Часть 3

Бабушка прищурилась на лесную чащу и вернулась взглядом к Кащею. Тот, взмокший, едва не шатающийся от усталости, упорно нащупывал в глубине земли старое захоронение, от которого остался слабый отзвук. Иной бы не почувствовал, что там — и бабушка удивилась, когда Кащей спросил у нее, кто погребен в этом месте под осиной, и только прислушавшись, одобрительно кивнула ему. Обычно беспокойники охотно выходили к его тьме, радовались, что про них вспомнили, что отвязали от неуместной могилы, ставшей темницей. Но этот не спешил, и бабушка наконец поднялась с пенька. — Ну, будет с тебя седни. Смотри, вон прочие по слетье пошли. Землянику небось ищут. Да и что съедомое найдут — то хорошо, все к столу. Ступай с ними, пока далеко не ушли. Кащей упрямо смотрел себе под ноги. — Благодарствую, но я еще попытаюсь. Тьма звала беспокойника сотней голосов, не умоляла, нет, но говорила так ласково, как ни с кем-то живым говорить была не способна. — Пытливый ты наш… — насмешливо отозвалась бабушка и снова уставилась в чащу. Там между сосен мелькнули косы Василисы, смоляная макушка Радослава, донесся звонкий голос Смеяны. — Мнится мне отчего-то, что ты не столько дела пытаешь, сколько от ребят лытаешь. Куда пошли, негораздки? — это уже крикнула вслед ученикам, и вроде не повышая голос, а те замерли, услышав. — Давно вас кикиморы в топях не купали? Кикиморы, капризные и своенравные создания, из всех обитателей терема жаловали только бабушку, не раз зло подшучивая над ее воспитанниками. То развернут бочаг на хоженой-перехоженной тропке, то опрокинут лукошко с набранной уже клюквой, то голос дружеский переймут и давай поносить. Сколько ссор из-за них вспыхивало в тереме, пока не разобрались. Лешие на подвиги своих соседок поглядывали свысока, не подличали, но и не водили дружбу с ребятами, даже не показывались им на глаза, только к бабушке выходили. — Нет, просто… — Кащей выпрямился, провел ладонью по мокрому лбу, оставляя пыльную полосу. Просто он пришел в терем позднее прочих, когда все-то они перезнакомились. Заявился во двор в белом трауре, и высыпавшие на крыльцо, в сад парни и девушки в растерянности отводили глаза, а ему самому ни до кого не было дела, только хватка сухенькой бабушкиной руки крепко держала Кащея на земле. Даже тьма тогда насмехалась над ним, то жалостливо клянчила свободу, то угрожала убить любого, до кого дотянется, а он не умел, не знал, как ее остановить. А когда научился — было уже поздно. Прочие ученики выведали, кто он, и подчеркнуто держались подальше. Только Василиса взглядывала иногда тайком, без малейшего страха, с одним любопытством. — Просто мы же здесь ради учебы, правильно? Марья со Смеяной смотрели совсем иначе, с опаской, отвращением, будто раздумывали, чем ответить, если он вдруг нападет. Радослав, самый слабый из них и оттого лучше чувствовавший чужую силу, откровенно злился на Кащея и никогда первым не заговаривал. Как и его сосед, имени которого Кащей не помнил. И правильно, очень разумно, что не затевали с ним даже шуточные бои, потому что тьма не любит игр, кроме тех, которые начинает сама. — Ради учебы… — бабушка дробно рассмеялась. — Да сколько вас не учи, все равно дураками помрете. Вот ты что думаешь, самый страшный здесь выискался? Кащей вежливо промолчал. Все они прекрасно знали, кто в тереме самый сильный волшебник, иначе бы не отправили их всех сюда. Едва достигнув терема в лесной глуши, Кащей чуть не зашатался от облегчения, когда резко умолкла, сжалась тьма, пытаясь притвориться незаметной. Так и замер перед частоколом с насаженными на колья черепами — через один человеческими — и сухенькая колченогая старушка, встречавшая у калитки, приоткрыла единственный зрячий глаз, цепко схватила за предплечье и повела в его новый дом. — На Василису вон посмотри, знаешь, за что ее батюшка сбагрил сюда? Вдалеке ребята, все-таки нарвавшиеся на кикимор, бодро тикали под девичьи визги в сторону терема, ветки трещали под беглецами, как под перепуганным лосем. И