Часть 8. Драко

Я сидел за длинным дубовым столом в гостиной Менро-Малфой, окруженный Пожирателями Смерти. Атмосфера была напряженной, как натянутая струна, и гнетущее давление окутывало меня, словно тёмные облака, готовые разразиться бурей. Стены, украшенные тёмными гобеленами с изображениями предков, казались живыми, они наблюдали за нами, словно осуждая за то, что мы сделали из нашего наследия. Того, кого нельзя было называть, медленно двигался за нашими спинами, его шаги звучали как предвестие беды. Каждый его шаг напоминал мне о неизбежности, о том, что мы все были лишь пешками в его игре. Его холодный, пронизывающий взгляд словно пронизывал меня насквозь, заставляя сердце биться быстрее от страха и ненависти. Он рассуждал о том, что победа уже совсем близка, и оставался лишь один решающий момент, который изменит всё. Я ненавидел его за это. Ненавидел за то, что он использовал нас, как марионеток, и за то, что я не мог выбраться из этой сети. — После того как Драко отремонтирует обещанный нам шкаф, вы проберетесь в школу и устроите шумиху, отвлекая учителей, — произнес он, его голос был низким и угрюмым, как гул грома. Я почувствовал, как меня охватывает ярость. Я не хотел быть частью этого плана. Я не хотел быть тем, кто будет выполнять его грязные приказы. Он подошел ко мне сзади, его холодные руки с острыми ногтями легли на мои плечи. Я вздрогнул от прикосновения, и внутри меня закипала ненависть. Его улыбка была мерзкой, полной злорадства, и я стиснул зубы, стараясь подавить свои эмоции. — Убьешь Дамблдора, и тогда я награжу тебя за старания, — произнес он, его голос напоминал шёпот змеи. Я хотел закричать, хотел вырваться из этого кошмара. Хотел убить его прямо сейчас. Но вместо этого я просто молчал, ощущая, как внутри меня бурлит черная магия, готовая вырваться наружу. Я хотел убить его, но понимал, что это невозможно. Пока что невозможно. Благодаря этим идиотам и Гермионе я уничтожил уже около четырех крестражей. Первый крестраж они все же нашли в бывшем доме Реддла. Грейнджер была права, как всегда. Дамблдор получил смертельное заклятие, которое невозможно было победить. С каждым днем он умирал, мучительно страдая, но старательно делал вид, что с ним все в порядке. Убить его было не только выгодно для меня, но и стало бы спасением для него. С помощью Гермионы я также узнал, что дневник Тома Реддла, который тоже был крестражем, его уничтожил мальчик, который никак не может сдохнуть, еще на втором курсе с помощью яда его василиска. Эта информация помогла мне понять, как разрушить остальные крестражи. Украв из кабинета директора кольцо, я скормил его Васелиску. Было весьма интересное зрелище, я слышал как с мученим умерала частичка Тома, вереща от мучений. Я первым пробрался в пещеру и заполучил медальон Салазара. Вернувшись в Хогвартс, я не мог сдержать злости, когда понял, что это фальшивка. Чёрт, ради этой подделки я сражался с ордами инферналов! Хорошо, что мне, по пути, попался жалкий магл, которого я притащил в пещеру. Я заставил его выпить зелье, и наблюдая за его муками, сбросил его нагим в озеро. Эти твари сожрали его за считанные секунды, пока я хватал медальон и пытался сбежать. Они были до ужаса уродливыми — тощие мертвецы с бледной кожей и впалыми, слепыми глазами. Их отвратительные тела были облечены в грязные лохмотья, а кожа ощущалась как ледяная. Они питались тьмой и холодом. Как и я. Как и любое порождение мрака, инферналы боялись света и тепла. Единственное оружие против них оказался огонь. Призвав адский огонь, я наблюдал с огромным удовольствием, как эти одушевленные, мыслящие существа, стремящиеся убить, падали в огненные пасти жаждущих их зверей. Огонь принимая различные формы, превращался в стаю огненных существ: пылающие змеи, химеры и драконы взмывали ввысь, опускались и снова поднимались, унося с собой тварей, порождения ночи. Я наслаждался новыми силами, чувством вседозволенности и возможности убивать. Это было прекрасно, словно крепкий огневик. Я ощутил вкус власти. Но всё это было зря — это была подделка. Я был на грани бешенства и чуть не разрушил башню старост. Остановило меня только то, что за соседними дверями спала она. Успокоившись и сев на кровать, я стал разглядывать медальон, крутя его в руках, и вдруг из него выпала записка, упав рядом с моими ногами. Подняв её, я прочитал текст, написанный четким и красивым почерком.

