Глава 15

Прошла неделя с тех пор, как Драко проснулся, и все это время он непрерывно искал нужное заклинание. Он внимательно изучил все тома, которые доставили преданные эльфы из поместья Малфоев, и даже попросил их принести несколько книг из Запретной секции библиотеки Хогвартса, чтобы полистать и их тоже. Он был прилежным и внимательным. Драко надеялся, что Грейнджер не передала ему его несвойственного усердия. Иногда, с переменным успехом, другие обитатели дома пытались ему помочь. Поттер и Уизли, конечно. Которые всегда собирались вместе и от которых никогда не было никакой пользы. Иногда с ними приходила младшая Уизли, и через некоторое время Драко неохотно признал ее «почти сносной», потому что: а) от нее была какая-то польза; б) она часто задирала своего брата; в) а еще она держала шрамоголового за яйца. Время от времени заходил Люпин. Он был бы лучшим помощником из всех, если бы его поучительные беседы приносили хоть какую-то пользу. Нарцисса иногда заглядывала к нему. И хотя Драко любил свою мать и даже, более того, мог терпеть ее присутствие относительно долгое время, через некоторое время она все равно начала его утомлять. Только идиот мог вести честные разговоры со слизеринцами, и только полный идиот мог вести честные разговоры с Нарциссой. А Драко таким не был. Он понимал, что попытки его матери обсудить Грейнджер не были продиктованы простым любопытством, и поэтому у него не было желания обсуждать с ней девушку. Тот факт, что Нарцисса была раздражающе проницательной, ничуть не облегчал его положение, как и тот факт, что в последнее время ему снились сны о Гермионе. Присутствие Грейнджер в его эротических снах вовсе не было странным, но появление в них Гермионы заставило Драко насторожиться. Разница была в частоте и яркости. Раньше он мечтал о Грейнджер от случая к случаю, и это было естественно: привлекательные девушки, которых он когда-либо знал, появлялись в его снах довольно часто. Но сейчас он мечтал только о ней. Даже девушки, которые были намного красивее Гермионы, никогда не мечтали о таком постоянстве. И эти мечты не всегда были исключительно эротическими — иногда в них было что-то, чего Драко не мог точно определить. Что-то вроде… нежности. Он понял, что его снова отвлекли. Раздраженно вздохнув, Драко потянулся за другой книгой, «Политические интриги и заклинания Италии эпохи Возрождения». Она не показалась ему особенно полезной, особенно если учесть, что первая глава была целиком посвящена тому, как скрыть следы отравления. Но третья глава, «Дипломатия: убеждение с помощью магии», и девятая, «Убийства», привлекли внимание Драко. Третья глава была интересной — в ней описывались почти неразличимые заклинания, подавляющие волю собеседника (а Драко не сомневался, что его отец не раз применял их, желая что-то получить от Министерства), но она оказалась совершенно бесполезной. В отличие от девятой главы… Проклятие: Delego Voluntas. Характеристика: Темное (12 или 13 уровень), запретное, непроизносимое, необратимое. История создания: Это проклятие было создано около 1491 года. Его изобретение приписывается семье Борджиа, члены которой навязывали его в основном магглам, чтобы убивать их. Описание: Чрезвычайно сложное проклятие, требующее от мага огромной магической силы и концентрации. Внушает желание жертве, подавляя ее волю. Однако тот, кто накладывает проклятие, должен быть предельно сосредоточен на одном конкретном желании, иначе заклинание будет слишком слабым, чтобы подавить волю жертвы. Если заклинание произнесено правильно, жертва будет вынуждена действовать в соответствии с волей мага. Формула заклинания: распространение данной информации любыми способами строго запрещено! Контрзаклинание: неизвестно. Единственный проверенный способ удалить Delego Voluntas — это позволить жертве осуществить желание, которое ей внушили. Примечания: Это проклятие практически не изучалось. Исследование, проведенное в 1684 году Институтом магических исследований Архимеда в Сиракузах (Сицилия), показало, что Delego Voluntas не может быть снято с помощью заклинания «Империус». Испытуемые становились менее