Глава 14

Одним из самых ранних воспоминаний Драко было то, как он чуть не утонул. Тогда ему было четыре года. В тот день он пытался догнать Снитч. Драко все еще гнался за ним, когда тот летел над поверхностью озера в сквере Малфоев. Драко споткнулся и упал в холодную воду. Мама тут же бросилась за ним, даже не сняв своего расшитого жемчугом алого халата. Она заплакала и крепко обняла его, как будто от этого зависела ее жизнь. Люциус вытащил их обоих с мелководья. На мгновение он был шокирован и, только убедившись, что с Драко все в порядке, отругал его. Теперь Драко вспомнил, как оказался под водой: губы онемели, перед глазами стояла густая пелена, неприятное осознание того, что он не знает, в какую сторону двигаться, не покидало его. Поверхность, выход, источник света казались такими далекими, что он не знал, как отсюда выбраться. Постепенно он начал прислушиваться к тому, что происходило вокруг него. Мама, казалось, была в комнате, но ее голос был необычно резким и нервным. Другой голос звучал тихо и устало, даже немного подавленно — Люпин? И еще был полный ненависти голос Поттера. Разве здесь больше никого не должно быть? Нет, только не Люциуса… отец умер. Гермиона. Она была здесь? И внезапно он вспомнил все. Легиллименция. Разум Гермионы. Огонь, Уизли, Поттер. Волан-де-Морт. Почти осязаемая ненависть, которую этот ублюдок вдохнул в сознание Гермионы, заставив ее желать смерти своему лучшему другу. Драко резко вынырнул на поверхность. Он громко и замысловато выругался, заставив Нарциссу, Люпина и Поттера подпрыгнуть от неожиданности. Они обменялись встревоженными взглядами, удивленные тем, что он внезапно пришел в себя. — Драко? — неуверенно позвала Нарцисса со стула рядом с кроватью. Она потянулась вперед и накрыла его руку своей. — Мой дорогой. — Поттер, — позвал Драко, устало закрывая глаза. Сейчас его голос звучал так, словно он только что проглотил горсть камней. — Принеси хоть какую-то пользу — принеси мне стакан воды или что там у тебя найдется. Гарри несколько раз открыл и закрыл рот, как рыба, выброшенная на берег, и, тем не менее, подчинился и вышел из комнаты. — Профессор, не могли бы вы дать маме носовой платок или что-нибудь, что могло бы его заменить? Нарцисса улыбнулась с явным облегчением: — Очевидно, с тобой все в порядке, раз ты все еще ведешь себя как избалованный мальчишка. — Да, я настоящий сын своей матери, — парировал Драко. — Так что же произошло? Как долго я был без сознания? — Три дня, — ответил Люпин, и когда глаза Драко расширились от удивления, он вдруг понял, что бывший учитель выглядит крайне измученным и виноватым. Впрочем, в этом не было ничего удивительного. Драко всегда поражался его доброте и добросовестности. В конце концов, именно Люпин подтолкнул Драко проникнуть в разум Гермионы и найти воспоминания о нападении Волан-де-Морта, и Нарцисса разорвала бы его на куски заживо, если бы ее единственный сын не пришел в сознание. Драко в этом не сомневался. И хотя теперь Поттер, казалось, хорошо относился к Нарциссе, что, однако, показалось Драко очень странным, он имел в виду именно это качество матери, когда говорил, что он ее настоящий сын: у Нарциссы был ужасный характер, который проявлялся особенно ярко, когда Драко оказывался в опасности. — Что касается того, что произошло, — продолжил Римус, — мы не знаем точно, что произошло. Ты нашел воспоминания Гермионы об этом… событии, я прав? — Да, — ответил Драко хриплым голосом и на мгновение закрыл глаза. Интересно, будут ли теперь эти кошмары возникать у него перед глазами каждый раз, когда он просто закроет глаза? Где, черт возьми, Поттер с водой? — И ты не ошибся насчет… Гарри вошел в комнату, неся поднос с едой. Однако Драко тут же заметил на нем стакан с водой. — Наконец-то! — он схватил его и мгновенно опустошил, и только потом насмешливо уставился на поднос. — Мистер и миссис Уизли прибыли, — пожал плечами Поттер. Что ж, это объясняло, почему меню было не особенно изысканным. Однако это напомнило Драко, что он уже давно ничего не ел, и он с жадностью набросился на еду. — Значит, ты был прав, Драко? Тот–кого-нельзя-называть действительно наложил на Гермиону какое-то проклятие? — Да. Я не слышал, как он произносил заклинание, но не сомневаюсь, что он это сделал. Если Гермиона очнется, ее мысли будут направлены на то, чтобы