«Тёмному Лорду.

Я знаю, что умру задолго до того, как ты прочитаешь это, но хочу, чтобы ты знал: это я раскрыл твою тайну. Я похитил настоящий крестраж и намерен уничтожить его, как только смогу. Я смотрю в лицо смерти с надеждой, что когда ты встретишь того, кто сравним с тобой по силе, ты снова станешь простым смертным.

Р.А.Б.»

Раб. Что за Раб, чёрт побери. Я долго не мог сообразить, о ком идет речь, просидев так почти час, перечитывая записку снова и снова. Наконец до меня дошло. РАБ — Регулус Арктурос Блек (Р.А.Б.). Кажется, отец говорил, что он младший брат Сириуса Блека и член древней знатной семьи Блеков, известной своим следованием идеологии чистокровности и поддержкой Темного Лорда. В начале своей жизни Регулус был преданным последователем Волдеморта и вступил в его ряды как Пожиратель смерти. Видимо, со временем он осознал ужасные последствия своих действий и решил противостоять Волдеморту. На тот момент я подумал, что всё потеряно, медальон утерян. Кто мог знать, куда мог спрятать крестраж этот чёртов Блэк? Но к моему счастью, я смог перехватить одно из писем Поттера, адресованное Гермионе. Как оказалось, крестраж все это время находился у Долорес Амбридж, и они узнали это от Нотта Флетчера, сраного члена Ордена. Тот еще жулик. Пробравшись в дом Амбридж, я расправился с ней и забрал медальон, отдав его василиску, который уничтожил его. Так я расправился со всеми четырьмя крестражами, пока герои бегали в неведении о том, где же они. Даже тут они оказались бесполезны. Я избавлюсь от них позже. Моей жене не нужны недоумки среди её друзей; ей не понадобятся друзья, когда в её маленьких ручках будет лежать весь магический мир.

***

От тона Темного Лорда меня начинало трясти, во мне бурлила черная магия, как вулкан, готовый извергнуться. Я хотел убить его уже сейчас, но в этот момент почувствовал теплую руку, которая прикоснулась к моей под столом. Это была моя мама. Она всегда пыталась поддержать меня, легким касанием успокоить. Как будто её присутствие могло смягчить тьму, которая сжимала мою душу в железных тисках. Она была единственным светлым пятном в нашем мрачном мире, лучом надежды, который освещал даже самые темные уголки нашей жизни. Моя мать, Нарцисса Малфой, была не просто женщиной — она была сердцем нашей семьи, ее оплотом. Я помню, как с отцом мы старались сделать для нее всё возможное, чтобы она чувствовала себя любимой и защищенной. Мы дарили ей цветы, которые сами вырастили в нашем саду, и старались угодить ей, как могли. Каждый жест, каждое слово, которое мы говорили, было наполнено искренней преданностью и любовью. Но с тех пор, как отец оказался в Азкабане, что-то в ней изменилось. Она стала другой, словно её свет начал тускнеть. Я видел, как она теряет силы, как её улыбка становится всё более редкой. Нарцисса, которая когда-то была полна жизни и энергии, теперь выглядела уставшей и изможденной. Я чувствовал, как её душа задыхалась в тени, которые накрыли нашу семью. Каждый раз, когда я приходил домой, я искал в её глазах тот же огонь, который когда-то горел в них, но находил лишь печаль и тревогу. Я мечтал о том, чтобы освободить отца из Азкабана, чтобы вернуть ту искру света, которую он забрал, когда оставил нас. Я знал, что, если отец вернётся, он сможет вернуть матери её прежнюю силу. Они были друг для друга всем. Их любовь была той основой, на которой строилась наша семья, и без неё всё начало рушиться. Но в этот момент, в этом зале, полном ненависти и жестокости, даже её тепло казалось недостаточным, чтобы прогнать тени, которые заполнили моё сердце. Я чувствовал, как внутри