Часть 4

Столкновение на втором этаже дворца отозвалось звоном от каменных стен. Старший брат поправил ножны с мечом, младший потирал челюсть: больно клацнувшие при встрече зубы противно поднывали. Иван не знал, как сказать то, что требовалось, слова теснились в горле, сжатые страхом за Василису, мысли торопились, разлетались, не давая ни одну поймать за хвост. — Куда ты так несешься, Вань? — недоуменно спросил старший, и Иван решился, выпалил скороговоркой: — Мне нужен отряд. Конный. Сегодня же. Брат совсем не по-царски присвистнул, любуясь придурковатым видом младшего. Иззелена-прозрачные глаза, заполошные, дурные, плошками в пол-лица, волосы русые схватились меж собой как в смертном бою, кафтан не то травой, не то тиной вымазан. — Прямо сегодня? — уточнил царь Елисей. Иван кивнул, чуть с меньшей уверенностью глядя на брата, проследил за его взглядом. Грязная пятерня занырнула в волосы в тщетной попытке пригладить их. — Сегодня навряд, — рассудительно ответствовал Елисей. — Тебе повезло, что ты вообще застал меня во дворце. Давай-ка ты для начала расскажешь, зачем тебе отряд, а там… Царевич Иван умолк. Он и раньше не умел красиво говорить, а сейчас и подавно не знал, как описать произошедшее. Какими словами можно выразить мягкость лебяжьего пуха, круги на воде от неторопливо подплывшей птицы, дрогнувший в руках лук? Как описать золото ее волос, запутавшиеся в них перья, лес, посветлевший от одного ее присутствия? Как описать сам лес, в котором он заблудился, кажется, с первого шага? Заблудился впервые в жизни, в этом даже постыдно признаваться, будто весь прочий рассказ сразу теряет смысл — чего ж от тебя еще ждать, Иван-дурак, если ты в лесу потеряться способен? А поди ж ты, на что умное не способен, а на такое — запросто. И потерялся, иссилился, и бродил в осенней заунывной грязи по мертвому — окончательно, необратимо мертвому, такой и весной не очнется — лесу, и страх уже начал заглядывать в глаза из-за каждого дерева, и мерещился вдали блеск волчьих глаз, и руки все слабее сжимали взятый наизготовку лук. Белый промельк за деревом казался наваждением, но Иван был уже согласен на любые обманки, пусть его леший заводит куда вел, только бы побыстрее, пока не закоченели промокшие у топкого берега озера ноги. Промельк не пропадал, но слабо двигался, пока не вырос в белую лебедь на тусклом зеркале озера, непозволительно чуждую, невыразимо прекрасную среди мертвого леса и почерневших голых ив. Склонив длинную шею, лебедь смотрелась в свое отражение в мутной илистой воде, но едва ли оно было красивее отражения в его глазах. Так и стоял Иван, увязнув среди засыхающего камыша удивленной цаплей, и смотрел не отрываясь, в безмолвной благодарности за то, что последним видением на его коротком веку будет она. Оторвавшись от воды, лебедь посмотрела на гостя с несвойственной птицам пристальностью и двинулась неторопливо вкруг озера. Смеркалось, а лебедь все писала круги на воде. Вдалеке слышался волчий вой, и Иван, утомившись бояться, сел на берегу, принимая, что никуда-то он не сбежит, не вырвется из этого леса, так и останутся здесь его обглоданные кости, и только лебедь продолжит неспешно скользить по воде. Вой приближался, царевич проверил кинжал и положит лук на колени, но так и не отошел от озера с белой лебедью на черной воде. Темнота сгущалась, веки тяжелели, лес шумел насмешливо: «И чего не сиделось тебе дома, Иван-царевич? Прячешься все от жизни, от удалых братьев, бежишь от жизни своей бестолковой, вот и добегался. Не сиделось в теплом тереме — лежать тебе в холодной земле». Черные ивы согласно нашептывали, что нечего таким бесталанным людям землю топтать. Вой стих так резко, что наступившая тишина выкинула царевича из дремоты на берегу под черным ивовым шатром. Иван заполошно вскочил, вскинул глаза на водную гладь — а лебеди там