Василиса тоже бежала, смеясь, хотя что ей какие-то кикиморы. В любой момент может остановиться, развернуться и задать им такую трепку, что нескоро из болота повылазят. Но нет, бежит со всеми, ветки цепляются за волосы, треплют косы. Кащей покачал головой, не то на легкомыслие девушек, не то в ответ бабушке. — Полдеревни на пшеничном поле схоронила. Прямо сквозь людей прорастила зерна. Смотрит на него, щурит глаза, и тот, который бельмом затянут, кажется, видит больше, чем зрячий. Видит хищно дрогнувшую тьму, вспомнившую, как прошлый хозяин стоял на этом поле. Кащей тоже помнил и то поле, и мирный запах влажной земли вперемешку со сладковатой вонью разложения, и не мог соединить его с золотом волос вдалеке. Тьма радостно потянулась в сторону леса, но была одернута Кащеем. — Ясно, — только и сказал он, отворачиваясь. — Как амулет будет готов, так и пойду с ними. Бабушка аж отступила на пару шагов от возмущения, оглянула всего с ног до головы. — Ишь ты, торопила выискался! Был такой, что торопился, да скоро умер! Змеиную ипостась подчиняй, а не других торопи! По обыкновению не прощаясь отвернулась и бодро пошла в сторону, куда ребята убежали. Только голос на весь лес разносился: «Захухрями даже не думайте мне в терем вертаться! В сенях ночевать оставлю!» Кащей посмотрел на свои грязные руки и побрел к колодцу. Позже к осине этой вернется.

***

Беркут растерянно замер, хлопая крыльями, над землей, и Кащей спрыгнул на землю, отошел в сторону, выискивая место поудобнее. Птица зашла на новый круг над двором. — Ловлю, — наконец вздохнул колдун, широко расставив ноги для устойчивости и раскрыв руки как для объятий. Это в гримуарах волшебники небрежно советовали ударяться о землю, чтобы стать обратно человеком, видимо, считали ушибы невеликой платой за волшебство. Бабушка, улетая, приказала последней своей ученице освоить крылатую форму, как самую сложную и рискованную, и Василиса быстро научилась превращаться в птицу, а вот обратно было сложнее. До сих пор краснела, стоило вспомнить, как свалилась на голову Кащею стрижом, так и не сумев прилично приземлиться на короткие лапки. А потом синицей. И вороной. Голубицу тот сам поймал в руки и долго ждал, когда она отдышится и приготовится к превращению. Дятлом расцарапала руки, сойкой задела лицо, чуть глаз не выбила. И на тетеревятнике, перепугавшись, что убьет Кащея, обратилась в воздухе в сажени от земли, свалившись уже человеком. Колдун никогда не злился, но она всякое свое обращение в его руках, дыша через раз, скороговоркой извинялась. Тьма с наслаждением принимала девичьи благодарности, ведя счет всякой оказанной услуге, какой бы мелкой она ни была, чтобы разбить однажды доверху набитую копилку и над ее черепками потребовать своего. Кащей подхватил под руки Василису с запутавшимися коричневыми перышками в волосах, поставил на землю в непривычном молчании. Колдунья замерла спиной к нему, косы скользнули по понуро опущенным плечам. Ветер крепчал, трепал подол платья, желтые тюльпаны и ландыши спешно складывали лепестки в безошибочном предчувствии дождя, и как плотно закрывались их бутоны, так и Василиса замкнула уста, зажмурилась. Кащей отступил к дому, когда услышал позади тихое: — Не проходит ни дня, чтобы я не вспоминала. Но я не жалею. Их — не жалею. Первые капли бесшумно пали на траву, и сырой воздух немедленно забился в нос, рот, затек в горло, выстилая его непролитыми слезами. Ярился батюшка, ярился, а все ж не страшнее он был того плача, что ветер доносил — не со зла, токмо из услужливости: Как душа с белых грудей выходила, Очи ясные с белым светом прощалися, Походила тут скорая смертушка, Она крадчи шла, злодейка-душегубица. По крылечку ли она да молодой женой, По новым ли шла сеням да красной девушкой, Аль калекою она шла да перехожею, Со синя ли моря шла да все голодная, Со чиста ли поля шля да ведь холодная… Только плача по тоненькой беловолосой девчонке не донес ветер, и оттого Василиса вскипала гневом, вытапливавшим всякое раскаяние.