меня растёт ненависть к тем, кто пытался отнять у нас это счастье, и как я готов был на всё, чтобы защитить её. Нарцисса была моим светом, и я не мог позволить, чтобы тьма поглотила её. — Повелитель, а как же мальчишка со своими друзьями? Вы позволите мне убить их? — неожиданно воскликнул один из Пожирателей, его голос звучал как вызов, как плевок в лицо самому Тёмному Лорду. В зале повисла напряженность, когда слова Пожирателя, произнесенные с такой безрассудной самонадеянностью, отразились эхом в моем сознании. Я почувствовал, как в воздухе закипела магия, как будто сама тьма готовилась к буре. Я смотрел на Волан-де-Морта, его глаза сверкали, как два черных бездонных провала, полных ярости и ненависти. — Идиот, — пронеслось у меня в голове. Как можно было так безумно провоцировать его? Я знал, что его гнев не знает пощады. Я наблюдал, как заклятие Круциатус вырвалось из его рук, как змея, готовая сжать свою жертву. Пожиратель, только что произнесший эти слова, корчился на полу, его лицо искажалось от боли, а крики разрывали тишину, как резкие удары молнии. — Никто! Никто не посмеет тронуть ублюдка! Он только мой! Я убью его ЛИЧНО! — прорычал Волан-де-Морт, его голос был полон ярости, словно он готов был разорвать на куски любого, кто посмел бы встать на его пути. Я чувствовал, как его ненависть заполняет зал, как мощные волны темной магии накатываются на меня, но по сравнению с моей ненавесть, это было словно как щекотка. — Нагайна! Из тени выползла мерзкая змея, Нагайна. Ее гладкое тело сверкало в полутемном свете комнаты, а глаза, как два неподвижных темных углубления, жадно разглядывали добычу. Волан-де-Морт безумно любил свою зверушку и сейчас, казалось, приготовил несчастного Пожирателя ей на ужин. Я наблюдал за этой сценой с ледяным спокойствием, но внутри меня разгоралось безумие, бурлящее от удовольствия. Я представлял, как мой василиск, гораздо более могущественный, чем Нагайна, разрывает эту змею на части, как Волан-де-Морт кричит от боли и ужаса. Змея, словно ловкий хищник, вцепилась в горло мужчины. Его глаза расширились от ужаса, когда первые тёплые капли крови брызнули из раны, окрашивая пол в яркий алый цвет. Его хриплые крики, полные отчаяния, прекрасно гармонировали с характерным шипением Нагайны, когда она методично дробила кости, отчего издавались прекрасные хрустящие звуки. Каждый хруст ее челюстей, каждый удар ее когтей по нежной коже жертвы был для меня музыкой. Я сидел, завороженный ужасом и восторгом, наблюдая, как жизнь уходит из его тела, как его страх, наполненный муками, разливается вокруг. Какое потрясающее зрелище, думал я, с усмешкой, смеясь внутри; это было наслаждение, зажимать в кулаках судьбы тех, кто когда-то считал себя сильным. Но постепенно, как змея втягивала в себя свою жертву, наслаждение оказывалось все более ярким. Я ощущал, как внутри меня щелкает ледяная ненависть, и хотел, чтобы вместо этого я сам расправился с этим мерзким, слабоумным Пожирателем, который был лишь очередной пешкой в игре, организованной Тёмным Лордом. Я представлял, как мой василиск, гораздо более мощный, чем Нагайна, разрывает эту змею на части, как Волан-де-Морт кричит от боли и ужаса. Но в тот момент я был не прислужником, а наблюдатель — наслаждающийся тем, как этот жалкий безносый ублюдок борется с неминуемой смертью. Кровь струилась по полу, как алые ручейки, впитывающиеся в каменные плитки и создающие зловещие узоры. Нагайна, не обращая внимания на его попытки освободиться, с жадностью поглощала свою жертву, вытягивая жизнь из него с каждым сладким укусом. Каждый новый крик и хрип