больше не было. Только с другого берега, медленно обходя камыши, шла дева такой красоты, что лес расступился, поредел. Сколько дев приходило во дворец, сколько красавиц перевидал Иван на пирах — ни одна бы не смогла состязаться с ней в плавности шага, мягкости линий. В нежной глубине глаз, удивленно глядящих на него. Дева остановилась в нескольких шагах, так что стала заметна пара лебяжьих перьев, запутавшихся в косах. Насколько неуместной была здесь птица-лебедь, но еще неуместней была дева царских статей. Не иначе как от удивления, от страха за деву Иван хрипло спросил: — Что ты здесь делаешь? И сразу пожалел о грубости своей, неотесанности. Конечно, она заблудилась, как и он, заблудилась и отчаялась найти дорогу домой, продрогла и страшится волков. Которые, как внезапно осознал Иван, умолкли. Дева не казалась обиженной его тоном, только улыбнулась и ответила коротко: — Прячусь. Прячется, как и он, только не из трусости и безделья, а прячет свою красу в такой глуши наверняка от какого-то лиходея, либо от навязанного замужества, либо… — Так кого ты воевать собрался? — Даниил, средний брат, встал у подоконника, скрестив руки, и смотрел на Ивана со снисходительной усмешкой. — Неужто на Золотое царство пойдешь? Что бы сказал отец? Усталое внимательное лицо обернулось к Ивану из детства, когда отец еще мог смотреть на него с высоты своего роста сверху вниз. Но даже когда Иван вырос, ничего не изменилось. Раздраженный вздох. Смеженные на мгновение веки. «Слушайся братьев». Братья всегда знают лучше, братья умнее, из них должен выйти толк — и вышел, отец был прав. Братья унаследовали не только корону, но и этот раздраженно-терпеливый вздох, и прикрытые веки, и добавили к ним братское «Ну что там у тебя опять?» Опять. У него опять что-то происходило, незначительное и глупое, что-то, с чем любой из братьев легко разобрался бы сам. Может статься, подхватил бы Василису в седло, да и увез из того страшного леса. А может, и с самим Кащеем бы схлестнулся, победил и после уже забрал его пленницу. Братья не стали бы раз за разом перекатывать в уме, вывихивая память, нежную улыбку, и колебание ресниц, и неуместно спокойное выражение лица, когда она говорила о Кащее. Так не говорят о своем пленителе, мучителе, не говорят о неволе. Само ненавистное, страшное имя сорвалось с ее губ легко, даже легче, чем его собственное. Она была заколдована, заморочена, она была не совсем, всецело, с ним, и оттого было горько — едва он поверил, что хоть кому-то он нужен — и страшно — значит, просто увезти ее недостаточно, нужно спервоначалу победить злодея. Иван покачал головой и наконец сказал, просто и безыскусно: — На границе в Золотым царством, в лесу, я встретил девушку. Василису. Она в полоне у Кащея Бессмертного. — Кащей мертв, — спокойно парировал старший брат. — Или хочет, чтобы так думали, — прищурился средний, — который раз. А та девушка, кто она? У Ивана перехватило дыхание от важности задачи: разумеется, братья не захотят связываться с Кащеем, им незачем рисковать своими людьми, но он должен, обязан спасти ее. Спасти от страха и стыда, как она сделала осенью, ничего не попросив взамен. И спасала после, каждую их встречу, от собственной ненужности и одиночества. Онемев, стоял царевич перед братьями, не зная, как ответить на вопрос Даниила так, чтобы поверили. Иван не знал, что сказать деве, вправе ли он вовсе спрашивать что-либо у нее? Раз она прячется, то наверняка ждет, что он предложит помощь, и даже не подозревает, что он самый бесполезный человек, которого могла она встретить в лесу. Незнакомка, словно услышав его мысли, посмотрела куда-то в сторону, в глубину леса, чуть сжала губы и снова взглянула на него без тени на лице. — Вечереет, лучше тебе не оставаться в лесу. Куда ты держишь путь? В ту, первую встречу, Иван еще не понял — должно быть, все