***

Бабы-плакальщицы озадаченно примолкли, завидев их на околице деревни, а староста, пожевав губами в задумчивости, поднялся и посеменил к гостям, признав в них долгожданных посланцев. Царских дознавателей ждали третий день, и недовольство на лицах крестьян («Где их носило все это время») боролось с облегчением («Не попустил царь-батюшка, прислал своих людей») и жаждой мести. Посланцы не казались грозными, что старший, что младший: оба чернявые, одетые просто, невооруженные, разве что вороные кони под ними были чудо как хороши. Староста затянул на ходу историю: — Доброго вам здоровьичка! Ох, и долгенько мы вас ждали-пождали, уж думали, не приедет никто. Вдругорядь челом бьем царю батюшке. В прошлом годе лето не задалось, зимой морозы грянули, все озимые повымерзли, мыши совсем озверели, еле зерно к посевной сберегли. А как зимой снега не было, и весной не довелось дождю землю смочить. Деревня-от, сами видите, не великая, а ежели и это лето неурожайное выдастся, по миру пойдем. От мы и прошали помощи, прислать нам царского чародея, хучь чуточку подсобить, чтоб яровые поднялись как штык, заколосились. Приехала, значить, девка. Ладная, пригожая, мы ей и говорим, мол, встань с краю поля да и… Староста осекся, когда конь старшего из дознавателей остановился в двух шагах от него. Злобная скотина, сразу видно, удила жует, мало не перекусила, вперила глаза в окруживших ее крестьян, как на врагов смотрит. Но хуже коня его хозяин: вблизи стало видно, что не дознаватель он никакой, а самый что ни на есть колдун. Глазища чернющие, темнее сажи, ухмылка недобрая, одежа сплошь черноцветная. И молодец рядом с ним не лучше, моложе разве что, а так на одно лицо. Кто-то из баб завизжал, кинулся подальше от гостей, но паника не распространилась, люди были злы и отступать перед новой угрозой не собирались. — Мы ж… — растерялся староста, — мы ж дознавателя ждали. Вона тела убитых, понесем на погост сейчас. А вы значица разыщите ее да казните. — Казнить, значит, — протянул старший, не торопясь спешиваться. — Не торопитесь нести, поглядим на них после того, как посмотрим на то поле. — Да зачем поле-то? — разволновался староста. — Все покойники здесь, всех забрали, вы бы с нами на погост зашли да и за поминальный стол милости просим… — Ай, молодцы, несете гостя сразу до погоста, — расхохотался дознаватель, и староста испуганно смолк. Чернокнижник резко оборвал смех, ни отзвука веселья не осталось в глазах. Не глядя на старосту, он хищно втягивал носом воздух, будто пытался распробовать что-то в нем окромя весенней влажной благодати, пахнущей юностью и пробудившейся землей. Кащей тоже чувствовал, как напитано силой это место, крепко, под завязку, а ведь они только краешек зацепили, источник ее был еще впереди. Староста, сбившись с прежнего обстоятельного рассказа, залопотал что-то про девку-ворожею, про то, что зачем-то пошла она в поле, а вернулась одна, без сопровождавших ее мужиков. Про начавшую после ее отъезда прорастать пшеницу, пропавшее молоко у двух коров и скинутое раньше срока дитя у старостиной племяшки. Отец слушал невнятный рассказ, медленно продвигаясь в людской толпе дальше — к зеленеющей, и правда рано, кромке поля за деревней, от которой несло не только силой, но и смертью. Отец не любил слушать живых, те все переврут. Да и мертвые лгать горазды, но реже, намного реже. Кащей и сам не шибко верил старосте с бегающими глазами, который изжевал губы до того, что они заалели, как у смущающейся девицы. У края поля крестьяне отступили, но не вернулись к своим делам, а так и глазели на них издалека. Оставшийся подле них староста едва не задрожал от страха, когда гости спешились, уставился себе под ноги, только бы не посмотреть в глаза чернокнижников. Но и он не пошел с ними на поле, остался переминаться и тревожно смотреть им вслед. Кащей с недоумением обернулся на него, ступив на мягко пружинящую под ногами, теплую, вспаханную и засеянную землю с пробивающимися повсеместно зелеными лучиками всходов. — Ну, что чувствуешь? Отец захватил Кащея с собой буквально в последний миг, уже выезжая за ворота, и о задании рассказал по