становились для меня праздником, я чувствовал, как во мне разгорается безумие, как каждый трепет его тела словно угощает меня своей агонией. Я ощущал, как внутри меня щелкает ледяная ненависть, и желал, чтобы вместо Лорда была я сам — повелевающий, контролирующий жизнь и смерть, наслаждающийся своей властью. Я жаждал сжимать в руках страх и муки своих врагов, ловить их в капкане неизбежной гибели. Представлял, как мой василиск уничтожает жертвы гораздо быстрее и эффективнее, заставляя их понимать свою безысходность. Я хотел стать непобедимым, чтобы боятся и почитать меня, чтобы захватить волю других и силой заставлять их подчиняться. В этом заключалась моя мечта: отомстить за унижения, стать тем, кто правит с железной хваткой. С каждым движением Нагайны ненависть и одержимость внутри меня разгорались с новой силой, и я понимал, что настанет день, когда я сам стану так же зловещим зрелищем, каким являлся этот зловещий ритуал. — А по поводу друзей ублюдка… — задумался Волан-де-Морт, его взгляд скользил по телу умирающего, — …то Вы можете поиграть с предательницей крови и грязнокровкой. В начале стола, недалеко от трона Лорда, послышался безумный, пронзительный смех Беллатрисы Лестрейндж. Этот звук вызывал у меня отвращение. — О, мой господин, я бы хотела поиграть с Грязнокровкой! — хихикала Беллатриса, подпрыгивая на месте и хлопая в ладоши. Ее глаза горели безумием, лицо исказила жестокая улыбка. — Я бы сначала свела её с ума, заставила кричать от мук, пока её разум не превратится в безумный хаос, — произнесла Беллатрисса, её голос дрожал от жуткого восторга. Она вытащила палочку из-за пазухи, её движения были резкими и неестественными, словно она была марионеткой, дергающейся на нитках безумия. — А потом… — её глаза блестели безумным огнём, — …я бы расчленила её, разорвала на части, чтобы показать всем неверным, как грязна она внутри! Её смех был диким, истеричным, словно звук трескающегося стекла, и каждое слово, произнесённое ею, было пропитано ядом ненависти и жаждой крови. Она почти тряслась от возбуждения, её лицо исказилось в гримасе безумия, когда она представляла, как её жертва страдает. Волан-де-Морт наблюдал за ней с удовлетворением, его лицо выражало холодное удовольствие от предвкушения чужой боли, как будто он наслаждался каждым мгновением этого безумного спектакля. Я почувствовал, как гнев и страх за Гермиону разрывают меня изнутри, словно буря, готовая вырваться на свободу. Магия, древняя и мощная, вспыхнула в моих венах, наполняя каждую клеточку тела. В зале задрожал свет, и лампы начали лопаться, как хрупкие пузырьки, разлетаясь на тысячи осколков. Пол затрясся, словно сам замок чувствовал мою ярость, и вокруг все вскочили на ноги, хватаясь за столы и стулья, пытаясь удержаться на ногах. Я ощущал, как моя магия стремится вырваться из-под контроля, как дикая река, готовая смести всё на своём пути. Каждый мускул напрягся, и я стиснул зубы, стараясь подавить это бушующее внутри меня. Это было тяжело — сдерживать древнюю семейную магию, которая веками передавалась по линии Малфоев, смешанную с черной магией, что лишь усиливало её разрушительный потенциал. Волан-де-Морт спокойно наблюдал за происходящим, его взгляд был прикован ко мне, как хищник, выслеживающий свою жертву. Я видел, как он изучает меня, ищет признаки слабости, как будто ждал момента, когда я сдамся под давлением. Внутри меня всё кричало о свободе, о том, чтобы выпустить эту мощь, но я знал, что это приведет к катастрофе. Рука матери, крепко лежащая на моей, была единственным якорем, который удерживал меня от падения в бездну. Её