Неужели они…

Глава 9.

НЕУЖЕЛИ ОНИ…

      Солнце исчезло без прощального поклона, оставив за собой только холодный, серый туман, густой и тягучий, как застывшая смола. Воздух сгустился, став тяжелым и влажным, напоминая дыхание спящего чудовища.       Тени растянулись, стали длиннее и более четкими, превращая знакомые предметы в призрачные фигуры. Небо потемнело, почти сплошь затянутое темными тучами. Звёзды скрывались за свинцовым покровом, лишая мир своих блестящих глаз. Лишь изредка пробивался тусклый лунный свет, освещая все вокруг бледными и холодными пятнами. Максим сидел на полу, упираясь телом о стену.Левин пил водку из горла, даже не закусывая. Ему просто хотелось побыстрее выключиться и забыть этот день. Он слышал, как захлопнулась дверь; он слышал звук отдаляющихся каблуков, говорящий о предвкушении от встречи. Внутри всё сжалось, словно кулак из свинца, сдавливая лёгкие. Он прокручивал в голове слова из записки: «Ангелина, буду ждать тебя сегодня на Патриарших в 20:00. Михаил.»        Он произнёс содержимое записки десятки раз, каждый раз надеясь найти там скрытый смысл, объяснение, что-то, что могло бы спасти его от этой жгучей боли. Но там ничего не было, кроме пустоты и безжалостной правды. Руки сжимались в кулаки, костяшки белели. Он чувствовал, как вены на висках пульсируют, словно готовые лопнуть от накатывающей волны ярости. Мысли метались, как безумные пчёлы в улье, жаля его острыми иголками воспоминаний: её улыбка, её голос, её прикосновения...       Тень зависти, густая и тяжёлая, легла на его плечи. Он представлял их вместе, видел её в объятиях другого, слышал её смех, направленный не к нему. Эта картина выжигала его изнутри, пока он не чувствовал ничего, кроме холодной, опустошающей пустоты.        02:13, а он всё ещё сидел на полу и тонул в болоте своих мыслей. Пустая бутылка водки валялась рядом, была зеркалом его опустошённости.        Дождь за окном стучал в стёкла, рифмуясь с беспокойным ритмом его сердца. Он закрыл глаза, и перед ним встал её образ: лёгкий смех, блеск глаз, изящная фигура… Вспышки воспоминаний проносились перед ним, как кадры любимого фильма, заставляя его вздрагивать от привычной боли. Он пытался обмануть сам себя, говорил себе, что это просто привычка, ностальгия, но глубоко внутри, там, где живут истинные чувства, он знал правду. Правду, горькую и неумолимую, как одиночество в пустой комнате.  — Я её люблю, – прошептал он так тихо, что звук потерялся в шуме дождя.       Это не было криком, не воплем отчаяния, а тихим признанием, вырвавшимся из глубины его существа, как вода из источника, бившего в глубине его сердца. Это признание не принесло ни утешения, ни освобождения. Это было просто констатацией факта, горькой и несгибаемой правдой, которая не поддавалась ни рационализации, ни логике. Он просто любил её, и эта любовь, несмотря на время и расстояние, оставалась в нём, неизменной и непобедимой, как неизбежный закат после долгого дня.        Он почувствовал тоску, глубокую и всепоглощающую, но в этой тоске не было гнева, ни обиды, только бесконечная нежность, смешанная с нестерпимым чувством потери, потери того, что осталось только в воспоминаниях, в этой бездонной глубине его одиночества.       В голове всплыли воспоминания вчерашней ночи:  — Какого хера ты мне уже мерещишься? Я тебя не люблю! Не люблю блять!       Он никогда не забудет их поцелуй, внезапный и страстный, как вспышка молнии в ночном небе. Губы слились в едином порыве, смешиваясь во взаимном потоке желаний и воспоминаний. Это был поцелуй не только губ, но и душ, поцелуй, пропитанный горем расставания и сладостью воссоединения. Воздух сгустился между ними, напряженный и дрожащий, словно струна перед рывком. Время замедлило свой бег, остановившись на этом миге, на этой крайне тонкой грани между прошлым и будущим. Его руки легли на её бёдра, сильнее прижимая к себе. Её руки обхватили его шею, приблизив его к себе. Поцелуй стал глубоким, полным нежной страсти, пронизывающим их до самого сердца. Его руки ласкали её тело, нащупывая знакомые изгибы, заставляя её вздрагивать от волны волнительного наслаждения. Её пальцы путались в его волосах, притягивая еще ближе к себе.       В данной ситуации очень логично просматривалось продолжение поцелуя в постели, однако Максим отдёрнул себя и отстранился: — Гелечка, я не могу так. Я не хочу с тобой так поступать. Ты пьяна. На утро ведь будешь себя корить. Я хочу, чтобы ты захотела меня в трезвом уме, а не на пьяную голову.       Но колдовка похоже уже ничего не слышала. Всё произошло внезапно. Она рухнула на руки Максима, погрузившись в царство Морфея.  — Кудаа? – подхватывая за талию, кричал колдун. — А где же ты живёшь, дорогая моя?        Посмотрев карточку номера, Максим замер в удивлении: — Так мы соседи, душа моя. Вот, блять, сценаристы и выдумщики – аккуратно, словно боясь разбудить спящую красавицу, он приподнял её на руках, чувствуя лёгкость её тела, как перышко. Её дыхание было ровным и спокойным, словно шепот ветерка в летнем саду.       Он нес её к кровати, как на руках носили самую драгоценную реликвию. Каждый мускул его тела напрягался от этого легкого груза — груза его нежных чувств, воспоминаний и неизбывной тоски. Макс постелил кровать, расправил одеяло, стараясь сделать всё так аккуратно и нежно, чтобы ничто не нарушило её сон. Затем он положил её на мягкие подушки, её тело мягко опустилось, прижимаясь к теплому белью. Он накрыл её одеялом, аккуратно заправив его края. Затем он поцеловал её в лоб, лёгкий и нежный поцелуй, полный невыразимой любви и бережной заботы. В этом жесте было всё — и воспоминания о прошлом, и боль разлуки, и неугасающая надежда на что-то больше. Он стоял на коленях, наклонившись над ней, чувствуя тепло её тела, её дыхание, как последнее отголоски любви, что ещё теплилась в его сердце.        Поставив на тумбочку стакан воды и бутылку минералки из мини-бара, он оставил её спокойно спать. Максиммедленно отошёл, оставив комнату, окутанную мистической тишиной, и унес с собой грусть и безмолвно продолжающую гореть любовь.

