Мишутка лучше

Глава 9.

МИШУТКА ЛУЧШЕ

      Неделя сменяла неделю. Новые серии, образы и сплетни, охватывающие здание за несколько мгновений. То, что у Ангелины появился тайный поклонник, уже знали все.        Пятьдесят лет – возраст, высеченный на его лице не грубыми бороздами, а тонкой, едва заметной сеточкой морщин, словно паутинкой, запутавшейся в густой, вороньей черноте волос, отступающих от висков, открывая высокий лоб. Высокий, с плечами атлета, он держался с той несгибаемой прямотой, что присуща людям, пережившим немало бурь, но сохранившим внутри крепость духа. Тёмно-каштановые волосы, чуть тронутые сединой у самых корней, были коротко стрижены, подчёркивая строгий овал лица. Густые брови, как две тёмные дуги, над проницательными, умными глазами, закованными в стальную оправу очков. Оправа, классическая, сдержанная, подчеркивала интеллигентность его облика. Нос прямой, с лёгкой горбинкой, добавлял лицу характерности. Рот с тонко очерченными губами спокойный, даже немного строгий в покое.       Михаил не стесняясь приезжал на съёмочную площадку, каждый раз с шикарным букетом цветов, и аккуратно, взявшись за талию, проводил Гелю до собственного автомобиля, усаживая на переднее пассажирское сиденье. Так повторялось уже третью неделю. Ангелина уже не обращала никакого внимания на Левина или же делала вид, что не обращала? Всё это время Максим наблюдал за ними. Ревность его не била открытыми ударами, как молния, а просачивалась, как яд, медленно и неотвратимо разрушая изнутри. Это была не ярость, а холодное, сжатое в кулак отчаяние. Он следил за ней, как хищник за добычей, не показывая себя, но всегда рядом, в тени. Каждый взгляд нового любовника, каждое лёгкое касание – острые иголки, вонзающиеся в его сердце. Он не кричал, не устраивал сцен, но молчание его было тяжелее любого визга. В его глазах застыла глубокая, невыразимая боль, а в жестах – не злость, а немая агрессия, схожая с притаившейся кошкой, готовившейся к броску. Он старался быть незаметным, но его присутствие ощущалось как давящая атмосфера, как призрак прошлого, который не отпускает. Его ревность была не просто эмоцией, это была потеря территории, потеря власти, глубокая и унизительная рана для его самолюбия. Он хранил это в себе, пока не прорвёт в виде неизбежного, смертельного порыва.       01:14. Ночь была густой, как чернила. Дождь, словно слезы неба, смывал остатки дня, а в свете фары блестели лужи, отражая тусклый свет уличных фонарей.        После крайнего мотора Михаил вновь заехал за Ангелиной, держа в руках огромный букет белых пионов. Геля последовала за ним в автомобиль, под улыбчивые взгляды коллег, в это же время Максим стоял на крыльце и курил уже третью сигарету подряд.       Проходя мимо колдуна, «влюблённые» не обратили на него никакого внимания. Михаил аккуратно и не спеша усаживал Ангелину на пассажирское сиденье, одаривая колдовку своей улыбкой. Он видел ее издали, силуэт в салоне чужой машины, и кровь стучала в висках гулким барабаном. Каждая капля дождя на его лице казалась обжигающей. В нём кипел не гнев, а отчаяние, дикая, природная боль потери, заглушающая все остальные чувства.  — Нихуя блять, сегодня останетесь без сладкого, голубки, - выкидывая окурок произнёс Левин.       Ангелина Юрьевна увидела его лицо в свете фары – лицо, изменённое болью, лицо, которое знала так хорошо, которое любила так страстно, и которое теперь казалось ей чужим, отдалённым и страшным. Максим не говорил ничего. Он подошёл, дверь машины он раскрыл не с шумом, а с чёрной, неотвратимой решимостью. — Ты что, с дуба рухнул?! – кричала Ангелина. —Что ты творишь? — То, что уже давно должен был, - констатировал Максим, доставая Ангелину из машины. Ее сопротивление было отчаянным.       Она неистово материлась, билась, царапала, кусалась, пытаясь отбиться, словно дикая кошка, у которой отнимают мёртвых котят. Ее волосы рассыпались, лицо покрылось слезами и царапинами, но он держал ее с нечеловеческой силой, с железной хваткой. Каждая мысль о том, что она делает, пронзала его сердце, но он не останавливался. Это была не власть, а отчаянная попытка захватить хотя бы тень того, что было утрачено, хоть на минуту задержать ускользающую любовь.  Наконец, он закинул ее себе на плечо, какбезжизненную куклу, но ее тело продолжало сопротивляться, содрогаться в судорожных рывках. Ее ноги бились в воздухе, руки сжимали его плечи, царапая и рвя одежду. Она изгибалась в его руках, как стальной прут, ее ноги выписывали в воздухе беспорядочные фигуры. Ее крики сменялись хрипами, из рта вырывались словами проклятий и мольбы, но он продолжал идти, словно робот, выполняющий свою жестокую программу, и этот безумный танец страсти и отчаяния исчез в ночной мгле, оставляя после себя лишь след мокрого асфальта и эхо разбитого сердца. Каждый мускул его тела напрягался, держа это борющееся тело. Это не была ласка, не нежность, а дикая схватка, в которой он держал ее против воли, прижимая к себе силой, заставляя чувствовать каждое биение его сердца, забившегося от усилия и отчаяния.       Подойдя к машине, он попытался опустить ее на землю, но она вцепилась в него с бешенством, как кошка, защищающая своих детёнышей. Ее ногти он чувствовал на своей шее, ее волосы били его по лицу. Ее крики были не просто криками, это были слова боли, отчаяния, презрения. Он пытался усадить ее на переднее сидение, но она сопротивлялась с нечеловеческим упорством, превратившись в сгусток сжатой ярости и отчаяния. — ДЕБИЛ! ПРИДУРОК! ДОЛБАЁБ! ИДИОТ КОНЧЕНЫЙ! ПУСТИ МЕНЯ Я СКАЗАЛА! НЕ ПРИКАСАЙСЯ, БЛЯТЬ, КО МНЕ! — Ангелина Юрьевна, успокойтесь, - ровным и спокойным голосом отвечал Максим. — Вы так весь дом на уши поставите, - усаживая колдовку в кресло, продолжал Макс. — Блять, Изосимова, чем больше ты дёргаешься, тем больше времени мы тратим. Хватит! -  говорил Макс, перехватывая руки колдовки. Наконец, усадив Ангелину и заняв водительское кресло, машина уверенно рванула с места, оставляя после себя только едкий дым. — Что-то я ничего не понял, - почесав затылок, сказал Михаил, наблюдая за отбывающей машиной.