же правы братья, невеликого он ума — что встретил лебяжью деву, и спросил в ответ: — Я хочу вернуться домой… Входил я в лес со стороны речки-Смородинки, но не могу найти дорогу обратно. Пойдем, я смогу защитить тебя от волков. «Пока стрелы не закончатся, и меня не съедят, по крайней мере». Оказаться добычей стаи с одним кинжалом и беспомощной девушкой за спиной — не лучший способ свести счеты с жизнью, но сейчас Иван не собирался сдаваться. — Но лучше нам заночевать на дереве, заодно и дорогу сверху поищем. Дева снова улыбнулась и чуть склонила голову набок. От озера донеслось странное бульканье. Лес миролюбиво шелестел голыми ветвями и вовсе не казался таким страшным, как раньше, будто дева разогнала всю тьму. — Не нужно, до ночи успеешь выйти из леса. И была права — успел. Вывела. Довела едва не до самой кромки деревьев и там остановилась. — Ступай. За всю дорогу им не встретился ни один волк, но теперь среди тьмы за ее спиной царевич снова видел их очертания. Вот только дева не собиралась идти за ним, хоть и знала дорогу, хоть и шла по лесу, как по своему терему. Так и стояла в почти полной темноте, глядя на него и улыбаясь. Она даже не знала его имени, не знала, кто он и откуда. Ивану так раньше никогда не улыбались, просто самому факту его существования, просто потому, что он встретился, а теперь прощался. Будто она уже знала, что царевич вернется, вернется, чтобы увидеть ее еще раз. — Я могу прийти к тебе снова? В темноте не различить лица, но в шорох ее удаляющихся шагов вплетается тихое: — Приходи. Я буду ждать. И ждет до сих пор, так и не попросив помощи, но Иван все же не дурак, он понял теперь, отчего Василиса как привязанная сидела в этом проклятом лесу. — Царевна Золотого царства. И впервые за всю свою жизнь увидел, что братьям нечего сказать. Елисей только потрясенно хмыкнул и отвернулся к Даниилу, будто хотел узнать, как отреагирует брат. Даниил же вздрогнул и расхохотался, глядя на Ивана. Смеялся долго, почти издевательски, едва выдавив сквозь смех: — Ему не просто повезло, — Елисей согласно хмыкнул, — ему сказочно повезло. Мои люди два царства вверх дном перерыли, а этот по болоту шел-шел и целую царевну нашел! — Хорошо стрелой не убил, — усмехнулся старший. Елисей бросил на среднего укоризненный взгляд, и тот выставил вперед ладони, показывая, что умолкает, только продолжал посмеиваться в бороду. Ивана всегда удивляло, как хорошо братья понимали друг друга без слов. В отличие от него. — Так вы поможете? — неуверенно спросил он. Снова переглядывания, и ответил на этот раз старший. — Конечно, — спокойно прогудел он, подходя ближе. Высокий и крупный, Елисей способен был внушать уверенность одним своим присутствием. А сейчас, подтверждая его слова, и средний присоединился: — Разумеется, поможем, ты же наш брат. Взаправду думаешь, что хотим, чтобы ко дворцу принесли твой порубленный труп? Да и соседям надо помочь. Вот же погань… И не знает уже, как царство себе высиловать. Даниил залихватски усмехнулся, обнажая белые зубы, будто уже наслаждался отзвуками близящегося боя. — Но сначала нужно все продумать, — снова вступил старший. — И здесь нам нужна будет твоя помощь. Раз царевна к тебе так привязана, выведай у нее, где спрятана кащеева смерть. Иван моргнул, снова ощущая себя глупо: — Спрятана что? Даниил приблизился и с размаху опустил руку ему на плечо, все еще усмехаясь. — Ну как же? Дуб, яйцо, игла — какие тебе вообще сказки в детстве рассказывали? Как ты собираешься получить царевну и Золотое царство в придачу, не одолев Кащея? У Ивана пересохло во рту. Конечно, он думал о том, что хотел бы остаться с Василисой, но все это было лишь мечтами, сначала нужно было уцелеть в битве с Кащеем, сначала нужно вызволить ее из неволи, а потом… Взгляд Ивана затуманился, на что братья его только переглянулись насмешливо.