***

      09:31. Мир вращался. Не плавно, как карусель, а рывками, словно застрявший механизм. Голова гудела, каждая пульсация сопровождалась острой болью, пронзающей виски, словно тонкие иголки. Свет казался слишком ярким, слишком резким, напоминая вспышки фотоаппарата, слепящие и болезненные.       Проснувшись на полу, Максим ещё несколько минут не мог прийти в себя. Он помнил все события вчерашнего вечера и ночи, а главное — он чувствовал все эмоции и переживания, а это было херово.       Он медленно поднялся, опираясь на руки, как старик, уставший от долгой дороги. Каждое движение вызывало новую волну головокружения. Комната кружилась вокруг него, словно огромный калейдоскоп, распадаясь на яркие, но размытые пятна. Похмелье было не просто физическим недугом, это было наказание, продолжительное и неизбежное. Наказание за слабость и неумеренность.       Вдруг, Максим услышал за дверью голоса. Один из них был ему до боли знаком. Левин не спеша подошёл к дубовой преграде и прижал глаз к металлическому кружочку, чувствуя привкус горькой желчи на языке. Тень, густая и неподвижная, прилипла к дверному глазку. Сердце стучало в груди, отдаваясь глухим ударным ритмом в ушах.        В глазок был зажат фрагмент её жизни, жизни, в которой его уже не было. Он видел её силуэт, изящный и знакомый, в ярком свете гостиничного номера. Её волосы, рассыпанные по плечам, блестели при ярком свете солнечных лучей.       Она стояла у двери, рука прикоснулась к ручке, медленно и нерешительно. Перед ней мелькнул мужской силуэт. Он видел его только на миг, но этого было достаточно, чтобы пронзить его сердце острой иглой ревности.       Он наблюдал, как она поворачивается, как её плечи опускаются, как её лицо освещается улыбкой, на которой он уже не имеет права. Он смотрел, как она прощается с другим, видел касание рук, лёгкий поцелуй в щеку. И в каждом движении, в каждом жесте, в каждом миге этой сцены, он видит свой конец, свою смерть в её жизни.       Это не было просто подглядывание, это был акт самоистязания, жестокий и безжалостный. Он уничтожал себя, наблюдая за своим разрушением. Он стоял в тени, прижавшись к двери, как призрак, лишенный права на жизнь и счастье, как призрак прошлого, запертый в своем собственном аду. — Неужели они...