дороге. Кто-то из царских волшебников был послан подпитать поле перед посевной, но примчавшиеся во дворец едва живые от ужаса крестьяне доложили, что подпитали поле жизнями самих жителей, и требовали расплаты. Ноги глубоко проваливались во влажную после дождя землю, отец недовольно смотрел на мигом запачкавшиеся новые сапоги, и Кащей невольно улыбнулся. Любовь отца к чистой удобной обуви была в семье поводом для бесконечных шуток. Мать вовсе говорила, что победила отца, наступив ему на ногу. Странное, необъяснимое уважение к обуви плохо сочеталось с абсолютной неприхотливостью в быту: отец небрежно одевался, предпочитал простую еду, и дом их мало отличался от теремов царских воевод. Разве что стоял намного дальше от городов и сел, и отец частенько ездил в стольный град. — Они явно забрали с поля не всех мертвых, — ответил Кащей, прислушиваясь к своим ощущениям. — Может, кто-то так глубоко под землю ушел? — Сам послушать не хочешь? И посмотрел испытующе, внимательно. «Вы с отцом не равнозоркие», — Марья Моревна только вздыхала, глядя на неудачи сына. — «У вас разный опыт, разные знания, разные взгляды на мир. В этом нет ничего плохого. Наоборот, вы можете видеть разное. Отец твой, уж извини, ко многим вещам слепее крота». Мать лукаво улыбалась, а Кащей изо всех сил пытался понять, что же он видит такое, чего не видит отец. Не выходило. Отец был всеведущ, всезорок, и это его навсегда запомнят под их общим именем. На том поле Кащей тоже собирался сказать, что не видит никого, только чует трехдневней давности смерть. А потом увидел и замер. Потому что впервые покойник вышел к нему, а не отцу. Покойница. Следом и прочие смерти проглянули с изнанки, но те были молчаливые, отпетые, ничуть не похожие на нее. Худющая беловолосая девочка, едва расцветшая, большеглазая, пугливая, она осталась здесь, ровно в центре поля, одинокая, всеми позабытая, и платье ее нарядное было ей непривычно, чуждо. Отец за спиной хмыкнул, и Кащей обернулся, не зная, что ему делать дальше. Для беспокойницы девочка была слишком тиха, но отвязаться от этого злополучного поля сама не смогла. И как ее теперь откреплять? Зачем ее вообще здесь похоронили? А умирала она долго, страшно, умирала по воле своих соседей, быть может, родных, и Кащей уже ничуть не удивлялся поступку неизвестного ему волшебника. Девочка все так же робко стояла перед ними в своем измаранном землей и кровью платье, но тут отец шагнул вперед, сел прямо на землю, и она с надеждой указала вниз, себе под ноги. Убралась ты на уную вековечную жирушку Не во порушку-то ты да не во времечко — В прекрасных молодых да ты во летушках, В настоящее в прекрасное девичество. Кащей никогда не слышал у отца такого мягкого, почти ласкового голоса, да и какие из колдунов плакальщицы. Землю отец небрежно откинул, чтобы добраться до тела, и теперь оно лежало перед ними, пустыми глазницами уставившись в слоистое небо с росчерками стрижей. Прилети ты, маленькая пташечка, Посреди-ка летичка теплого, Когда распустится наш зеленый сад И расцветут всякие цветики. Перед домом их действительно стоял сад, и всякое время года не переводились в нем птицы, прилетающие к отцу, как к старому другу. Девочка стояла рядом, теребила спутанные волосы, но отец не обращал на нее внимание, продолжая петь для мертвого тела. Как поймали бы эту пташечку Эту птичку во белы руки, И сказали бы этой пташечке: «Ты скажи нам, пташечка, Что ты, какого роду-племени, Какого ты поколеньица?» Мы узнаем маленькую пташечку По белым волосам, по белому личику, По хорошему наряженьицу». На смерть, что на солнце, во все глаза не взглянешь. Но кащевичам на роду написано смотреть на нее больше, чем на живых. Кащей шагал по полю, проваливаясь по щиколотку в жирную напитанную смертями землю, по деревне со страшной ношей в руках, и всяк на его его пути отступал, прятал взгляд. «Сын — истовый отец», «Не люди — ни с лица, ни с изнанки», — шептались в деревне, и староста дрожащим голосом едва смог им объяснить, как проехать на погост. Вороные Буран и Воля, привычные к работе хозяев, только презрительно фыркнули на перепуганных крестьян, да и покинули деревню.