навредить Поттеру, — он ненадолго замолчал, увидев потрясенное выражение на лице гриффиндорца, и проглотил ложку картофельного пюре. — Лично я думаю, что она вполне способна очнуться без чьей-либо помощи, но пока она твердо верит, что представляет опасность для вундеркинда, она этого не сделает. — Он… — пробормотал Поттер, не в силах подобрать нужных слов, чтобы описать существо, которое сотворило такое с его лучшим другом. Он судорожно стиснул зубы, а его глаза сверкнули, обещая расплату. — А ее эмоциональная травма? — продолжил Римус. Драко тут же перестал есть. Воспоминания о сожженной плоти и изуродованных телах могли испортить аппетит кому угодно. Только благодаря многолетним урокам Люциуса его голос не дрожал, когда он снова заговорил: — Он кое-что показал ей. Очень, очень… страшные вещи. Возможно, ей всю оставшуюся жизнь будут сниться кошмары. Но сейчас наша главная проблема — это проклятие, — он отставил поднос в сторону и встал с кровати. — Драко, тебе не кажется, что тебе нужно немного отдохнуть после всего, что с тобой случилось? — обеспокоенно спросила Нарцисса. — Я достаточно отдохнул. Мне нужно прогуляться. Гарри смотрел, как слизеринец выходит из комнаты. Он сказал: «наша». Проклятие — наша главная проблема. А не «ваша». Всего одно слово говорило о многом. Если бы Малфой не был таким слабым, он бы ни за что не допустил такой ошибки. Но Гарри повезло — он наконец-то получил знак, который помог ему лучше понять Малфоя.

***

Три долгих дня спустя у Гарри и Рона состоялся разговор: — Ты так странно смотрел на Малфоя, — сказал Рон. Гарри не стал этого отрицать.: — Разве… разве он не выглядел… — он замолчал, пытаясь подобрать нужные слова, но не смог. — Ты помнишь, как мы в первый раз попросили его помочь нам? Как только он оправился от шока, он стал таким настойчивым — приводил правильные, последовательные аргументы и совсем не походил на того подлого, стонущего ублюдка, каким был раньше. И когда он, наконец, решил помочь Гермионе, у него было очень смутное представление о том, что он делает… но, несмотря на это, он был очень спокоен и беспристрастен.… Рон нахмурился: — Ты думаешь, он что-то с ней сделал? Чего не смог сделать Люпин? — Нет, — перебил Гарри, устав от нелепых предположений Рона. — Я думаю, что он… ладно, как ты и сказал, он был несколько раз более взволнован, чем обычно, после того, как применил легилименцию к Гермионе. Но, когда имеешь дело с Малфоями, никогда не следует забывать, как они относятся к происхождению других, и недавно мне показалось, что… Я не знаю точно, как это объяснить… Все немного изменилось.… — И…? Гарри с трудом удержался, чтобы не произнести это вслух. — Я думаю… Я думаю, что он действительно заботится о Гермионе. Как можно догадаться, Рон был возмущен одним лишь предположением. — Заботится? Малфой? О Гермионе? Послушай, приятель, я понимаю, что ты чувствуешь себя виноватым перед ним, но мы сейчас говорим о Малфое! Который всегда ненавидел нас троих и всех грязнокровок, вместе взятых. Тот факт, что он вовремя благоразумно перешел на нашу сторону, не означает, что он изменил свои убеждения. — В последнее время он изменился, — настаивал Гарри. — И теперь он ведет себя немного по-другому. Конечно, он не святой, но все же… Он не провоцирует драки и не создает проблем. — Потому что он знает, что теперь так легко не отделается. — Возможно. Но, тем не менее, он перестал высказывать свое мнение при каждом удобном случае и ни разу не заговорил о чистоте крови, хотя мог бы найти для этого достаточно оснований, если бы захотел. Все это говорит о многом. Рон не стал возражать, вспомнив, что иногда Гарри мог быть очень проницательным, и задумался над его словами. Но если бы Рон был честен с самим собой, что было чертовски неприятно в такие моменты, как этот, он должен был бы признать, что, хотя Малфой по-прежнему оставался мерзким типом, в нем произошли небольшие изменения. Хотя сейчас Малфой был немного менее враждебен по отношению к нему и Гарри, чем в школе, у них все равно было несколько стычек после того, как он переехал на площадь Гриммо. И к тому времени он уже не раз использовал легилименцию против Гермионы. Что было странно по нескольким причинам. Во-первых, Малфой никогда раньше не упускал возможности оскорбить ее, потому что Гермиона была одной из тех, кого он ненавидел