***

Спустя два дня был отдан приказ собираться и выступать, отворилась оружейная, загремели кольчуги, дружинники готовились к походу. Иван ушел собираться, но братья не расходились. — Что думаешь? — Елисей стоял у окна, глядя, как забегал внизу дворовый люд, готовясь к походу. Ему не было нужды смотреть на брата, чтобы знать, как он загорелся предвкушением скорой победы. Три года назад они были неопытны и опрометчивы, не готовы рисковать и не думали о мирном пути, едва не отдали победу в руки временных союзников. Но теперь, когда степняки разбиты, а Золотое царство еще сильнее, чем ране, не было лучше способа получить его. — Думаю, что нам с тобой точно сказочно повезло. В прошлый раз мы недооценили Кащея, но в этот раз будем умнее. — Значит, он все же выжил? — Он или мелкий кащеёныч — не важно. Важно, что теперь мы точно знаем, что его можно убить. — А Иван даже Золотого дворца никогда не видел, — невпопад заметил Елисей. Будто недостаточно было, что их двоих увлек этот мираж, беспокойно сияющий так близко, за речкой-Смородинкой и лесом, только руку протяни. И пусть раньше по этой руке наотмашь били, а то и отрезать могли, Кащей с Моревичами, но теперь никого не осталось, ни единого сильного мага. Подтверждением слабости Золотого царства было то, как тщательно запрятали последнюю его царевну. — И не увидит, — спокойно ответил Даниил. — На что дураку целое царство? Он с собой-то управиться не умеет. — Твоя правда. Им не было нужды обсуждать, кому достанется царевна — сама девка ничего не значила, только то, что за ней давали в приданое — а что Золотым царством владеть Даниилу, давно было решено, еще три года назад, и ничего промеж братьями с той поры не переменилось. Как росли бок о бок, так и остались стоять плечом к плечу, будто не только кровь — саму душу меж собой разделили.

***

Лес робко, невесомо зеленел, тонким звоном отзываясь на каждый девичий шаг по мокрой, жадно пьющей дождь земле. Пришла, пришла моя девонька, моя царевна, лебедушка моя леталая-талая, перелетная, голубка кроткая. Рожданица-судьбинушка привела, волюшка батюшкина не выведет никак. Волюй, девонька, плачь вдоволь. Но Василиса не плачет, бежит, стягивая на груди душегрею, даром что душа-то и не нуждается в согреве. Горит, пылает так, что и дождь не помеха. Растревоженная, разворошенная душа ныла не переставая. Вот оно, Василиса, окончание твоей истории. Что сказал батюшка, когда поведали ему о случившемся? Почему не отписал, не позвал? Нога скользнула по грязи, и Василиса замерла, осматриваясь. Лётом, скоком, ползком лес наизусть изучила, знает, как всякое старое дерево стоит, молодое летит. Знает, как колотится сердце зайчишки, как сладко зевать волчицей после сытного ужина, как гостеприимна водная гладь под белым пером, как привольно в небе и щедро на земле. Только ей все одно беспутье, убийце проклятой, все одно никому не нужна. «Василисушка, милая…» И она оборачивается. Всегда оборачивается, давая улыбку взаймы. Мягкая вопросительная улыбка, теплая ласка в глазах, в милом изгибе бровей. Все в ней — мягкость и ласка, красота и нежность. Только бы подходили, только бы не забывали, только бы не бросали. Только эта улыбка отделяет ее мамок-нянек от вспоминания, что она лишь дочь полонянки, чужестранки, заморской колдуньи, нехристи, нежити, что она не единоутробная сестра прочим царевнам. Ласковый котенок, солнечная краса — вот зачем ее не бросают, вот почему не боятся. Василиса сама не знала, какое ее настоящее лицо. Быть может, правы были няньки, рассказывая страшные истории о подменышах, отводящих глаза матерям, вернувшихся из лесу вместо кровиночки. Она вот научилась отводить глаза и отцу, и нянькам, всему дворцу — да и всему царству своей улыбкой. Своей ли? Вернувшись с того поля, она силилась и не могла найти ее, лицо складывалось какой угодно гримасой, но не той, что