***

Брехун заскулил из-под крыльца, не понимая, почему эти глупые люди продолжают стоять под проливным дождем. Василиса не замечала его, продолжая говорить: — Я никак не могла понять, почему они стали меня выпроваживать. Всей деревней, да настойчиво так. Я им: «Так поле ведь истощилось, посмотреть надо», а они — «Все у нас уже хорошо, госпожа ведьма, все благополучно». Я напросилась все же переночевать у них, мол, ехать далеко, засветло не успею, а ночью пошла на поле. Слова едва были слышны в шуме дождя, и Кащей подошел ближе. Брехун, поворчав, брезгливо обошел лужи и сел рядом с хозяйкой. — Не знаю, меня ли караулили, поле ли, но их было шестеро, и они все спорили, что же со мной делать. И выпустить из села нельзя, и убивать страшно. А потом все же решили, что не так и страшно, ведь их много, а я всего лишь девка, да и поле обрадуется еще одному ритуалу. Это было глупо, все было глупо: и отвратительный ритуал, жестокий и бесполезный, и смерть девочки, то, что ее отчего-то считали вещицей-сорокой и убивали наверняка, чтобы не улетела и не отомстила. Глупо, что не дождались посланника из дворца, послушали местную бабку-шептунью. И особенно глупо, что решили разделаться с Василисой. Кащей только одно не понимал: — Как ты вообще ее нашла? Василиса болезненно улыбнулась и сделала шаг к нему, так, что колдун почувствовал тепло ее кожи и силу, от которой недовольно шипела тьма, но ему было все равно. Синие глаза горели пламенем, которое не мог погасить дождь. Насквозь вымокшая душегрея, платье липли к телу, но никому из них не было до этого дела. В отдалении сверкнула молния, освещая лес, и почти сразу над их головами грохотнуло. — Не только магия смерти жестока, — почти в губы Кащею прошептала Василиса. — Когда небо не желает пролиться на землю, когда земля не родит, люди знают, как его заставить. Думают, что знают. Кто подобрее — молодоженов на поле отправляют в первую брачную ночь. А кто-то думает, что чем больше выплеснется боли и крови, тем богам будет угоднее, — Кащей никогда не видел столько стали в глазах девушки и не хотел бы больше увидеть. — Так можно двоих сразу на тот свет отправить, хорошая жертва выйдет. Та же девочка… Ей не впервой было насилие терпеть. И в землю она ложилась уже не одна. Я же… я чувствую жизнь в других. И боль тоже — чую. Они замерли в молчании, вместе потерявшиеся в прошлом. Василиса не уходила из дворца — почти сбегала, и обрадовалась, глядя на человеческие черепа на частоколе. Наконец-то она будет там, где заслуживает. Убийца среди убийц, злодейка среди злодеев. Злодеи, правда, оказались совсем нестрашные: богатырка Смеяна, ворожея Марья, Радослав, у которого силы было с ложку, зато хохм — целый мешок, тихий Мокша, способный вдохнуть жизнь в свои деревянные поделки. И Кащей, не замечавший их годами. Как было сказать им, что она сотворила? Как покаяться? Когда на все ее рассказы о своих способностях ребята смешливо уточняли: «А глисты в животе почуешь? А бабочек?» Как-то и вовсе Радослав вогнал в краску, сказав: «Все-то у тебя растет… Мой волшебный корешок смотри не отрасти, а то прореху в штанах зашивать придется!» Смеяна незамедлительно пришла на помощь, та никогда за словом в карман не лезла: «То-то ты штаны на вырост носишь, все, вестимо, ждешь, когда же отрастет!» А бабушка следом работы парню подкинула — все-то она знала, что в доме творится — прикрикнув «Не ащауль мне тут!» Как было сказать им, беспечным и веселым, что она однажды убила преступников их же способом, что батюшка с тех пор не слал ей писем, что она не боится Кащея, потому что знает — она может быть не менее страшной. Думала, уверена была, что вот он не ужаснется, не удивится… Зря. Он стоял напротив с широко распахнутыми удивленными глазами, и горький, только тяжелеющий со временем стыд затопил ее. Василиса дернулась, отвернулась, и холодные руки немедленно легли ей на виски, заставляя вернуть взгляд. — Мы отпели ее и схоронили, — тихо сказал Кащей. — Она свободна и только спросила напоследок, все ли у тебя хорошо. Отец рассказал царю, как все было, да и всем во дворце должно быть уже известно. Василиса вздрогнула, рвано вздохнула, голова закружилась так сильно, что не разобрать, где заканчивались кроны деревьев и начиналось небо. «Спасибо, спасибо, спасибо», — стучало в висках, размыкало многолетнюю осаду на сердце. Только губы не могли вымолвить не слова, дрожали, и едва Кащей отдернул руки, Василиса бросилась в лес.