восприимчивыми к воле того, кто наложил проклятие. Однако противостояние заклинаний приводило к тому, что они сразу начинали испытывать сильную боль, несмотря на то, что желание, внушенное жертве, оставалось неизменным. Драко мог бы поклясться, что так оно и было. Но все же это было сомнительное достижение. Термин «Непроизносимое» использовался только на материке, но Драко знал, что эти заклинания практически неотличимы от непростительных. «Необратимое» означал, что не было никаких письменных свидетельств (по крайней мере, за последние три столетия), что кто-либо мог его убрать. Таким образом, Волан-де-Морт снова победил их. Но что бы ни говорили о Драко Малфое, у него нельзя было отнять одно качество — настойчивость. Решив что-то получить, он добивался этого любой ценой, даже если для достижения цели приходилось лгать, манипулировать людьми, угрожать, шантажировать, давать взятки или прибегать к физическому насилию. «Я изобретаю сам», «я найду выход или создам его сам», — было, в конце концов, девизом семьи Малфоев. Итак, полчаса спустя все более-менее полезные члены Ордена сидели в библиотеке дома на площади Гриммо, пытаясь найти какое-то решение, и Драко был близок к тому, чтобы заставить Грюма забрать авроров и наложить на них Обливиэйт, поскольку от них не было никакой пользы. И конечно же, именно в этот момент — судьба иногда бывает такой шутницей — в штаб-квартире Ордена также должна была появиться Минерва Макгонагалл, которая прервала собрание и начала совершенно бесполезную лекцию об оправдывающих обстоятельствах. Драко был бы не против, если бы кто-нибудь оттрахал ее так сильно, чтобы она проглотила швабру, но сама мысль о Макгонагалл и сексе заставляла его бояться, что у него больше никогда не встанет. — Может, тебе стоит снова воспользоваться легиллименцией, — посоветовал Люпин, поеживаясь под пристальным взглядом Нарциссы. — Просто… чтобы убедиться, что это не что-то другое, вроде ее пристрастия к… — Об этом не может быть и речи, — неожиданно возразил Рон без малейшего сомнения в голосе. — Сам-знаешь-кому удалось подчинить себе Джинни несколько лет назад, а затем он попытался сделать то же самое с Гарри. Так что мы бы точно распознали внешние признаки. Драко изумленно уставился на Уизли — вопреки его мнению, гриффиндорец не был таким уж безмозглым — и кивнул: — Delego Voluntas соответствует описанию того, что я чувствовал, и в точности соответствует тому, что рассказала мне Грейнджер, и я не нашел ни одного заклинания в книгах, которое было бы более подходящим, чем это, — он на мгновение замолчал. — Но все же, я должен согласиться с Люпином: я должен снова использовать легиллименцию. У Грейнджер, вероятно, будут какие-то идеи по этому поводу.

***

Гермионе пришлось признаться себе, что раньше она недооценивала Малфоя. Конечно, она всегда знала, что он умен — он всегда входил в пятерку лучших учеников и почти не отставал от нее в зельеварении и арифмантике. Он также был проницательным, и это часто нервировало ее. Сарказм, направленный на нее и ее друзей, еще раз доказал, что Малфой, по крайней мере, был достаточно проницателен, чтобы угадывать страхи и слабости других. А девиз «Знай все о своем враге» и прочая чепуха, очевидно, были записаны в тетради каждого слизеринца сразу после инструкций «Как ухмыляться, скалиться и отпускать саркастические замечания». Тем не менее, она была удивлена, даже поражена — хотя никогда бы в этом не призналась — тем, что Малфой смог найти определенные воспоминания в ее сознании и идентифицировать заклинание, которое было на нее наложено. Она почувствовала, как он снимает блок с ее воспоминаний о страшных вещах, которые показал ей Волан-де-Морт. Она почувствовала это и застыла от ужаса, осознав, что Малфой видел то, что она так хотела забыть. Но после этого она внезапно почувствовала себя лучше. Казалось, присутствие Драко в ее сознании не давало ей окончательно сойти с ума. Гермиона все больше убеждалась, что ментальная атака Волан-де-Морта была всего лишь иллюзией, что ее родители живы, а с Гарри, Роном и Джинни все в порядке… И это было причиной, по которой она перестала