заставляла сердца биться чаще от радости. Теперь они ускорились от страха, и Василиса слышала стук сердец вокруг острее своего собственного, замершего. Будто и впрямь была нежитью, колдовкой, врагом. В ее покоях наступила тишина, какой Василиса с рождения не слышала: не стало подруженек, не стало наперстниц, горничные и сенные девки и те смотрели искоса, а того лучше одним глазом, и не напрямую, а через зеркало или сложив за спиной кукиш. Лучше бы в лицо показали, все честнее было бы. Пожелай батюшка оставить ее во дворце, это было бы худшим наказанием, страшнее тюрьмы. Но он отправил ее в лес, и на какое-то время показалось… Не показалось: лес устал точно так же, как она, устал от тишины и одиночества, и на первое же прикосновение отозвался нежным шелестом разворачивающейся листвы, перезвоном колокольчиков, смешливой трелью хвоинок. Он не просил ее улыбки, не видел ее и не ждал. В отличие от людей. И потому, миновав частокол бабушкиного терема, едва шагнув навстречу незнакомцам, Василиса улыбнулась, как умела — очаровательно. Иначе было нельзя, иначе можно было пропасть, раствориться, исчезнуть и больше не вернуться. А вот Кащей не улыбался, даже не пытался, и не чувствовал себя от этого плохо со своими равнодушными холодными глазами. Хотя умел — Василиса точно знала, умел и не утруждал себя улыбкой, а на ее смотрел немного удивленно, непонимающе и равнодушно. Это злило, выводило из себя, заставляло сомневаться, вспоминать и проваливаться по ночам в дурные сны, где в ответ на ее улыбки к ней обращались лишь гримасы ужаса. Это злило, но не настолько, чтобы перестать ему улыбаться, чтобы перестать пытаться вызвать ответную улыбку. Бесполезно. Василиса перестала улыбаться, только когда проводили последний возок со Смеяной, и сил на улыбки больше не осталось. Ни на что не осталось. Так и стояла, глядя вслед подруженьке, не желая возвращаться в опустевший дом, слушать бабушкино ехидство и равнодушное молчание Кащея. И вот тогда он приблизился, разглядывая неподвижное лицо, и тьма легко коснулась спины Василисы, заставив ту вздрогнуть. Это не было болезненно или жутко, просто неожиданно. Но губы Кащея вдруг дрогнули, и едва заметная улыбка ошеломила колдунью. — Извини. Пойдем в дом, бабушка хочет что-то сказать. И отвернулся, не дожидаясь, когда она ответит на улыбку, не гадая, послушается ли она его. Под ногами захлюпало сильнее, а позже зачавкал-зашуршал прошлогодний полусгнивший камыш, улегшийся кольцом вокруг небольшого округлого озерца. На шорох из воды высунулась сонная русалка, отчаянно зевнула и приблизилась к берегу — верная примета скорого лета. У русалок не было имен, но эту Василиса знала: узкие прорези черных глаз, острое личико, черные длиннющие волосы и бледная, слегка зеленоватая кожа. Русалки не помнили ни имен, ни своей жизни — или делали вид, что не помнили, потому что Василиса не раз убедилась, что память у них отменная. — Василиса… все еще здесь. Я думала, тебя царевич уже с собой забрал. Черные глаза блеснули любопытством, в ледяной воде мелькнули голые ноги. К женщинам русалки не применяли свои чары, но Василиса не могла не признать, что даже едва отошедшая от зимнего сна русалка была прекрасна. Что русалки делали в холода, было загадкой. Бабушка на такие вопросы взрывалась возмущением: «Вот вы беспелюхи, они бок о бок с вами живут, так сами и понаблюдайте, расспросите. Совсем разленились». Лукавила, конечно: русалки готовы были без конца обсуждать людей, но не свою жизнь. Хотя ребята, конечно, наведывались к ним, особенно в первый год. Бабушка не запрещала, только мерзко подхихикивала, когда уныло икающий, мокрый с головы до ног, облепленный водорослями и измазанный илом Радослав возвращался из леса. Смеяна с Марьей первое время возмущались такому бесстыдству, но бабушка быстро их урезонила: «Нехай пробуют свои силы, учатся, глядишь, и