больше всего. Но что еще более важно, Малфой понял, что напасть на нее было равносильно использованию Инсендио против Рона и Гарри — назвать их характеры взрывоопасными было бы преуменьшением. И хотя это было совершенно не похоже на хорька — упускать возможность лишний раз спровоцировать их, он тем не менее перестал применять к ним один из своих самых эффективных методов. Тем не менее, Рон не был согласен с теорией Гарри. Он вырос в волшебном мире и привык к тому, что его называли «предателем крови». Он знал, насколько глубокими и сильными могут быть предубеждения против магглов. А Малфои были одними из их злейших врагов. Рон неохотно признавал, что Малфой был не так плох, как его отец, но это вряд ли делало его поборником равенства. Если отношение этого высокомерного ублюдка к Гермионе и стало немного более нейтральным, то только из-за благоразумия вкупе с побочным эффектом того, что он был у нее на уме. И Малфой изменился не так сильно, как думал Гарри. — Ты слишком много на него возлагаешь, — единственное, что смог сказать Рон в ответ. — Возможно, — признался Гарри. — Я просто… я присмотрю за ним. Вот и все. Малфою не всегда удавалось полностью скрыть, насколько отвратительно он себя иногда чувствовал, и это было совершенно не в его характере. Теперь, после присмотра за слизеринцем, Гарри мог объяснить свою привычку выбегать в замерзший сад, когда он пытался сбежать от всех, чтобы в тишине собраться с мыслями. Гарри задумался, не прав ли Рон, приписывая Малфою слишком много, ведь он уже проходил через это раньше. Он сразу вспомнил свой второй курс, но, с другой стороны, он всегда был склонен верить в лучшее. Гарри всегда старался быть объективным и доброжелательным одновременно. Он никогда бы не сказал, что эти черты были присущи Малфою, но его мнение оставалось неизменным до тех пор, пока он не стал свидетелем раскаяния и страха, которые испытывал Малфой, стоя на вершине Астрономической башни в ту роковую ночь. И было что-то нелепое в том, что Гарри начал симпатизировать слизеринцу именно после того, как тот совершил самое серьезное преступление. Но когда они впервые встретились, Гарри понадобилось всего несколько бесцеремонных замечаний Малфоя, чтобы почувствовать глубокую неприязнь к слизеринцу. Теперь Гарри понял, что был склонен делить все на черное и белое. Он судил о людях по первому впечатлению, и ему потребовалось много времени, чтобы изменить свое мнение. Мерлин, да, его первоначальная неприязнь к Гермионе испарилась только после того, как он спас ее от тролля, а она, в свою очередь, спасла их от гнева учителей. Что касается Малфоя, то Гарри нашел его крайне неприятным почти с самого первого момента их встречи. Гарри почти сразу же не понравились высокомерные манеры слизеринца, а когда он оскорбил Хагрида и магглов и напомнил ему о Дадли с его порочностью, отвращение Гарри достигло предела. Теперь Гарри был склонен думать, что он не так уж и ошибался насчет Малфоя. Он всегда был ублюдком и остается им до сих пор. Но в нем уже не было прежней порочности. Поговорив несколько раз с Нарциссой, Гарри еще больше убедился в своей правоте. Еще одним удивительным открытием для него стало осознание того, что жена одного из самых порочных людей, которых он когда-либо встречал, показалась ему такой приятной и располагающей. Однако он понимал, что не в последнюю очередь из-за этого Нарцисса свела их беседы к темам, которые были приятны Гарри, заговорила о Сириусе, а затем рассказала ему все, что знала о семье Поттеров. Мистер Уизли, видя, что их взаимная привязанность растет, предупредил Гарри, которого он считал своим седьмым сыном, что Нарциссе не следует доверять. Да, ее никогда не обвиняли в соучастии в преступлениях мужа, но до самого недавнего времени она поддерживала его действия и, возможно, его убеждения. Мистер Уизли также считал, что со стороны Мальчика-который-выжил было бы крайне опрометчиво общаться с женой и сестрой двух самых известных слуг Волан-де-Морта. По какой-то причине он напомнил Гарри о стычке с сыном Нарциссы в поезде по пути в Хогвартс на первом курсе. В ответ Гарри вежливо, но решительно сообщил отцу своего друга, что тот может сам выбирать, с кем общаться, однако не забыл поблагодарить мистера Уизли за его заботу. Гарри по-прежнему верил, что у каждого есть право на второй шанс.