закрываться от всех. Сначала она не могла доверять Малфою, который пытался проникнуть в ее сознание, но позже она начала верить, что он может ей помочь. Но если способность Малфоя к легилименции удивила Гермиону, то его чувства просто переполняли ее. За мгновение до того, как Драко покинул ее разум, она почувствовала, как на нее нахлынул поток эмоций — ярость, ужас, которые он испытал, увидев, через что ей пришлось пройти, и его неистовое желание помочь ей любой ценой. И вот… Разве она не видела, что произошло, его глазами? Разве не замечала, как он все больше запутывался, когда думал о чистоте крови и противоречиях, с которыми ему приходилось общаться с бывшими одноклассниками, которые ему никогда не нравились? Как она могла не видеть, как сильно смерть Дамблдора и события, приведшие к ней, повлияли на него? Теперь с ее стороны было бы крайне несправедливо судить Малфоя только как высокомерного, подлого ублюдка, которым он был раньше. На самом деле он производил неплохое впечатление в те редкие моменты, когда снимал маску высокомерного ублюдка.… О, нет! Эти мысли были подозрительно похожи на те, что приходили ей в голову в то время, когда она только начинала испытывать чувства сначала к Виктору, а затем к Рону. Поначалу Виктор производил впечатление необщительного и угрюмого человека, но потом узнала его лучше.… Рон иногда может быть бесчувственным и помешанным на квиддиче, но в то же время он такой храбрый, верный и милый.… Нет, это невозможно… она серьезно увлечена Малфоем, не так ли? Гермиона мысленно содрогнулась. Ей хотелось вернуться в библиотеку Хогвартса и сравнить признаки влечения и влюбленности. Это было именно то, что она чувствовала к Драко прямо сейчас. Логически это было невозможно. В течение шести лет Малфой относился к ней не лучше, чем к грязи, прилипшей к его умопомрачительно дорогим ботинкам, и даже если его чувства были сложнее, чем Гермиона себе представляла, это не меняло боли и унижения, которые она испытала. Кроме того, она всегда считала его злобным, самовлюбленным, высокомерным снобом, и была абсолютно права. Но, как она уже поняла, эти характеристики были далеко не такими однозначными. Несомненно, Малфой был самовлюбленным, но все же не настолько, чтобы не любить кого-то другого. Он обожал своих родителей, даже если его отношение к Люциусу было неоднозначным. Он также беспокоился о Снейпе. И хотя Гермиона все еще подозревала его в определенной черствости, видимо, сочувствие все же было ему не чуждо — об этом свидетельствовала его жалость к одноклассникам, многие из которых ему даже не нравились. Его слепая приверженность идеям Волан-де-Морта была гораздо слабее, чем предполагала Гермиона, а теперь и вовсе исчезла. Конечно, маловероятно, что Малфой начнет терпеть грязнокровок или перестанет презирать сквибов, но, по крайней мере, теперь он не считал их примитивными существами. Точно так же, как перестал думать, что они не имеют права использовать магию. Хотя Гермиона пока не была в этом до конца уверена. Его высокомерие… да, оно никуда не исчезло. Драко Малфой по-прежнему был невыносимо высокомерен. Но у каждого из них есть свои недостатки. Временами он был искусным манипулятором — он мог быть обаятельным, нечестным, расчетливым, когда это было необходимо для достижения желаемого. Другими словами, слизеринцем. Привыкшая мыслить рационально Гермиона не могла не оценить преимущества этой способности. Более того, Малфой предпочитал манипулирование, а не изощренные оскорбления и тайные интриги. Он использовал это, чтобы защитить Нарциссу и помочь Ордену, и в те моменты он определенно не заботился о своих собственных интересах. Кроме того, Малфой был очень начитанным, что очень удивило Гермиону, так как она не могла найти этому причины. Ему даже нравились некоторые маггловские книги. Он также был остроумен. И, честно говоря, Гермиона всегда ценила остроумие Драко, даже когда оно было направлено на то, чтобы высмеять кого-то. Но эта неожиданная вспышка ярости, исходящая от Драко… смутила ее и встревожила. Она не понимала, чем это вызвано, хотя почему-то была рада, что этот гнев больше не был