сокровища были спрятаны в пределах досягаемости. Она открыла все свои тайники и заново знакомилась со своими вещами. У неё были ювелирные изделия всех возможных калибров и металлов, драгоценные камни, как настоящие, так и искусственные, кусочки кораллов и редких пород дерева. В неглубоких, выстланных бархатом лотках с надписями «культура происхождения» и «эпоха» она нашла кольца, броши, кулоны и многое другое в разном состоянии. У неё были специальные ниши для зажимов и свëрл, иголок и ниток, красок, рассортированных по цветам на прищепках, и кистей, сгруппированных по типу щетинок, торчащих из керамических банок.              Исходящие заказы ждали своего часа на полке, завёрнутые во что-то незнакомое, а не в красивую хрустящую бумагу, которой обычно так гордилась Пэнси.              Она не помнила эту комнату, но знала в ней каждую мелочь.              Adsum, подумала она. Я здесь.              От облегчения она чуть не заплакала.              В другой стороне комнаты лежали мешки с чистой шерстью, длинные мотки крашеной пряжи, свисающие с крюков для просушки, и стояла чёртова старинная прялка.              Пэнси подошла к ней осторожно, как к бешеному скунсу. Это был не реквизит для сказки. Прялка была отполирована и элегантно выполнена, на ней отсутствовало острое веретено, которым какая-нибудь незадачливая девушка могла бы уколоть палец. Пэнси провела пальцем по колесу и попробовала толкнуть его.              Невилл наблюдал за еë исследованиями с порога.              — Что-нибудь из этого тебе знакомо?              Этот вопрос был пронизан хрупким оптимизмом, который разбил сердце Пэнси.              — Да, — ответила она. — Но только вещи. Не комната. — В этом был какой-то извращëнный смысл. Бóльшая часть того, что она там делала, не имела к нему никакого отношения. Она осторожно поставила ногу на педаль, вращающую колесо. — Я ненавижу тот факт, что ты не можешь мне ничего рассказывать. Я не знаю, почему, но мне кажется, что это заставляет тебя вести себя не как обычно.              Она просто сказала это. Это было удивительно. Открыла рот и выпалила. Её желудок резко сжался, как будто она была пристёгнута ремнями к аттракциону.              Невилл выглядел так, словно кто-то пнул его в живот.              — Мне очень жаль, — выдохнул он.              Она повернула педаль, и вращающееся колесо прялки ожило.              — Ты знаешь всё, а я ничего.              Неужели она просто говорила всё, что приходило ей в голову, когда они были вместе?              — Я понятия не имею, как многого не знаю. — Она в последний раз сердито толкнула педаль.              — Мне очень жаль.              Пэнси пожала плечами.              — Я бы рассказал тебе всё, если бы мог, — он вздохнул. — Всё, что ты бы ни спросила.              Что, если бы она спросила, во сколько она ему обошлась? И вернула ли она ему что-то взамен?              — Мы могли бы проконсультироваться с кем-то ещё, узнать другое мнение, — сказал он. — В Нью-Йорке есть один целитель. Драко считает, что ей будет интересен твой случай.              — Думает ли Драко, что это что-нибудь изменит?              Через некоторое время Невилл покачал головой.              — Нет.              — Значит, мой единственный выход — продолжать копошиться в своей жизни с завязанными глазами, пока вы все наблюдаете.              — Пэнс, ты потеряешь свои воспоминания обо всëм, о чëм я тебе расскажу.              — Как я могу потерять то, чего у меня нет?              Пэнси не хотела быть жестокой. Он не был ни в чём виноват. Она не сердилась на него. Она просто была зла.              Он стоял в дверях, искренний, словно открытая книга, с душой нараспашку. Пэнси не понимала, как он мог оставаться таким открытым. Беззащитное сердце — худший вид слабости. Это как приглашение для ворон заклевать себя до смерти.              — Я не знаю, как не причинить тебе боль сейчас, — признался он.              Мысли Пэнси завертелись вокруг роз и гнили. Она думала об обнажённой девушке с мечом в спине. Она думала о жабе.              Первые признаки головной боли шевельнулись у неё за виском. Она полезла в карман юбки за обезболивающим зельем.              — Прости меня, — тихо сказала она. — Это не твоя вина. Ты был так добр.              Он печально улыбнулся.              Она тоже не знала, как не причинить ему боль.              Лоуренс, сидевший на одной из полок, склонил голову набок.               — А вот и он.              Без дальнейшего предупреждения призрачная голова появилась из каменного пола прямо между Пэнси и Невиллом. Пэнси прекрасно видела её затылок.              – Ось тъ кде! – сказала голова. — Тъ лоший шалопут, паки плавати в моъи ръви с кънигау аки баламошка…              — Никто тебя не понимает, ты, болван. — Проворный, как кошка, Лоуренс перепрыгнул с полки на рабочий стол Пэнси, где улёгся и устроился на боку, расположившись как модель нижнего белья. — Он утверждает, что я плавал на его половине рва с книгой и что я сродни дураку. Он также назвал меня плутом и негодяем.              Голова повернулась лицом к Лоуренсу. Она и прикреплëнное к ней тело вылетели из пола, как пробка от шампанского.              — Ах ты нюня непутёвый!              Он был сложен, как боец-призёр в среднем весе, одет в тунику и богато отделанный камзол. На ногах — бриджи и ботинки. У него была короткая рыжеватая бородка, а призрачное сияние придавало голубоватый оттенок светлым волосам до плеч.              Нож, воткнутый в спину по самую рукоять, торчал у него между лопаток.              Лоуренс кивнул в сторону Пэнси.              — Угадай, кто здесь, Лео?              Новый призрак повернулся и посмотрел на Пэнси.              Это был мужчина лет тридцати на вид, с озорной мальчишеской привлекательностью. Его лицо сохраняло молодость, несмотря на бороду; нос был мужественным, но милым, а глаза светились бесцветными радужками. Узнав Пэнси, он расплылся в широчайшей улыбке.              — Миледи!              Он приблизился к ней, как будто хотел заключить в объятия, затем, казалось, вспомнил, что мёртв и не может ни к чему прикоснуться. Он остановился посреди комнаты, покачался на каблуках, скрестив руки на груди, как гордый дядюшка, и лучезарно улыбнулся ей.              — Привет, — сказала Пэнси.              — Лепо ли тебь?              Призрак продолжал ухмыляться ей, в то же время поигрывая бровями в сторону Невилла.              — Спроси, здорова ли она, ты, саксонский осёдланный гусь, — проворчал Лоуренс. — И вот твоя книга, если ты такой червяк. — Он бросил «Грехи чародея» в другого призрака, который резко оттолкнул её в воздухе.              — У меня всё хорошо, спасибо, — ответила Пэнси.              Невилл вмешался в разговор.              — Пэнс, это Леонард де Лейси. Обычно он не покидает эту часть замка.              Леонард оглядел Пэнси с ног до головы, словно оценивал племенную кобылу.              — Миледи... ослабла. — Он говорил на современном английском запинаясь и со смутным северо-германским акцентом. Он бросил на Невилла серьёзный взгляд. — Ты снова был с ней до рассвета?              Пэнси смогла осмыслить вопрос лишь фрагментарно. Был с ней. До рассвета. Снова.              Невилл выглядел так, словно хотел аппарировать на солнце.              — Нет, — ответил он, на мгновение прикрыв глаза.              — Молю тебя, Лонгботтом, — сказал Лоуренс, — передай де Лейси, что я уже целый век не плавал на той стороне рва, на которую претендует он, визгливая мандрагора.              — Вы не должны проходить под мостом на стороны друг друга, — ответил Невилл. — И это передний край моста с твоей стороны. Тебе запрещено проходить под ним.              Он с беспокойством наблюдал, как Пэнси проглотила своё обезболивающее зелье, но был втянут в дальнейшее посредничество между двумя призраками по поводу правил заимствования книг из библиотеки Лонгботтомов-Паркинсонов.              Головная боль Пэнси утихла, как пластинка с маггловской музыкой.              Пока Леонард и Лоуренс спорили, а Невилл выпроваживал их за дверь, она снова почувствовала чьё-то бестелесное присутствие. Она распахнула створку окна над своим рабочим столом и увидела, как Уоллес выдирает и жуёт траву в саду внизу.              Ты здесь... Ты здесь...              Чувство радости и облегчения, охватившее Пэнси, не принадлежало ей, но она без стыда его позаимствовала.               Работа в её собственном пространстве была бы столь необходимым источником сосредоточенности. Она просмотрела поступающие заказы и сделала мысленные пометки, нашла ящик, набитый блокнотами для настоящих заметок, и проверила на ощупь своё эргономичное кресло на колëсиках. Одно из колёс заскрипело, и Пэнси наклонилась, чтобы осмотреть его.              Когда она залезла под стол, послышался ещё один писк, но сейчас это точно был не стул.              Пэнси зажгла волшебную палочку и направила свет в угол.              В плинтусе было отверстие, отделявшее каменный пол от оштукатуренных стен. В отверстии виднелась маленькая зелёная дверь. Перед ней лежал входной коврик. Над дверью располагался навес. По краю навеса растянулась крошечная гирлянда.              Свет от палочки Пэнси пересёк порог крохотной открытой двери и отразился от чëрного глаза-бусинки.              Она потушила свет и спрятала палочку в карман.              — Привет, — прошептала она. — Если ты когда-нибудь нагадишь в моей студии, я тебя выгоню.              Маленькая дверца медленно закрылась.              Пэнси встала и обнаружила, что Лоуренс и Леонард унесли свою ссору и экземпляр «Грехов чародея» вниз по башенной лестнице.              Она поймала взгляд Невилла.              — Это было без драмы?              — Я хотел бы сказать, что так бывает не всегда, но...              — Я в восторге, — перебила Пэнси. — Что за замок без нескольких привидений?              Невилл аккуратно поправил гравюру в рамке на стене, хотя в этом не было никакой необходимости.              — По крайней мере, в твою студию обычно вход воспрещён.              Пэнси стала рассматривать картины на стенах. Здесь располагались небольшие акварели, гравюры и интересные открытки — не более чем приятные эстетические вещицы. У её матери случился бы нервный срыв.              Прямо над рабочим столом висел квадратный рисунок размером с подставку под напитки в баре.              — Готова поужинать? — спросил Невилл.              — Ага. — Пэнси наклонилась поближе к рисунку.              Это был волшебный портрет жабы, выполненный гуашью, еë выпуклая шея дрожала, как кузнечные меха.              Резкий всплеск боли попытался пробиться сквозь болеутоляющее зелье. Попытка имела незначительный успех.              — Пэнс? — переспросил Невилл.              Пэнси дотронулась до картины, жаба отпрянула от её пальца и скрылась из виду.              — Милая, — забеспокоился он, — с тобой всё в порядке?              Благодаря адекватному обезболиванию и доброте её опечаленного мужа с ней всё было хорошо.              — Я умираю с голоду, — сказала она.              Для начала — ужин и прогулка. Все её вопросы можно отложить. Сейчас она только очень хотела знать, почему жаба на её картине была в короне.