***

Драко всегда любил зиму. Однако сейчас, сидя на скамейке в замерзшем саду на площади Гриммо, он не испытывал особой радости: весна с ее отвратительной сыростью, назойливым щебетанием птиц и целующимися парочками грозила наступить очень скоро. Прошлой зимой вряд ли можно было сказать, что Драко когда-либо чувствовал себя виноватым. Теперь же все было с точностью до наоборот: он больше не мог избегать всепоглощающего чувства вины. Именно он, который всегда высмеивал это чувство и считал его слабостью, теперь чувствовал себя безмерно виноватым, и в этом было что-то извращенное и забавное. Но Драко сейчас было не до смеха. Однажды он уже хотел служить Волан-де-Морту. Сейчас это желание казалось ему отвратительным. Но когда он был моложе, он надеялся последовать примеру своего отца и служить могущественному волшебнику, которого Люциус восхвалял и обожал. Отец всегда описывал деятельность Пожирателей смерти как «борьбу за наш вид», или «избавление нашего мира от магглов», или другую чепуху, которая звучала не менее напыщенно. И такие фразы, как «пытки и убийства невинных людей», никогда не произносились вслух. А Люциусу была известна правда. Он прекрасно знал, на что способен Волан-де-Морт, но, несмотря на это, продолжал внушать сыну идею служения этому чудовищу. И сам продолжал верно служить ему. И, возможно, Драко поступил бы так же, если бы все не повернулось по-другому. Если бы Люциусу не поручили напасть на Отдел тайн, если бы он избежал поимки или если бы Драко заставил себя произнести эти два ужасных слова. И он ненавидел себя за это. За то, что хотел быть слугой ублюдка, который однажды показал Гермионе такие отвратительные вещи, и если бы он мог, то сделал бы это с большим успехом, а возможно, и что-то еще более ужасное. И этот монстр сделал это с бесчисленным количеством людей. Делал ли отец то же самое? Произносил ли он заклинания, когда уходил из дома «по делам», которые были настолько ужасными, что слово «пытка» ничего не значило? Когда Драко рос, Люциуса часто не было дома. И это было вполне естественно: он был занятым и успешным человеком. Но бывали дни, когда его не было дома по совершенно другим делам. Драко впервые осознал это, когда заметил реакцию своей матери. Она всегда бледнела и весь остаток вечера хлопотала над сыном, как наседка. Со временем Драко тоже начал замечать признаки того, что его отец не собирается посещать Министерство финансов, подкупать кого-либо или шантажировать. Холодное презрение исчезло из серых глаз, которые были похожи на лед и сталь одновременно, и в них появился хищный азарт. Вместо обычной жестокой усмешки на его губах появилась едва заметная садистская ухмылка. Позже Драко научился распознавать в этом сигнал о том, что его отец собирается на встречу с Пожирателями смерти. Но что именно это означало? Доводил ли он людей до безумия пытками? Насиловал ли он их? И их детей? Накладывал ли он Империус на обычных прохожих, заставляя их делать немыслимые, жестокие вещи со своими возлюбленными? Скольких невинных людей он заставил молиться и умолять о желанной смерти, согласившись даровать ее только после того, как его извращенные желания исполнятся — спустя часы, дни, недели? Что еще он унаследовал от своего отца, кроме хитрости и изворотливости? Почему большая часть его жизни прошла в бесконечных и, как оказалось, тщетных попытках во всем угодить Люциусу и не разочаровать его? Драко внезапно почувствовал, как к горлу подкатил густой ком, он резко наклонился вперед, и его вырвало зельями, которые ему дали, пока он был без сознания. Его желудок был уже пуст, а он все еще корчился от рвоты, отчаянно пытаясь избавиться от переполнявших его отвращения, смущения, ярости, вины, страха. Он отчаянно пытался выплеснуть слепую привязанность и ненависть, которые в своей жестокости заставляли людей совершать ужасные поступки, слепое поклонение отца Волан-де-Морту, ненависть к гриффиндорцам, интерес к Темным искусствам, злобу, которую он направлял на любого, кто осмеливался вывести его из себя, гордость за семью Малфоев, последние семнадцать чертовых лет. Драко резко поднялся на ноги, все еще ощущая во рту привкус желчи. И он машинально заметил, что ботинки почти полностью испачканы. Он считал, что ему в некотором роде повезло, что ему пришлось пройти через все это дерьмо на шестом курсе, потому что, если бы этого не случилось, он, вероятно, делал бы то же самое, что сейчас делает его отец. Святой Салазар, возможно, в этот самый момент его друзей заставляли пытать и насиловать магглов! Эта мысль заставила Драко содрогнуться. Гойл, Забини или Флинт могли сделать это с Гермионой.… И теперь он с поразительной ясностью осознал, что, связывая себя обязательствами перед Орденом, он не просто пытался спасти себя. Осознание того, что многие из его друзей, вероятно, уже пытали невинных людей, вызвало у него не отвращение, а ярость. И именно поэтому он был готов рискнуть своей жизнью, чтобы предотвратить это насилие. Он хотел остановить тех, кто творил подобные вещи. Казалось, он наконец-то нашел то, за что стоит бороться.