направлен на нее. Она уже сталкивалась с этим раньше. Люди, которые обычно были резкими и крайне неприятными в общении — такие, как Драко, — искали особой похвалы, где бы они ни находились. Любое проявление доброты, исходящее от таких людей, высоко ценилось, потому что было крайне редким. Это было ужасно несправедливо, но Гермиона не могла не чувствовать того же. И это невероятно раздражало ее каждый раз, когда она думала об этом. Она же Гермиона Грейнджер! Ее никогда не интересовали восторженные истории о «плохих парнях» или таинственных молчаливых личностях, от которых Лаванда и Парвати были без ума. Она была выше этого, гораздо более рациональна. Ее никогда не привлекали такие неподходящие парни, не говоря уже о том, что Драко Малфой мог дать фору любому в Англии. Возможно, даже во всей Европе. Или во всем мире. Потому что, хотя он больше не был врагом Ордена, ярлык бастарда по-прежнему прочно висел на нем. Тогда почему он так привлекал ее? Гермиона пожалела, что не может взять прочное перо и пергамент и составить список недостатков и достоинств Малфоя. Раньше это помогало ей успешно решать все дилеммы, с которыми она сталкивалась. Этот метод свидетельствовал о наличии логики, которой она всегда могла доверять. В последний раз, когда она пыталась таким образом принять решение, не связанное с делами Ордена, она решала, стоит ли ей встречаться с Роном, и ответ был отрицательным. Конечно, то же самое произошло бы, если бы на месте Рона был Др… Малфой. Итак, о преимуществах. Он был умен и образован, стал довольно терпимо относиться к членам Ордена, его саркастические замечания были забавными, когда они не грозили перерасти в излишний сарказм, и, наконец, он достаточно хорошо понимал ее.… Недостатки. Он часто оскорблял других, у него была взаимная вражда с Гарри и Роном, его едва ли можно было назвать заслуживающим доверия, и он пока мало чем мог помочь. Однако последнее утверждение, вероятно, было несправедливым.: В любом случае, никто на месте Малфоя мало что смог бы сделать. А внешность? Гермиона не знала, куда ее девать. На самом деле, Гермиона никогда раньше не находила Малфоя особенно привлекательным. По правде говоря, он был довольно непривлекательным, и, кроме того, Гермиона всегда предпочитала темноволосых мужчин. Драко же, напротив, был слишком бледен, словно состоял из острых углов и граней, такой холодный и высокомерный. Он был похож на мраморную статую, глядя на которую получаешь эстетическое удовольствие, но не испытываешь никакого эмоционального или сексуального влечения. Однако Гермиона понимала, что ее восприятие было субъективным. Обаяние Малфоя вполне могло проявляться по-разному. Кстати, сама она давно перестала ошибочно думать, что температура его тела ниже, чем у других людей. Находит ли она его привлекательным сейчас? Сравнение с мраморной статуей было неправильным, слишком примитивным, решила она в конце концов. Айсберг. Да, определенно, это определение было более подходящим. Холодный, суровый, опасный. Но это только верхушка — под водой скрывается нечто удивительное и таинственное. Красивое и невероятно притягательное. Просто замечательно, подумала она с иронией, подбирая метафоры для внешности Малфоя. Что дальше — поэзия? Мерлин… Те, кто думал, что романтика ей чужда, ошибались. В душе она была даже чересчур романтичной. Но ей всегда были противны глупые фантазии, о которых мечтали Лаванда и Парвати, она прочла не так много любовных романов, чтобы позволить себе думать, что хотя бы одно из этих определений можно применить к Драко Малфою. Он не принадлежал к числу волшебников, чья внешность вдохновляла на написание сонетов. Однако она не была одной из тех девушек, которым обычно посвящались эти сонеты. — Конечно, нет, Грейнджер! О, нет! Как долго Малфой был у нее в голове? Как много он уже успел услышать? — И, если честно, ты действительно этого хочешь? Кто в здравом уме будет мечтать о пустоголовом, влюбленном идиоте, который будет нудно сравнивать объект своего обожания с вечерней зарей? Ну, в самом деле. Я думал, ты слишком благоразумна, чтобы мечтать о подобном. Да, она была в здравом