ума прибавится за живыми ухаживать. А то ж вы дурные: вас обидишь, вы рыдать в горнице тайком будете, а эти красавицы, чуть что не по ним, мигом в воду утащат и защекочут до полусмерти». — Так что, Василиса? — поторопила русалка. — Так и таскается к тебе царевич, али от ворот поворот дала? — Он до ворот и не доходил, чтобы поворачивать, — ответила наконец колдунья и присела на лежащее на берегу дерево. Зимой были крепкие ветра, и лешие не то не успели убрать поваленный ствол, не то водяной попросил оставить для русалок и их гостей. Будут лунными ночами на него усаживаться, волосы, под воду спускающиеся, гребнем из человечьих костей расчесывать. В первую встречу эти черные волосы, нездешние черты русалки поразили ее. Кем она была раньше? Степнячкой, это бесспорно, но как попала в их края? В плен ли ее захватили, замуж ли силой отдали? Полонянка, не смирившаяся со своей участью, предпочевшая смерть бесчестью? Говорила русалка чисто, без запинки, и увидев, в каком состоянии возвращалась Василиса после встреч с Кащеем, зубоскалила: «С рыжим торгу не води, с черным в лес не ходи!» Дело было не в Кащее, а в силе его, лесу этом, неимоверно уставшем, выросшем на крови и костях старой битвы. Нашли где сражаться — у речки Смородины, самой границы. Сила кащеева отдавалась тошнотой и запахом гнили во рту, заставляла вспомнить, что и сама она однажды уйдет в эту землю без следа и памяти. Если чему и научила ее эта сила, так это тому, что по родине кости не плачут, только живые. Вот и русалки дома своего не помнили, хочешь — сочувствуй, хочешь — завидуй. — Эй, что у тебя приключилось? Русалка любопытно склонила голову набок, глядя на расстроенную девушку. Василиса, удивленная самим появлением водяной девы перед ней, мигом улыбнулась, безмолвно уверяя, что все хорошо. — Здравствуй. Все… покойно. А ведь на дне этого озера тоже наверняка горы костей, в проржавевших доспехах, с ненужными мечами, облепленные илом… Василиса сбледнула еще сильнее и глубоко вдохнула. «Мир полон смерти, Василиса, — тихо сказал Кащей, когда она впервые заглянула вниз, — и твой лес не исключение». — По твоему лицу не скажешь, — настойчиво продолжала русалка, чуть надув губки. Василиса снова выдавила улыбку и отвернулась от озера. Да, лес полон смерти, но какой-то закономерной, правильной, не то что людская. Тоненькая беловолосая девочка встала перед глазами, и Василиса зажмурилась. — Все хорошо. И сразу взвизгнула от ледяных брызг, пущенных ей в спину. — Какие же вы высокомерные, живые! — прошипела русалка. — Все вы нас глупее себя мните. А ведь мы видели смертушку, мы прошли ее. Мы мудрее вас. Вы же… пока за дверь не заглянете, все нос дерете. Должно быть, это холодная вода привела ее в чувство, потому что Василиса спросила: — Ты про Кащея? — Кащей, бабушка — не все ли тебе равно? Вы и мизинца их не стоите. И русалка занырнула в озеро, на прощание еще раз ударив хвостом по воде. Водный народ столь же обидчив, сколь и падок на красивые вещицы, а потому бусами да лентами Василиса выторговала прощение, подарками, но и правдой, потому что на меньшее русалка не была согласна. Пусть самую истину смогла вымолвить намного позднее. Дождь выродился в мелкую морось, в редких прорехах туч проглянуло бледное неуверенное небо. — Вот и славно, — бубнила русалка, присев рядышком на ствол. — Хотя мы уже придумали, как бы Кащея утешали. — Утешали? — не поняла Василиса. На обнаженную русалку было холодно смотреть, но колдунья не отводила взгляда, ожидая ответа. Водяная дева же лишь закрыла глаза и подставила лицо заканчивающемуся дождю. — О, ну ты-то и не думала о таком никогда, верно? — лукаво улыбнулась русалка, по-прежнему с закрытыми глазами. — Это тебя все молодцы утешать, ублажать да радовать должны, а от тебя что они получат? — Ничего такого они мне не должны! — возмутилась Василиса. — Ты