***

      Москва хлестала их дождём, серым, тяжёлым, словно слёзы раскаяния. Дворники машины с усиленным шумом счищали воду с лобового стекла, а фары прорезали ночную мглу, выхватывая из тьмы мокрый асфальт и блестящие лужи.  Максим сидел как сжатый в кулак нерв, каждая клеточка тела напряжена до предела, руки сжимали руль с безудержной силой. Скорость была безумной, машина рвалась вперёд, словно животное, гоняемое невидимым гончим. Рядом, на пассажирском сидении, сидела Юрьевна– молчаливая, с лицом, застывшим в маске холодного презрения. Ее силуэт, освещённый тусклым светом приборной панели, казался остро вырезанным, резким. Дождь стекал по стеклу, сквозь него проступали лица проносящихся мимо людей, каждый из которых живёт своей жизнью, не замечая этого неистового бегства.              Каждая капля дождя, каждый рык машины, каждый пронзительный свист тормозов – это была метафора их отношений, бурных, непредсказуемых, разрушительных. Молчание между ними было гуще дождя, тяжелее свинца. Он смотрел на дорогу, но видел только ее, ее лицо, полное гордой ненависти, и это визуальное ощущение было хуже любого физического удара. Это была гонка не за целью, а от чего-то, от этой ледяной ненависти, от призрака прошлой любви, призрака, который преследовал его по мокрым улицам Москвы, в этой безумной ночной погоне, где скорость была единственным спасением от неизбежной боли.       Подъехав к гостинице, Левин провернул такой же трюк, как и у дома Стахеева, однако Ангелина уже не сильно сопротивлялась. Зайдя в номер бабоньки, Максим резко захлопнул дверь и очень близко подошёл к ней, обхватив руками изгиб талии. — Что ты делаешь? – озадаченно спросила Изосимова. — Вы трахались? – выдал мужчина. — Тебя ебёт? Ты мне кто, чтобы я перед тобой отчитывалась? Может быть муж?  — Мне просто нужно знать! Отвечай! – сильнее сжимая, и заглядывая в глаза колдовке, кричал Максим.       Помедлив всего секунду, Ангелина изобразила на лице усмешку и с нескрываемым восторгом произнесла: — Да! И могу сказать, что Мишутка трахается лучше.       Эти слова подействовали на Максима моментально, как красная тряпка на быка.  — Ах, блять, лучше…        Сильным движением Максим прильнул к губам Ангелины с жадностью, голодным порывом, который перехватил дыхание, встретившись с её сексуальным стоном, не готовым к такому повороту событий. Поцелуй был глубоким, проникающим, полным страсти, переплетающимся с чувством ошеломляющей интимности. Вздохи, прерываемые звуками поцелуя, были неразличимы от биения сердец, которые стучали в едином ритме, отражая бурлящую лавину эмоций.  Прижав колдовку к стене, Максим резко прервал поцелуй и заглянул Ангелине в глаза, такие таинственные и красивые.  — Если ты сейчас скажешь, чтобы я остановился – я сделаю это. Одно твоё слово…       Ангелина, воспользовавшись моментом, отвесила Левину смачную пощечину. Жгучая боль моментально охватила щеку Максима, оставляя небольшое покраснение. — Как банально, - с усмешкой и издёвкой в голосе произнёс Максим.       Стоп кран моментально был дёрнут. Пути назад нет. Максим снова оккупировал губы колдовки, не давая шансов на освобождение, вновь впечатывая Ангелину Юрьевну в бетонное сооружение.