уме. И всегда гордилась этим. Так почему же слова Малфоя заставили ее почувствовать себя так неуютно? Драко был прав: она не мечтала о жалкой имитации пошлых картинок на открытках. Но, возможно, она хотела, чтобы кто-нибудь написал и посвятил ей сонет, чтобы этот человек любил ее так сильно, что не боялся бы выглядеть сентиментальным идиотом. Драко Малфой никогда бы так не поступил. Гермиона вздохнула: — Что на этот раз, Малфой? — Мы кое-что нашли. Хотя, если быть точным, это я обнаружил. И теперь у меня есть еще одна мысль о том, что с тобой происходит. Теперь меня не удивляет, что ты так сильно мечтала о коротком отпуске. Интересно, догадался ли Малфой, что она услышала тревогу в этой попытке пошутить? Он часто использует этот прием, внезапно поняла она. Он натянуто шутит и пытается задеть собеседника, если ему что-то не нравится. Еще один защитный механизм. — Я слушаю, — сказала она. — И не пытайся лгать, скрывать что-то или притворяться, что все не так уж и плохо. Я ненавижу эту чушь «давайте оставим ее в неведении, чтобы защитить». Драко приподнял бровь, на его лице отразилось странное сочетание удивления и презрения: — Неужели я похож на человека, который приукрашивает реальность, чтобы пощадить чьи-то чувства? Гермиона фыркнула: — Я так не думаю. Я думаю, ты, наоборот, постараешься описать все в самых мрачных красках, чтобы напугать меня. Будь они в реальном мире, лицо Драко осталось бы бесстрастным. Будучи Малфоем, он редко позволял себе выражать на лице какие-либо эмоции, кроме презрения и раздражения. Однако сейчас они были в совершенно других обстоятельствах, и использование легилименции на ком-то делало почти невозможным блокировать его мысли и чувства одновременно. Драко слегка вздрогнул, и Гермиона догадалась, что правда была настолько разочаровывающей, что хуже и быть не могло. Он рассказал ей о Delego Voluntas, и она прерывисто вздохнула. — Я не могу рисковать жизнью Гарри. Я не буду этого делать. Драко бросил на нее непроницаемый взгляд. — Ты любишь его. — Конечно, люблю! Он мне как брат, — она прикусила губу. — Должно быть, ему сейчас так трудно, после его смерти… — она замолчала. — Дамблдора? — Драко продолжал настаивать. И снова она не смогла понять, что отразилось на его лице, поэтому просто кивнула. — Гарри склонен винить себя, когда его друзья попадают в беду, — она вспомнила смерть Сириуса и попытки Гарри оттолкнуть Джинни от себя, чтобы она была в безопасности. Гермиона всегда знала, что он никогда не сможет сделать последнее: дочь Молли Уизли никому не позволила бы контролировать свою жизнь. — Если ты друг Гарри, то тебе придется смириться с тем, что он будет сражаться за тебя, защищать от любой опасности и даже будет готов умереть за тебя. Но ты должен быть готов сделать то же самое в ответ. Если ты его враг… тогда у него не будет к тебе ни жалости, ни снисхождения. Драко снова приподнял бровь. — Я ничего не могу сказать по этому поводу, Грейнджер. В последнее время Поттер был ужасно вежлив со мной. — Потому что Гарри не ненавидит тебя. Ну, по крайней мере, не так сильно, как ты думаешь, — добавила она, когда Малфой бросил на нее презрительный и крайне скептический взгляд. — Он… он начал жал… — она прочистила горло. Даже если она и не знала Малфоя достаточно хорошо, она была уверена, что он терпеть не мог, когда его жалели. — Я сочувствую тебе после того, как узнала, что Волан-де-Морт заставил тебя служить ему, угрожая убить тебя и твоих родителей. Что касается смерти Дамблдора… Гарри не винит тебя за это. Прямо как я. Но это заставило Гарри повзрослеть… и всех нас, я думаю. Все в жизни неоднозначно, и наши поступки делятся не только на черное и белое, как может показаться в один прекрасный день. Он сейчас чувствовал себя неуютно, Гермиона это чувствовала. И она была очень рада, что он не набросился на нее в ярости. Интересно, чем вызвана эта перемена? — Люпин… он тоже рассказал мне кое-что об этом. В тот день, когда меня впервые назначили твоим будильником. И, знаешь, вы, гриффиндорцы, просто сумасшедшие. — Мы просто верим, что у каждого есть право на второй шанс, Малфой. Мы просто верим.