же не можешь без того, чтобы хоть кто-то мимо тебя равнодушным прошел, нужно, чтобы все восхищались, дивились, хвалили… — Вовсе нет. — Вовсе да, — мурлыкнула русалка. — Давно ты хоть кому-то доброе слово говорила? Василиса не могла сказать, что упрек совсем беспричинный, но слышать его от того, кто сам не отличался вежливостью… — Да и сейчас наверняка кручинишься, что тебе что-то не так молвили, не права я разве? Василиса помолчала, глядя то под ноги в зеленые стрелы народившегося камыша, то на свои бледные руки. Вокруг тихо шумел лес, напрашиваясь на ласку, праздновал первую весеннюю грозу. — Не потому. Я… я все не могу понять кое-что, — она подбирала слова осторожно, будто ступала по битому стеклу. — Про смерть. И силу. Меня будто бы отправили сюда не за то, что я сделала, а за то, как. Здесь же мертвых больше, чем живых, разве могу я здесь научиться, что не вправе один человек убивать другого? А если вправе, то, значит, ничего я такого не сделала. И они — тоже. Василиса мигом пожалела о сказанном, едва договорила. Мнилось, что русалка издевательски рассмеется и махнет хвостом, окатит водой, как сделала однажды. Но она только сказала тихо: — Не грешно, что дано, а что силою взято, то не свято. Так говорят. Тебе бы с Кащеем о силе поговорить, он давно об этом размышляет. Василиса удивленно посмотрела на русалку, которая сейчас казалась намного юнее и несчастнее, чем обычно. — А что до того, есть право, нет права — тут скажу, пожалуй. В лесу лес не ровен, в миру — люди. И некоторых убрать с земли — не такой уж великий грех. А если тебе кажется иначе — ну что же, из вины шубу не шить, искупай, как можешь, авось и сможешь однажды спокойно людям в глаза смотреть. Сама она смотрела и правда спокойно, без сомнений и страха, что так свойственны живым. А Василиса как-то отчетливо осознала и влажность дерева под собой, и холод в промокших ботинках, и зябкость воздуха. Она поежилась, стягивая на груди душегрею. Почему-то только теперь Василиса поверила, что Кащей и вправду общался с русалками, и водный люд любил его не просто как внука морского царя. Он держал себя с ними не так, как все они, мнившие себя… А кем они в самом деле мнили себя? Почему обходили это озеро за версту и не считали водяных дев кем-то большим, чем соблазнительницами да искусительницами? А сейчас, пожалуй, поздно было уже доискиваться до правды, к тому же такой неприглядной. — Прости. Слово тоже было зябким и неуютным, непривычным на устах, каким-то возвратчивым, потому что разливалось не только в воздухе, но и внутри, умащивалось в груди уютным клубком. Русалка только хмыкнула, перекинув черные волосы за плечо, и сказала: — Иди уже, захвораешь. Да и он волноваться будет. Василиса хотела возразить, что колдуны редко болеют, но русалка, в своей манере не прощаться, уже соскользнула с поваленного дерева обратно в воду и скрылась без следа. Пора было возвращаться в терем, убрать, приготовить обед самой, отложив в сторону скатерть-самобранку. Разбудить к вечеру Кащея. И договорить. Как сразу сделать надобно было, а не сбегать. Когда терем показался среди деревьев, на плечо деловито уселась божья коровка, усеянная прозрачными каплями воды. Непосильная, казалось бы, ноша для маленького черно-красного тельца, но несла она ее с неизбывным достоинством, маршируя по рукаву вниз, к ладони. Василиса улыбнулась непривычно тихой улыбкой, глядя на ее шествие. — Ты молодец. Жестоко просить тебя не приносить горелый хлеб… — тихонько прошептала ей колдунья. — Но мне и не нужно хлеба. Мне нужно… Лес почувствовал чужаков на подходе, и присутствие их было вовсе не так неназойливо, как того же Ивана — на случайных путников лес смотрел вполглаза. Сейчас же лес вспрянул, стряхивая зеркальную дремоту с каплями дождя. И Василиса вскинулась вместе с ним, сорвалась на бег. Вперед, к дому, пока не стало поздно.