тепло и спокойствие помогли мне справиться с эмоциями, не позволив древней магии Малфоев вырваться наружу и уничтожить меня. Я чувствовал, как её сила смешивается с моей, как она направляет меня, как свет в темноте. Но в глубине души я знал, что эта борьба ещё не окончена, и мне нужно быть сильнее, чем когда-либо, чтобы не поддаться натиску, который мог бы поглотить меня целиком. С каждым мгновением, когда я боролся с этой магией, я чувствовал, как она пытается вырваться, как будто сама кровь моего рода требовала свободы, как дикий зверь, запертый в клетке. Внутри меня раздавался глухой рёв, словно древние духи моих предков взывали к действию, требуя, чтобы я освободил их мощь. Я знал, что если не смогу контролировать это, последствия будут ужасными — не только для меня, но и для всех, кто меня окружал. Моё сердце колотилось в груди, а разум метался между страхом и яростью. Я должен был быть сильным, ради Гермионы, ради матери, ради себя.Мысли о ней, о её храбрости и доброте, были единственным светом в этом мрачном океане тьмы. Я стиснул кулаки, чувствуя, как мои ногти впиваются в кожу, и это помогало мне сосредоточиться. Я должен был найти в себе силы, чтобы подавить этот хаос, чтобы не стать тем, кем меня хотели сделать. Собрав волю в кулак, я закрыл глаза и сосредоточился на Гермионе и Матери, на их улыбках, на том, как мать всегда верила в меня. Я знал, что ради них я смогу справиться с этим. Я не мог позволить, чтобы тьма победила. Я должен был стать тем, кто сможет защитить, а не уничтожить. — Интересно… — проговорил Волан-де-Морт, его голос был низким и угрожающим, словно предвестие грозы. Я почувствовал, как его темные намерения проникают в мой разум, словно холодные щупальца, пытающиеся обвить мою душу. Я знал, что если он доберется до моих истинных мыслей, он увидит, что я на самом деле чувствую к Гермионе, и это не должно было произойти. Я сосредоточился, пытаясь создать защитный барьер, как будто вокруг меня возникала невидимая стена. Я знал, что должен подавить все, что могло выдать меня. Внутри себя я начал формировать ложные воспоминания, выстраивая их в четкую последовательность. Я вспомнил, как с первого курса мечтал о том, как жестоко расправиться с Гермионой — как она будет кричать, как её лицо искажется от страха. Эти мысли были не просто фантазиями; они были моим спасением. Я видел, как её глаза полны ужаса, когда я навожу на неё заклинания, как её тело трясётся от боли. Я заставлял себя думать о том, как я мог бы использовать её страх, как бы это — Мой мальчик, — улыбнулся Волан-де-Морт, его губы изогнулись в холодной улыбке, которая не достигала его глаз. — Твоя верность — это нечто прекрасное. Беллатриса, я думаю, ты не будешь против предоставить нашему мальчику такую возможность, как изуродовать грязнокровку и поиграть с ней. Он показал рукой на меня, демонстрируя, какие последствия я сотворил своей магией, когда хотели забрать мою игрушку. — Мой Лорд, я, конечно, расстроена, но мне ничего не жалко для моего любимого племянника, — произнесла Беллатриса, её голос звучал как мелодия безумия. Она подмигнула мне, и в её глазах сверкали огоньки жажды насилия. Я знал, что её слова были искренними, что она действительно хотела, чтобы я расправился с Гермионой, так же, как и я боялся за её жизнь. — Спасибо, тетя, — процедил я сквозь зубы, стараясь сохранить спокойствие. Внутри меня бушевала ненависть и страх, но я знал, что должен оставаться невозмутимым. Я не мог позволить им увидеть, как я на самом деле чувствую. Они еще пожалеют о своей жестокости. Скоро всё закончится. Скоро они все умрут.